Глава 30. Октябрь

Осень сорок первого — это не просто дожди и грязь. Это ещё и надежда, которая теплится, несмотря ни на что.

Октябрь пришёл с холодами и дождями.

Грунтовые полосы ногинского аэродрома развезло так, что техники проклинали всё на свете, вытаскивая застрявшие «Ишачки» из грязи. Небо затянуло низкими облаками, видимость упала, и летать приходилось почти вслепую, ориентируясь по приборам и редким разрывам в тучах. Но вылеты не прекращались.

Фронт приближался.

Немцы рвались к Москве. Пали Вязьма и Брянск, несколько советских армий оказались в окружении. Сводки приходили одна страшнее другой, и по вечерам пилоты собирались у репродуктора, слушая голос Левитана. Скиф не ходил к репродуктору. Он знал, что скажет диктор. Знал, что будет дальше. Но ему было не легче от этого знания — скорее наоборот.

Полк воевал уже третью неделю.

За это время он поднялся в воздух больше двадцати раз. Штурмовки колонн, прикрытие переправ, перехват бомбардировщиков. Потери росли, но и опыт — тоже. Сержанты, ещё в сентябре дрожавшие при слове «мессер», теперь летали уверенно. Некоторые даже открыли боевой счёт. Нестеров, тот самый молодой сержант из первого боя, сбил уже три машины и ходил в любимчиках у Рябова.

Скиф и сам летал почти каждый день. Его «Ишачок» теперь нёс на борту пятнадцать звёздочек — пятнадцать подтверждённых побед. Соколов, глядя на них, только качал головой: «Скоро весь борт изрисуете, командир».

Но командир думал не о звёздочках. Он думал о людях.

О Рябове, который после потери своего первого ведомого стал ещё собраннее. О Ерёменко, который постепенно преодолевал страх и уже не бледнел перед вылетом. О Гридневе, чья эскадрилья наконец получила машины и теперь проходила ускоренный курс обучения. О Нестерове и других сержантах, которые взрослели на глазах.

Война меняла всех. И его самого — тоже.

--

В середине октября полк получил приказ: перебазироваться ближе к фронту, на аэродром под Кубинкой. Немцы подходили к Москве, и авиацию стягивали для решающего удара.

Скиф собрал командиров эскадрилий в штабе.

— Завтра на рассвете — перелёт в Кубинку. Машины готовить к зиме: техникам приказано утеплить движки. Горючего взять с запасом — на новом месте может не быть.

— Кубинка — это же совсем рядом с Москвой, — заметил Рябов.

— Сорок километров от линии фронта. Будем работать прямо над передовой.

— Значит, жарко будет.

— Будет, — подтвердил Скиф. — Но и мы уже не те, что в сентябре.

Рябов усмехнулся.

— Это точно.

— Тогда готовьте людей. Вылет в шесть утра.

--

Вечером Скиф написал письмо.

Он сидел в своей землянке, при свете керосиновой лампы, и выводил строки на тетрадном листке. Писал Наде — той женщине, которую никогда не видел, но которой был обязан жизнью. Вернее, не жизнью — памятью. Памятью о настоящем Степанове, чьё место он занял.

«Надя, родная. У нас всё нормально. Воюем. Холодает, но мы держимся. Леночке передай, что папа её помнит и любит. Возвращайтесь скорее из эвакуации. После войны всё наладится. Обязательно наладится. Твой Женя».

Он перечитал написанное. Слова были чужие, но чувства — настоящие. Он действительно хотел, чтобы у Нади и Леночки всё наладилось. Хотел, чтобы они дожили до Победы. Хотел, чтобы маленькая девочка, которая называет его папой, никогда не узнала, что её настоящий отец погиб в первый день войны.

— Командир, не спите? — в землянку заглянул Соколов.

— Не сплю. Письмо пишу.

— Это хорошо. Письма — они душу греют. И тем, кто пишет, и тем, кто читает.

— Ты своим пишешь?

— Пишу. Жена в Горьком, дочка там же. Ждут.

Соколов присел на край нар, достал кисет.

— Я вот что хотел спросить, товарищ майор. Мы завтра в Кубинку. Это уже под Москвой. Говорят, там немцы вот-вот прорвутся.

— Говорят.

— А вы как думаете? Удержат Москву?

Скиф посмотрел на старого техника. Тот задал вопрос, который волновал всех. Удержат ли Москву? В его времени ответ был известен. Но здесь, в октябре сорок первого, никто этого не знал.

— Удержат, — сказал он. — Обязательно удержат.

— Вы так уверенно говорите. Как будто знаете.

— Знаю, — сказал Скиф.

Соколов затянулся, выпустил дым.

— Ну, если вы знаете — тогда я спокоен. Пойду движки проверю. Завтра рано вставать.

— Иди.

Техник ушёл. Скиф остался один. Он дописал письмо, сложил его треугольником, надписал адрес. Потом лёг на нары и уставился в темноту.

Завтра — Кубинка. Завтра — новый бой.

--

Перелёт прошёл без происшествий.

Кубинка встретила полк осенней слякотью и низким небом. Аэродром был большой, хорошо оборудованный, но переполненный: здесь базировались сразу несколько полков, и места на стоянках едва хватало. Скиф едва нашёл пятачок для своих машин, но утряс вопрос с комендантом — помогло звание майора и репутация, которая уже бежала впереди него.

Едва разместились, как пришёл приказ: завтра — штурмовка танковой колонны под Наро-Фоминском.

Скиф собрал пилотов у штаба. Три эскадрильи — двадцать семь машин, включая пополнение. Полк вырос и заматерел. Рябов, Ерёменко и Гриднев стояли впереди, ожидая приказа.

— Значит, так, товарищи командиры. Завтра на рассвете — вылет. Задача: танковая колонна на марше. Прикрытие — «мессеры», ориентировочно звено. Бить по головным и замыкающим машинам. Обычная тактика. Вопросы?

— Разрешите, товарищ майор? — подал голос Гриднев.

— Разрешаю.

— Это будет первый бой для моей эскадрильи. Пилоты ещё сырые. Может, мне взять только опытных?

— Берите всех. Но держите их на втором заходе. Первый сделают Рябов и Ерёменко, вы — добьёте.

— Есть.

— Тогда по машинам. Вылет в шесть.

--

На рассвете следующего дня двадцать семь «Ишачков» поднялись в небо.

Шли на юго-запад, к Наро-Фоминску. Внизу проплывали леса, уже тронутые осенней желтизной, поля, деревни. Где-то там, на земле, шли бои — Скиф видел вспышки разрывов и дым пожаров.

Приёмник ожил:

— Седьмой, я — База. Видим цель. Танковая колонна движется по Варшавскому шоссе. До полка, с пехотой на бронетранспортёрах. Прикрытие — четыре «мессера» на высоте.

— Понял, База. Работаем.

Скиф качнул крыльями — сигнал «внимание». Строй подтянулся.

Колонну он увидел за несколько километров. Она ползла по шоссе, как серо-зелёная змея, — танки, грузовики, тягачи с пушками. Немцы торопились к Москве.

— Первая эскадрилья — на головные! Вторая — на хвост! Третья — добивать!

«Ишачки» посыпались вниз.

Рябов ударил первым. Его пара прошила головной танк, и тот задымил, перегородив дорогу. Ерёменко зашёл на хвост колонны, поджёг бензовоз. Гриднев, державший свою эскадрилью чуть выше, повёл её на второй заход.

И тут появились «мессеры».

Четыре машины вывалились из облаков и зашли со стороны солнца. Одна пара атаковала эскадрилью Рябова, вторая — Ерёменко.

— Гриднев, прикрой! — скомандовал Скиф.

— Прикрываю!

Третья эскадрилья, ещё не успевшая отработать по колонне, развернулась на «мессеров». Гриднев повёл своих пилотов в лобовую — неумело, но отчаянно. Один «мессер» дрогнул, отвернул. Второй проскочил и попытался сесть на хвост молодому сержанту, но Гриднев прикрыл его, дав очередь по немцу.

Скиф зашёл со стороны солнца и ударил по ведущему «мессеру». Очередь прошила фюзеляж, немец задымил и пошёл вниз. Второй отвернул и скрылся в облаках.

— Уходим! — скомандовал Скиф. — Всем отход!

Колонна горела. Танки стояли, перегородив шоссе. «Мессеры» ушли. Полк развернулся и взял курс на Кубинку.

--

На земле Скиф выбрался из кабины и пошёл к штабу. На душе было странно: бой прошёл удачно, потери — минимальные, но что-то не давало покоя.

У штаба его ждал Соколов.

— Товарищ майор, вам письмо. Из Серпухова.

Скиф взял конверт. Почерк был знакомый — Лида. Он развернул листок.

«Дорогой Евгений Викторович. У нас всё хорошо. Саша преподаёт, я работаю в санчасти. Раненых много, но мы справляемся. Слышали, что ваш полк воюет под Кубинкой. Мы молимся за вас. Возвращайтесь живым. Лида и Саша».

Он перечитал письмо дважды. Потом аккуратно сложил и убрал в карман гимнастёрки. Рядом с картой, которую хранил с первого дня, и письмом от Нади.

Теперь у него было три письма. Три якоря. Три причины возвращаться.

— Хорошие новости? — спросил Соколов.

— Хорошие. Друзья пишут.

— Это правильно. Друзья — они и есть самое главное.

Скиф кивнул. Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен сидели на крыльце санчасти и смотрели на звёзды. Где-то ещё дальше, в тылу, Надя и Леночка перечитывали его письмо. А здесь, в Кубинке, полк готовился к новому бою.

Война продолжалась. И он в ней — пока жив. Пока нужен. Пока может учить, сбивать, вести за собой.

Впереди была Москва. И решающий бой за неё.