Запах подвальных складов главного ремонтного цеха завода Кольцовых был до боли, до сладостной дрожи в сердце знаком Кириллу Андреевичу. Так пахло везде, от Калининграда до Владивостока, в любом мало-мальски солидном советском промышленном узле: застарелое, потемневшее от времени машинное масло, едкий консервационный солидол, сухая ржавчина, мышиный помет и сырая, холодная бетонная пыль. Пожилой мастер литейки, старик Михей, уныло волочил ноги следом, держа в руке чадящий масляный светильник.

— Сюда, батюшка Кирилл Андреевич, сюда гляди, — глухо шамкал старик, указывая костлявым пальцем на тяжелые, обитые полосовым железом дубовые сундуки, заваленные сверху какими-то драными мешками и колотыми деревянными моделями для литья. — Тут покойный барин Владимир Михайлович, да и родитель его, барин Михаил Петрович, земля им пухом обоим, складывали инструмент заграничный, столичный. Кое-что еще от дедов осталось, да только кто ж в нем сейчас разберется? Нынче всё больше рунами да заговорами мастера контуры меряют… А железо — что железо? Оно без магии мертвое.

Кирилл не слушал ворчание старика. Он уже стоял на коленях перед ближайшим сундуком, яростно сдирая грязную рогожу. Петли сундука со страшным, надрывным скрипом поддались, и в тусклом свете масляного рожка инженеру открылось истинное, неподдельное сокровище.

— Мать моя пресвятая гидродинамика… — благоговейно прошептал Кирилл, бережно вытягивая из деревянного паза, выстланного полуистлевшим зеленым сукном, массивный, тяжелый прибор из полированной латуни и вороненой стали.

Это был штангенциркуль. Настоящий, какой-то допотопный, тяжелый, даже с гравированной шкалой нониуса, выполненной с невероятным, поистине часовым изяществом. Рядом, в глубоких ячейках, покоились микрометры со стальными матовыми дугами, тяжелые поверочные угольники, лекальные линейки трехгранного сечения и даже пара индикаторов часового типа с тусклыми стеклянными циферблатами, на которых красовались клейма «Товарищество путиловских заводов» и «Экспортная мануфактура Круппа, Эссен». На инструментах не было ни одной защитной руны, ни единого техномагического кристалла — это была чистая, незамутненная, высокоточная механика их девятнадцатого столетия.

Кирилл аккуратно прижал холодную сталь микрометра к щеке, чувствуя, как к горлу подступает комок душевного трепета. В этот момент он готов был расцеловать и этого глухого старика, и покойного барина, который потратил кучу золота на эти «игрушки» и всех тех по чьей вине это здесь оказалось.

«Господи, спасибо тебе за то, что я инженер, — истошно выло внутри его сознания. — Спасибо за то, что на Конаковском заводе нас, молодых специалистов, старые мастера драли как сидоровых коз за каждую сотку миллиметра! За то, что заставляли сдавать техминимум по всем смежным специальностям! За то, что я могу сам, своими руками, встать и за токарный, и за фрезерный, и за карусельный станок!»

В его родном мире эффективные менеджеры в костюмах от Бриони искренне считали, что управлять заводом — это просто двигать стрелочки на графиках в презентациях PowerPoint. Они понятия не имели, как пахнет перегретый резец, под каким углом нужно заправлять сверло для нержавейки и как по звуку определить, что у подшипника полетел сепаратор. Теперь все эти кабинетные умники остались где-то там, за гранью вселенной, а здесь, в полуразрушенном техномагическом мире, остался он — Кирилл Андреевич, инженер первой категории. Человек, способный починить атомную станцию при помощи лома, матерного слова и куска проволоки.

— Михей! — Кирилл резко вскочил, бережно прижимая к груди коробку со штангенциркулем. — Настасью Львовну ко мне в центральный зал. Еремея пусть тоже тащит. И найди мне на складе чистую ветошь, канистру с керосином и побольше… слышишь, как можно больше сухой, чистой хлопчатобумажной ткани. Ткань нужна плотная, как брезент, или хотя бы как старые простыни. Быстро! Время пошло, у нас реактор стынет!

Через час центральный машинный зал превратился в подобие операционной палаты, где в роли пациента выступал огромный, запущенный котел родового реактора «Медвежье сердце».

Кирилл работал как заведенный. Сняв рубаху и оставшись в одной нательной майке, он, весь измазанный черным мазутом и серой накипью, ловко орудовал тяжелым разводным ключом, который отыскался на складе. Каждое движение инженера было выверено десятилетиями практики: он не дергал закисшие болты со всей дури, а аккуратно обстукивал их молотком по периметру, мочил керосином, тихонько матерился на правильной, резонансной частоте, и старые, прикипевшие гайки сдавались одна за другой.

Настасья Львовна сидела неподалеку на перевернутом деревянном ящике. Она послушно держала в руках чертежи усадебных коммуникаций, которые смогла отыскать в кабинете мужа, разные чертежи допытые старыми шпионами, и с каждым часом её взгляд становился всё более растерянным, диким и подозрительным.

Она привыкла, что дворяне её круга — даже те, кто занимался промышленностью — руководили процессом исключительно свысока. Они вызывали мастеров, отдавали приказы через приказчиков, хмурили брови и требовали «подать пар» или «увеличить плавку», подкрепляя свои требования пассами рук и вливанием сырой маны в распределительные щиты. Если станок ломался, они вызывали сертифицированного мага-механика из губернского центра за бешеные деньги, и тот три дня чертил вокруг агрегата защитные круги и пел псалмы.

А этот… её новый «муж» действовал совершенно иначе. Он не пел псалмов. Он залез по пояс внутрь распределительного коллектора, выковыривая оттуда куски слежавшейся, окаменевшей извести обычной стальной стамеской.

— Кирилл… — тихо, нерешительно позвала она, когда инженер с громким кряхтением вылез наружу, вытирая пот со лбу грязным предплечьем, на котором тускло поблескивала родовая печать. — Скажи мне… а где ты научился так… так обращаться с железом? Мой покойный супруг Владимир Михайлович… он, конечно, знал устройство реактора, но если нужно было менять прокладки фланцев, он всегда вызывал артель немецких мастеров из Екатеринбурга. Он говорил, что благородному боярину негоже копаться в шлаке и золе, это разрушает внутренний мана-контур и оскверняет дворянскую кровь.

Кирилл остановился, уперся руками в бока и посмотрел на девушку со злой, усталой усмешкой:

— Твой Владимир Михайлович, Настасья Львовна, судя по всему, был знатным теоретиком и любителем красивой жизни. А в моем… э-э… в моей родной губернии нас учили просто: если ты сам не знаешь, как устроен твой станок до последнего винтика, любой пьяный слесарь разведет тебя как лоха на первом же ремонте, и завод встанет. Оскверняет кровь, говоришь? А сидеть без света, без тепла и ждать, пока граф Воронцов придет и выжжет твою усадьбу големами — это кровь не оскверняет?

Инженер повернулся к реактору и постучал ключом по массивному чугунному фланцу:

— Гляди сюда, Настасья. Вот эта деталь называется главным обратным клапаном питательной воды. Твои хваленые демидовские мастера сделали его из латуни низкого качества с колоссальным содержанием свинца. Под воздействием перегретого пара и вашей этой… мана-радиации, металл размяк и поплыл. Клапан просто заклинило в промежуточном положении. Вода из контура уходила, реактор работал всухую, грелся как сумасшедший, а мана-кристалл в центре котла тупо выжигал сам себя, пытаясь продавить заклинившую систему. Чистая термодинамика. Никакого проклятия, никакой магии Пустоши — банальная, преступная халатность и отсутствие регулярного техобслуживания.

Кирилл поднял со стола тяжелый штангенциркуль и аккуратно замерил внутренний диаметр посадочного гнезда клапана:

— Так, сотка в сотку… Эллипс составляет почти три десятых миллиметра. Михей! Тащи сюда шабер и притирочную пасту! Будем вручную выводить зеркало гнезда. Нам нужна идеальная герметичность, иначе вся наша модернизация вылетит в трубу вместе со свистом пара.

К полудню наступил самый ответственный, критический момент ремонта — восстановление изоляционного слоя главного магистрального кабеля, который питал распределительный щит усадьбы и господского дома.

Старая оплетка кабеля, свитая из конского волоса, вымоченного в каком-то алхимическом масле, полностью истлела от времени и влаги. Из-за этого происходила постоянная утечка сырой энергии прямо в земляной пол цеха: фиолетовые искры то и дело проскакивали между кабелем и станинами станков, а свет в доме мигал и гас каждые пять минут, как при тяжелой аварии на подстанции.

— Кирилл Андреевич, матушка, да чем же мы его изолировать-то будем? — Еремей растерянно вертел в руках моток сухой пеньковой веревки. — Ведь мана-ток — он хитрый, он сквозь любую кожу и дерево может пробить, ежели они не заговорены специальным иеромонахом Канцелярии! У нас и лака-то рунного ни капли не осталось, всё Воронцовские ищейки со складов выгребли за долги!

Кирилл хитро прищурился, залез в свой глубокий карман джинсов и извлек оттуда плотный, тяжелый, тугой моток ярко-синего цвета. Это была она. Настоящая, советская, поливинилхлоридная синяя изолента, которую он по чистой случайности прихватил с верстака в своем родном цеху прямо перед тем, как его затянуло в пространственную аномалию. Моток был почти целый, пахнущий родным химкомбинатом и обещающий спасение в любой, даже самой безвыходной технологической ситуации.

— Гляди сюда, молодежь, и учись, пока я живой, — Кирилл бережно отрезал кусок синей ленты своим карманным ножом. — Это, Еремей, величайшее изобретение человеческой мысли. Концентрированный полимер высшего технологического уклада. На этой синей ленте в моем мире держалась половина всей тяжелой промышленности и оборонного комплекса страны. Она не боится ни сырости, ни маны, ни черта лысого.

Инженер подошел к оголенному участку кабеля, где медная жила толщиной в палец была покрыта зловещими зелеными наплывами окислов.

— Настасья, — позвал Кирилл, — мне нужна твоя помощь. Подойди ближе.

Девушка нерешительно встала с ящика и подошла, настороженно глядя на синий моток в его руках.

— Тут темно из-за того что свет моргает постоянно, плохо видно, — Кирилл взял её за тонкую, прохладную ладонь, и Настасья вздрогнула от этого прикосновения, но руку не отняла. — Мне нужно, чтобы ты подсветила мне как можно ближе. Сможешь?

— Я… я попробую, — Настасья закрыла глаза, её бледное лицо осветило маслянистым светом, а на лбу выступили крошечные капли пота от волнения.

Кирилл через секунду аккуратно подвёл руку к главному кабелю, его собственное клеймо на руке слабо отозвалось тусклым фиолетовым светом, и гудящий, трещащий кабель на полу мгновенно затих, его агрессивное свечение свернулось в послушную, тонкую нить.

— Отлично. Держи так, умница, — одобрительно хмыкнул Кирилл и принялся быстро, ловко, с натягом наматывать синюю изоленту на медную жилу, перекрывая каждый виток наполовину, как учили на уроках производственной практики.

Сверху синей ленты Кирилл пустил плотный слой брезентовой ткани, густо промазанной обычной колесной мазью, смешанной со шлаком и порошком активированного угля — получился идеальный, кустарный, но абсолютно надежный экранированный кабель с двойным контуром защиты от пробоя.

— Всё, сбрасываю напряжение, — скомандовал инженер.

Настасья открыла глаза и тяжело выдохнула и задержала дыхание. Она едва не упав на Кирилла от нетерпения. Он подхватил её под локоть, помогая удержать равновесие.

— Господи… — прошептала она, глядя на аккуратный, плотный синий кокон на кабеле. — Контур… контур замкнулся. Мана больше не уходит в землю. Она… она течет строго по жиле, прямо к распределительному щиту. Кирилл… это невероятно. Без единого слова молитвы, без рунных знаков… Просто при помощи этой твоей синей тряпицы? Кто ты такой на самом деле? Откуда у тебя эти знания? Дворяне не умеют так чувствовать металл и энергию… Ты говоришь как ученый, а работаешь как самый искусный кузнец.

Кирилл аккуратно отпустил её руку, поднял с пола свою рубаху и накинул её на плечи, скрывая усталые мышцы и темную, успокоившуюся метку рода:

— Я же тебе сказал, Настасья Львовна. Я — главный инженер. Человек, который заставляет эту вашу абстрактную магию подчиняться жестким, прагматичным законам механики и здравого смысла. Привыкай. Это только начало нашей генеральной реконструкции.

Вечер того же дня застал обитателей усадьбы Кольцовых в большой столовой господского дома.

Впервые за последние три года огромная, хрустальная люстра под потолком не мигала, не трещала и не испускала противный, удушливый запах паленого конского волоса. Она горела ровным, чистым, глубоким и невероятно ярким пурпурным светом. Родовой реактор «Медвежье сердце», вычищенный от накипи, отрегулированный по штангенциркулю и надежно изолированный качественной синей изолентой, работал тихо, ровно и послушно, издавая лишь сытое, едва слышное басовитое урчание глубоко в подвале цеха.

В доме стало тепло. Старинные чугунные батареи, в которые Кирилл лично вогнал свежую порцию очищенной воды через отремонтированный обратный клапан, приятно грели воздух, выгоняя из углов застарелую подвальную сырость и запах плесени.

Еремей, совершенно счастливый, сидел у порога столовой и аккуратно, чистой ветошью протирал латунные детали на штуцере Настасьи Львовны. Сама хозяйка дома сидела за столом, обложившись старыми чертежами и спецификациями воронцовских големов, но её взгляд то и дело косился на Кирилла.

Инженер сидел напротив, лениво прихлебывая горячий чай из тяжелой серебряной кружки. Перед ним лежал чистый лист бумаги, на котором уже были набросаны первые эскизы будущего гироскопического стабилизатора контура — его главного козыря в предстоящей войне с графом Воронцовым.

«Ну что, первый этап антикризисного управления завершен успешно, — думал Кирилл, глядя на ровный свет люстры. — Производственные мощности запущен, хоть пока и на минимальном режиме, энергоснабжение стабилизировано, кадровый костяк из деда Михея и Еремея сформирован. Теперь можно приступать к опытно-конструкторским работам. Посмотрим, из какого теста сделаны эти ваши воронцовские боевые машины. Сопромат — он и в Африке сопромат, и никакая магия не спасет голема, если у него неправильно рассчитан центр тяжести и прочность коленных шарниров».

В этот момент Настасья медленно отложила в сторону чертеж тяжелого штурмового голема серии «Волк-3» и тихо, с легкой, робкой улыбкой произнесла:

— Кирилл Андреевич… Спасибо тебе. Свет… свет больше не мигает. В доме впервые за много лет стало тепло по-настоящему. Мой отец всегда говорил, что у каждого рода есть свой ангел-хранитель, который приходит в самый мрачный час. Я думала, это просто старая сказка… Но глядя на то, как ты сегодня возился в золе и мазуте ради нашего спасения… Я начинаю верить, что Владимир не ошибся, когда отдал печать именно тебе.

Кирилл подавился чаем, закашлялся, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на девушку со своей неизменной, лукавой инженерной усмешкой:

— Ну, насчет ангела-хранителя ты, положим, загнула, Настасья Львовна. Ангелы — они чистые, в белых одеждах и с крыльями. А я — обычный технарь, прокопченный литейным дымом и вооруженный штангенциркулем. Но за доброе слово — спасибо. Принимаю к сведению в качестве устной благодарности от трудового коллектива. А теперь давай сюда спецификации «Волка-3». Пора посмотреть, где у этого графского песика зарыта главная техническая уязвимость.

Ремонт на коленке был официально и успешно завершен. Впереди Кольцовых ждала большая, серьезная работа по созданию принципиально нового оружия, но первый, самый важный шаг на пути к технологическому триумфу был уже сделан. Род Кольцовых официально вернулся в промышленную игру, и мигающий свет старой эпохи навстречу новой, инженерной заре больше не угрожал его будущему.