Особый броневагонный поезд оставил Кирилла и его нового спутника на глухом полустанке «Кольцово-Заводское» глубокой, черной ночью. Состав даже не затормозил как следует — лишь сбавил ход до пешеходного, со скрежетом и визгом притерев тормозные колодки к многопудовым стальным дискам, выплюнул двух пассажиров на мокрый, прогнивший деревянный настил и тут же умчался дальше на запад, сердито отдуваясь сиреневым дымом и обсыпая ночную тьму фиолетовыми искрами.

До родовой усадьбы Кольцовых добирались больше двух часов, наняв у пристанционного смотрителя полуживую, но дешёвую паровую телегу. Этот агрегат всю дорогу натужно кашлял, плевался во все стороны раскаленной накипью, истекал черным мазутом и то и дело грозил взорвать свой ветхий котел прямо под седоками, если давление в допотопных медных трубках превышало хоть какую-то допустимую норму. Кирилл сидел на жесткой деревянной лавке, ухватившись за склизкий, пахнущий машинным маслом борт, и внимательно вглядывался в наплывающую темноту.

То, что открывалось его взору по мере приближения к родовому гнезду, меньше всего походило на роскошное дворянское поместье из исторических романов или учебников. Это была типичная промышленная зона в состоянии глубокого, затяжного и крайне болезненного упадка. Будто он попал на окраину какого-нибудь уральского моногорода в самые мрачные моменты кризиса девяностых, только со странным налетом местной стимпанк-специфики.

Вдоль разбитой грунтовой дороги, изрытой глубокими колеями, высились длинные, приземистые корпуса цехов, сложенные из грубого, местами уже выкрошившегося красного кирпича. Большинство оконных проемов на нижних этажах были наспех заколочены серыми горбылями или затянуты грязной, пропитавшейся олифой парусиной. Высокие фабричные трубы, которые при нормальном режиме работы должны были выдавать проектную мощность и обеспечивать тягу для сотен плавильных печей, стояли холодными, темными обелисками на фоне звездного неба. Из трех труб слабо дымила лишь одна, самая дальняя и приземистая, испуская жидкий, белесый, стелющийся по земле шлейф с резким, едким привкусом тухлых яиц — верный признак того, что местный кочегар от безысходности жег низкосортный, неочищенный бурый уголь с колоссальным содержанием серы.

— Станция регенерации мана-конденсата полностью стоит, — негромко, сказал Еремей, — Накопительные емкости пустые.

— Да тут не просто застой, тут полное консервирование производства без соблюдения элементарных технических регламентов и правил безопасности. За такую халатность на моем заводе главного механика вместе со всей сменой по статье уволили бы в тот же час, — скорее для самого себя, отметил Кирилл, подмечая технические детали своим профессиональным, наметанным взглядом инженера. — И судя по звуку, магистральные вентили покрылись слоем ржавчины и заклинил окончательно.

Телега, сделав последний судорожный, дребезжащий рывок, остановилась у массивных чугунных ворот, которые когда-то, судя по тусклым остаткам позолоты на кованых колосьях, были весьма представительскими и гордыми. Сейчас левая створка ворот сорвалась с верхней петли и уныло вросла в дорожную грязь под углом градусов в тридцать, а правая была намертво зафиксирована тяжелым бревном. За ними, в глубине запущенного, заросшего бурьяном и крапивой парка, проглядывал двухэтажный господский дом с классическими колоннами. Половина левого крыла здания была наспех заделана свежими, даже не ошкуренными сосновыми бревнами — судя по всему, туда не так давно прилетел шальной техномагический снаряд или забрела крупная, агрессивная тварь из Пустоши во время очередного прорыва периметра.

— Приехали, Ваше Сиятельство… — Еремей тяжело, с глухим стоном слез с телеги, бережно баюкая свое перевязанное плечо. Его голос заметно дрожал не то от сырого ночного холода, не то от глубокого, панического страха перед неизбежным домашним разговором с теми, кто остался ждать хозяина. — Вот оно, наше гнездо. Точнее, то, что от него графские ищейки и судейские чиновники оставить соизволили. Прости, Господи, за такое зрелище.

Кирилл молча спрыгнул на землю. Ноги после тряской поездки на паровой телеге гудели, словно он отстоял две смены подряд у конвейера грузчиком. Он поправил на поясе тяжелую, непривычно длинную рукоять фамильного вибромеча покойного барона, подтянул ремень джинсов и пошел по разбитой, засыпанной битым кирпичом аллее к парадному крыльцу. На душе было скверно и пусто. Одно дело — руководить ремонтом на заводе, где все процессы регламентированы инструкциями, должностными картами и понятными законами механики, и совсем другое — заходить в чужой дом на правах самозванца, которого юридически закрепило на месте только железное, вросшее в плоть клеймо на руке. Клеймо, к слову, сейчас вело себя тихо, лишь изредка отзываясь едва заметным зудом где-то глубоко под кожей предплечья.

Не успел Кирилл ступить на первую гранитную ступень крыльца, которая треснула ровно посередине от старости и сырости, как тяжелая дубовая дверь дома с треском и грохотом распахнулась. В проеме, подсвеченная тусклым, колеблющимся светом масляного рожка, показалась тонкая, подтянутая женская фигура. Кирилл инстинктивно замер, задействовав свою рабочую реакцию, натренированную годами работы в цехах, где сверху в любой момент мог прилететь сорвавшийся крюк крана.

Девушка — на вид ей было не больше двадцати двух лет — была одета в плотное, глухое платье из темного, почти черного сукна, поверх которого был надет широкий кожаный патронташ, густо утыканный латунными поблескивающими патронами, почему-то различного диаметра. Её бледное, породистое лицо с высокими скулами и огромными, лихорадочно блестящими темными глазами было испачкано черной оружейной смазкой, размазанной по щеке небрежным движением пальцев. Но самое главное — в руках она уверенно, по-егерски, без малейшей дрожи держала массивный, двуствольный техномагический штуцер с короткими гранеными стволами и тяжелым латунным прикладом. Под стволами этого грозного оружия, в специальном зажимном контуре, тускло, зловеще пульсировал крупный рубиновый кристалл, готовый выдать направленный пучок перегретой плазмы и свинца при малейшем нажатии на спусковой крючок.

— Назад, ироды! — звонким, чистым, но сорвавшимся на опасный, истерический фальцет голосом крикнула девушка, вскидывая штуцер прямо в грудь Кириллу. — Назад, говорю! Знаю я вас, воронцовские крысы! Никаких векселей больше не подпишу, хоть режьте меня прямо здесь! Ежели судебные приставы от графа опять прислали — ложитесь прямо в палисаднике, живыми не уйдете! Контур защиты дома на полную мощность выкручен, одним зарядом обоих в пепел обращу, не посмотрю на ваши мандаты!

— Настасья Львовна! Матушка! Свои! Не губи! — истошно завопил Еремей, выбегая из-за спины Кирилла и падая на колени прямо на мокрые ступени крыльца. — Не стреляй, ради всего святого и пречистого! Это я, Еремейка, с войны вернулся! Из четвертого сектора пробился!

Девушка вздрогнула, её плечи заметно опустились, а дуло тяжелого штуцера слегка вильнуло в сторону. Она сузила глаза, вглядываясь в исхудавшее, покрытое копотью и грязью лицо оруженосца, и из ее глаз мгновенно брызнули слезы, хотя руки продолжали крепко, профессионально сжимать ложе оружия.

— Еремей… — прошептала она, и её голос вдруг дрогнул от страшной, леденящей душу догадки, которая мгновенно лишила её сил. — Живой… А где… где Владимир? Где мой муж, Еремеюшка? Почему он не с тобой? Где ополчение?

Парень вместо ответа лишь уткнулся взгляд в свои грязные колени и глухо, надрывно зарыдал, размазывая копоть по лицу здоровой рукой. Настасья всё поняла без лишних слов. Её лицо мгновенно стало белым как мел, губы задрожали, а тяжелый штуцер едва не выскользнул из ослабевших пальцев, глухо стукнув стволом по косяку двери. Но она удержала себя в руках, переведя свой дикий, полный боли, отчаяния и внезапной ненависти взгляд на Кирилла, который так и стоял на крыльце — спокойный, собранный, молчаливый и совершенно чужой для этого места.

— А ты… ты еще кто такой? — ледяным, мертвым голосом спросила она, снова поднимая ствол штуцера на уровень глаз инженера. — Графский лазутчик? Мародер из Пустоши? Почему на тебе фамильный клинок моего мужа? Отвечай, тварь, иначе я выжгу тебя до костей, клянусь Императором и всеми святыми! Откуда у тебя «Крушитель»?!

Кирилл глубоко вздохнул и покачал головой. Ситуация развивалась по самому паршивому, нештатному и взрывоопасному сценарию, какой только можно было представить себе. Перед ним была классическая «женщина в состоянии крайнего психологического аффекта при исполнении оборонительных функций». С такими на заводе всегда было сложнее всего — логика, должностные инструкции и приказы руководства тут не работали от слова «совсем», требовался прямой, веский и неопровержимый факт, ломающий систему на корню.

Инженер молча сделал один размеренный шаг вперед, полностью проигнорировав направленное ему в грудь дуло, из которого уже явственно пахло озоном, и решительно поднял правую руку, сдернув рукав своей фабричной куртки до самого локтя.

— Кончай стрельбу, хозяйка. Оборудование испортишь, а нам из него еще стрелять, судя по всему, — ровно, спокойно и веско произнес Кирилл, глядя ей прямо в глаза.

В сырой темноте ночи темное клеймо на его запястье мгновенно среагировало на близость заряженного рубинового кристалла штуцера. Пульсирующая фиолетовая точка внутри выжженной шестеренки с медвежьей головой полыхнула глубоким, ровным и невероятно мощным пурпурным сиянием. Этот свет был настолько ярким и концентрированным, что на секунду озарил всё крыльцо, выхватив из темноты и растерянное, испуганное лицо Настасьи, и обгоревшие когда-то перила дома, и дрожащего на коленах Еремея.

Массивный штуцер с глухим, тяжелым стуком выпал из рук Настасьи, ударившись о деревянный настил крыльца и проскрежетав латунным затыльником по гранитным ступеням. Рубиновый кристалл под стволами мгновенно погас, его внутреннее свечение свернулось в крошечную, безвредную точку, повинуясь властному, блокирующему импульсу Кирилла. Девушка покачнулась, прижав ладони к груди, и уставилась на руку Кирилла с таким выражением лица, словно перед ней посреди ночи ожил один из гранитных памятников на усадебном кладбище предков.

— Печать… — беззвучно, одними губами выдохнула она, отступая на шаг назад, в глубь полутемной, пахнущей воском и сыростью прихожей. — Активная… Пурпурный контур высшего разряда… Но как? Как такое возможно? Владимир не мог… Он не мог отдать её чужаку по доброй воле… Она бы выжгла тебя, твоя кровь должна была закипеть! У тебя же в жилах нет ни капли дворянской маны, я вижу это, я чувствую контур! У тебя маленький источник! Ты как ребёнок по развитию!

— Матушка Настасья Львовна, — подал голос с земли Еремей, утирая слезы здоровой рукой и шмыгая носом. — Истинный крест кладу, пред иконами Императора отвечу — сам Владимир Михайлович, умирая в ложбине от ран, печать ему передал. Перед кодексом чести и перед небом волю свою последнюю изрек. Сказал, лучше этот чужак с инженерными мозгами делом и заводами править будет, чем граф Воронцов наши патенты заберет да по миру нас пустит. Печать его сама выбрала, матушка. Привязалась к плоти, резервуар внутри открыла, не выжгла ни волоска. Он теперь — законный глава Кольцовых. По закону Империи, крови и Канцелярии.

Настасья медленно, словно сквозь тяжелый сон, переводила взгляд с Еремея на Кирилла, и на ее бледном, испачканном смазкой лице отражалась такая бешеная, лихорадочная работа мысли, что инженер почти физически почувствовал, как в её голове с треском рушатся вековые устои сословной логики и дворянского воспитания.

— Заходите в дом… оба, — наконец глухо, надломленно произнесла она, отвернувшись и пряча лицо в тени дверного проема. — Нечего на крыльце сырость разводить да соседям и шпионам знак рода показывать. Ищейки Воронцова и так круглые сутки за усадьбой следят, ждут, когда мы последний дух испустим.

Они вошли в просторный, но запущенный вестибюль господского дома. Повсюду виднелись следы былого достатка и былой промышленной славы: дорогие дубовые панели на стенах, хрустальная люстра под потолком, старинные портреты суровых мужчин в мундирах с латунными пуговицами. Но сейчас всё это было покрыто толстым, серым слоем пыли, половина мебели была наспех укрыта холщовыми чехлами, а из дальнего угла веяло отчетливой сыростью — там, за тяжелой портьерой, явно протекала крыша после недавних дождей.

Настасья подошла к массивному, резному секретеру из мореного дуба, дрожащими пальцами вытащила из скрытого пружинного ящичка толстую, переплетенную в тяжелую сафьяновую кожу книгу с массивными серебряными углами — Свод Родовых Законов и Уложений Империи — и принялась лихорадочно листать пожелтевшие страницы, то и дело сверяясь со светящимся клеймом на руке Кирилла.

— Так… — её голос подрагивал, а ногти с тихим скрежетом царапали пергамент. — Раздел третий, глава седьмая, уложение о преемственности при чрезвычайных обстоятельствах военного времени… «Если законный глава столбового рода передает печать лицу без зарегистрированного мана-следа, и оная печать приживается в плоти преемника, контур его стабилизируется…» Господи… Действительно. Закон признает тебя полным, законным и единственным наследником всех титулов, земель, цехов, долгов и…

Она резко осеклась на полуслове. Страница книги с тихим, сухим шорохом перевернулась под её пальцами, и Настасья замерла, словно наткнулась на скрытую оголенную электропроводку под высоким напряжением. Её щеки мгновенно вспыхнули ярким, пунцовым, почти лихорадочным румянцем, а взгляд, устремленный на Кирилла, стал испуганным, растерянным и диким.

— Ну и? Что там еще за параграф или подпункт инструкции? — нахмурился Кирилл, чувствуя очередной технический подвох со стороны местной бюрократии. — Говори прямо, хозяйка. Я человек технический, сюрпризов в техзадании на объекте не люблю. Какие еще обременения у этого вашего наследства?

Настасья с громким, сухим грохотом захлопнула тяжелую книгу, едва не прищемив пальцы, и отступила к остывшему камину, судорожно сжимая руки на груди.

— Параграф уложения о нераздельности родового имущества и мана-контура… — глухо, глядя исключительно в пол, произнесла она, и её голос стал совсем тихим. — По законам Российской Империи, вдова столбового боярина не может существовать отдельно от активной печати рода, ежели преемник принял титул непосредственно на месте гибели прежнего главы во время боевых действий. Печать блокирует любое разделение активов и недвижимости, чтобы избежать дробления мануфактур. Это значит… это значит, Кирилл Андреевич… что по закону магии, крови и Высшей Канцелярии… я теперь не вдова. Я твоя законная жена.

В прихожей повисла такая оглушительная, звенящая тишина, что было отчетливо слышно, как в разбитом левом крыле дома уныло и тонко свистит ночной ветер, пробиваясь сквозь щели сосновых бревен. Кирилл даже рот приоткрыл от такой новости, внутренне перебирая все известные ему матерные выражения, применимые к местному законодательству и снабженцам, заварившим эту кашу.

— Чего? — переспросил инженер, искренне надеясь, что он просто ослышался из-за легкой контузии на бронепоезде или общей усталости. — Какая еще к черту жена? Слышь, Настасья… как тебя там… Львовна. Давай без этого средневековья и семейных драм. У меня в Конаково три года гражданского брака было, и то еле разошлись через мирового судью со скандалом из-за холодильника и кухонного гарнитура. Я тебе не муж. Я просто антикризисный управляющий, которого твой покойный благоверный нанял в состоянии крайнего отчаяния, чтобы завод из ямы вытащить и Воронцову не отдать!

— Да плевать этой печати на твои холодильники чтобы то ни было, судей и гражданские браки, инженер! — Настасья вдруг резко вскинула голову, и в её глазах снова вспыхнул тот самый боевой, яростный и опасный огонек, с которым она стояла на крыльце со штуцером в руках. — Ты думаешь, я в восторге от этой ситуации? Я Владимира любила, мы с ним три года душа в душу прожили! Он меня из обедневшего рода взял, оберегал, учил технике, магии и управлению контурами! А теперь вместо него из леса приходит… чудо в синих штанах заморских, которое слов нормальных не знает и ведет себя как грубый мастеровой из литейки! Но если мы в ближайшее время не явимся в Канцелярию округа и не подтвердим наш статус как супругов-соправителей перед лицом регистратора, граф Воронцов через своего карманного судью аннулирует все права преемственности за один час! Он объявит тебя узурпатором, шпионом Пустоши или беглым каторжником, печать из твоей руки вырежут вместе с мясом на площади, а меня… меня отправят в монастырь или в долговую тюрьму за недоимки по векселям! Ты этого хочешь, инженер?! Завтра же утром позвоню в канцелярию, да запись назначу на свободеное время! И никаких отговорок не принимаю!

Кирилл замолчал, обдумывая ситуацию. Логика девушки, при всей её дикости и феодальной архаичности, была абсолютно железной, прагматичной и системной. Это был классический юридический капкан, автоматическое слияние активов для защиты предприятия от враждебного поглощения со стороны крупных монополистов. В его мире крупные корпорации практиковали подобное сплошь и рядом, слияния и поглощения шли постоянно, разве что без обязательного совместного проживания и клятв перед алтарем.

Инженер медленно подошел к запыленному окну, за которым в предрассветной темноте угадывались мрачные, угловатые силуэты замерших цехов завода. Правая рука снова коротко и требовательно пульсировала, словно подтверждая слова Настасьи. Печать рода зафиксировала систему, контур замкнулся, и пытаться менять схему на ходу, без подготовки, было смертельно опасно для самого процесса выживания.

— Ладно, — Кирилл повернулся к тяжело дышащей, взволнованной девушке и устало потер переносицу. — Спокойно. Без паники и лишних эмоций. Будем считать это… временной производственной необходимостью. Фиктивный брак ради сохранения основных фондов и патентов предприятия. Ты ведешь юридическую часть, бухгалтерию и представительские расходы, раз ты в этом разбираешься. Я полностью беру на себя техническую модернизацию, ремонт оборудования, аудит производства и может изобретение чего-то ещё. Договорились?

Настасья удивленно моргнула, явно не понимая половины его терминов вроде «фиктивный брак» и «основные фонды», но общая прагматичная суть предложения её вполне устроила. Она медленно, с достоинством выпрямилась и кивнула:

— Хорошо, Кирилл Андреевич. Пусть пока будет так — ты глава рода. Но учти сразу: спать ты будешь в гостевой комнате на первом этаже, прямо по коридору рядом с оружейной. И если я замечу хоть одну попытку заявить свои… права, штуцер у меня всегда заряжен, а рубины в запасе еще есть.

— Кончай паранойю, Настасья, — сухо перебил её Кирилл, снимая куртку и небрежно бросая её на пыльное кресло у камина. — У меня сейчас голова совершенно другим забита. Еремей, тащи сюда рабочий фонарь или что у вас тут вместо него используется. Завтра с самого утра начнем полную дефектовку всей этой вашей технологической разрухи. Будем смотреть, какое именно наследство нам досталось с этим вашим дворянским обременением и как из этой ямы выруливать. Время пошло.