Глава 25. Сентябрь

Война не спрашивает, готов ли ты к осени. Она просто красит листву в цвет крови и движется дальше.

Сентябрь пришёл с холодами.

Утренние туманы над Вязьмой стали гуще, трава по утрам серебрилась инеем, а небо, ещё недавно ярко-голубое, затянуло низкими серыми облаками. Лётная погода портилась, но вылеты не прекращались. Фронт под Смоленском стабилизировался, однако немцы накапливали силы для нового броска. Разведка докладывала: танковые дивизии перебрасываются к Рославлю и Ярцево, готовится наступление на Москву.

Учебный центр работал на пределе.

За неполный месяц через него прошло больше сотни пилотов. Три выпуска — три группы, обученных тактике пар, вертикальному манёвру и штурмовке на бреющем. Курсанты разъезжались по полкам, и оттуда уже приходили первые отзывы: те, кто прошёл школу Седьмого, держались в бою дольше, сбивали чаще, гибли реже. Новиков, получив сводки, прислал короткую телеграмму: «Продолжать. Темпы не снижать».

Скиф читал её, стоя у ангара, и усмехался. Темпы не снижать. Как будто он собирался.

— Товарищ капитан! — окликнул его знакомый голос.

Он обернулся. К нему шёл Гасанов — теперь уже не сержант, а младший лейтенант. После десятого сбитого ему присвоили звание досрочно, и он носил новые петлицы с нескрываемой гордостью.

— Четвёртая группа прибыла. Двадцать пять человек. В основном сержанты, но есть несколько старшин и один лейтенант.

— Лейтенант? Откуда?

— Из госпиталя. После ранения. Говорит, уже летал на И-16, хочет восстановиться.

— Фамилия?

— Не назвался. Стоит у штаба, ждёт вас.

Скиф кивнул и направился к штабу. Новенький лейтенант — это всегда интересно. Опытный пилот, да ещё после госпиталя, — такой человек на вес золота.

У штаба, в окружении новоприбывших сержантов с чемоданчиками, стоял человек в выгоревшей гимнастёрке с пустым левым рукавом, засунутым за ремень. Он был худ, с глубокими морщинами у глаз и седыми висками, хотя на вид ему было не больше тридцати. Увидев Скифа, он вытянулся.

— Лейтенант Куронен. Александр Куронен. Прибыл для прохождения службы.

Скиф замер.

Куронен. Александр Куронен. Тот самый. Жених Лиды. Пропавший без вести под Шкловом. Тот, кого она ждала все эти недели.

— Куронен? — переспросил он.

— Так точно. Был сбит в июле под Шкловом. Выпрыгнул с парашютом, приземлился на территории, занятой противником. Две недели выходил к своим через леса. Потом — госпиталь, ампутация руки. Теперь вот — вернулся в строй.

— Но как же вы летать собираетесь? — вырвалось у Гасанова. — Без руки?

Куронен спокойно посмотрел на него.

— Я не летать. Я учить. В госпитале сказали, тут учебный центр. Мне сказали — нужен инструктор по тактике. Я воевал с первого дня, у меня четыре сбитых лично и два в группе. Опыт есть.

Скиф молчал. Перед ним стоял человек, которого он мысленно уже похоронил. Человек, которого ждала Лида. Ждала, перечитывая по вечерам его письмо. Ждала, веря до последнего.

И он вернулся.

— Вы знаете, что в санчасти работает медсестра Лида Акимова? — спросил Скиф.

Куронен вздрогнул. На его осунувшемся лице отразилась целая гамма чувств — удивление, надежда, страх.

— Лида? Она здесь?

— Здесь. Прибыла с госпиталем из Могилёва. Работает в санчасти, на восточной окраине.

— Я… я не знал. Я думал, она ещё там, в тылу. — Он замолчал, потом тихо добавил: — Я не писал ей. После госпиталя. Не хотел, чтобы видела меня… таким.

Скиф посмотрел на пустой рукав.

— Она ждала вас, лейтенант. Каждый день. Каждую сводку проверяла. Письмо ваше перечитывала. Она не переставала верить.

Куронен отвернулся. Плечи его дрогнули. Когда он снова заговорил, голос был хриплым:

— Где санчасть?

— Идите прямо по дороге, до бывшего школьного интерната. Там увидите.

— Разрешите идти?

— Идите.

Куронен, не оглядываясь, зашагал по пыльной дороге. Скиф смотрел ему вслед. Гасанов, стоявший рядом, тихо спросил:

— Это тот самый? О котором вы спрашивали?

— Тот самый.

— Значит, она дождалась.

— Дождалась, — повторил Скиф.

На душе было странно. Он должен был радоваться — за Лиду, за Куронена, за то, что война иногда всё-таки возвращает людей. И он радовался. Но где-то глубоко внутри шевельнулась и другая, тёмная мысль: теперь всё. Теперь она окончательно не его. Впрочем, она и не была его никогда. Он знал это с самого начала.

Он встряхнул головой и повернулся к Гасанову.

— Идём. У нас группа не разобрана.

--

Вечером он, как обычно, пошёл в санчасть.

На крыльце старого интерната горел фонарь. Под ним, на деревянных ступенях, сидели двое. Лида — в своём неизменном белом халате, с распущенными волосами, выбившимися из-под косынки. И Куронен — с пустым рукавом, засунутым за ремень, но с таким лицом, будто он только что заново родился.

Они держались за руки.

Увидев Скифа, Лида вскочила. Глаза её сияли — он никогда не видел её такой счастливой. Она подбежала к нему, схватила за руку.

— Капитан! Вы видели? Саша вернулся! Вы были правы — пропавший без вести не значит погибший!

— Я видел, — сказал Скиф. — Поздравляю.

— Спасибо вам! — она вдруг обняла его, коротко и крепко. — Вы не представляете, что вы для нас сделали.

— Я ничего не делал. Это он сам.

— Вы проверяли сводки. Вы говорили мне не терять надежду. Вы… — она замолчала, подыскивая слова. — Вы были рядом, когда мне было трудно. Я этого никогда не забуду.

Куронен подошёл и встал рядом с Лидой. Он был на голову выше её, и пустой рукав немного покачивался от ветра.

— Товарищ капитан. Лида рассказала мне. Спасибо вам. За всё.

— Служите, лейтенант, — ответил Скиф. — Вы нужны учебному центру. Будете вести тактику.

— Есть.

Скиф ещё раз посмотрел на них. Они стояли рядом — уставший, израненный лётчик и сероглазая медсестра, которая ждала его, несмотря ни на что. Два человека, которых война разлучила и снова свела. И он вдруг понял, что не завидует. Не жалеет. Только радуется. Искренне, светло, как радуются за близких.

— Я пойду, — сказал он. — У вас, наверное, много разговоров.

— Заходите завтра, — сказала Лида. — Я заварю чай. С мятой.

— Зайду. Обязательно.

Он повернулся и пошёл прочь. За спиной скрипнули ступеньки — Лида и Куронен снова сели рядом и заговорили тихо, негромко, о чём-то своём.

Он шёл и улыбался. Война отняла у него всё, но оставила ему это — возможность видеть, как возвращаются те, кого уже не ждали. И этого было достаточно.

--

На следующий день Куронен приступил к занятиям.

Он оказался прирождённым преподавателем. Его лекции по тактике были жёсткими, конкретными, без лишних слов. Он чертил на доске схемы, разбирал реальные бои, показывал ошибки — свои и чужие. Курсанты слушали его, затаив дыхание. Однорукий лётчик с четырьмя сбитыми и опытом выживания в тылу врага вызывал у них больше уважения, чем любой устав.

Скиф наблюдал за ним сбоку и думал: вот оно, пополнение, которого так не хватало. Не просто пилот — учитель.

В конце сентября пришёл приказ: учебный центр эвакуировать дальше в тыл. Немцы подтягивали резервы к Вязьме, город готовился к обороне. Савельев вызвал Скифа в штаб и коротко объявил:

— Собирайтесь. Переезжаете в Серпухов. Там уже подготовлена база.

— Когда?

— Завтра.

— Успеем.

— Успевайте.

На рассвете колонна машин — учебные самолёты, грузовики с техниками и курсантами, санитарные полуторки — вытянулась по дороге на восток. Лида ехала в одной из санитарных машин, Куронен сидел рядом с ней. Скиф вёл группу в воздухе, прикрывая колонну с высоты.

Под крылом проплывали леса, уже тронутые первой желтизной, поля, деревни. Война откатывалась на восток, и они отступали вместе с ней. Но теперь это было не бегство. Это был манёвр. Они сохраняли силы для будущих боёв.

Скиф думал о том, что ждёт их в Серпухове. Новый аэродром, новые курсанты, новые вылеты. И где-то там, впереди, — битва за Москву, о которой он знал больше, чем кто-либо в этом времени. Он знал, что немцы будут стоять у стен столицы. Знал, что будет контрнаступление. Знал, что война продлится ещё три года.

Но он знал и другое: теперь у него есть люди, которые пойдут за ним до конца. Логинов, Воронов, Гасанов, Рыжиков, Самохин, Зацепин. И те, кто придёт позже.

Он посмотрел вниз, на колонну. Там, в одной из машин, ехали Лида и Куронен. Два человека, которые нашли друг друга посреди ада. И он, Скиф, был частью этой истории. Пусть и не так, как ему когда-то мечталось. Но всё равно — частью.

Впереди показались дымы — Серпухов. Новая глава войны. Новая надежда.

Он качнул крыльями и повёл группу на посадку. Война продолжалась. И он в ней — пока жив. Пока нужен. Пока может учить, сбивать, вести за собой.