Ложбина, в которую осторожно, стараясь не шуршать сухой и жесткой листвой, сполз Кирилл, напоминала место взрыва грязного, перегруженного технологического агрегата. Густой кустарник вокруг был выжжен до углей, а серая земля спеклась в сплошную стекловидную корку. Она еще дымилась, испуская густой сизый пар, и ядовито пахла той самой смесью озона, горелой изоляции и паленого мяса, которую Кирилл слишком хорошо знал по авариям в высоковольтных цехах. Воздух здесь был тяжелым, плотным, от него чесалось в горле, а на губах оседал мелкий, колючий налет пепла.

На самом краю этой воронки, привалившись спиной к полуобгоревшему пню векового дуба, сидели двое. Первый — судя по всему, в простой одежде пытался оказать первую помощь. Его плотный шерстяной кафтан, усиленный защитными латунными пластинами и заклепками, был изодран в клочья, словно парень продрался сквозь строй циркулярных пил. Но он был цел, максимум пара царапин. Пытался оказать первую помощь, но при этом отчаянно пытался удержать в правой руке тяжелый, архаичного вида револьвер. Оружие имело непривычно длинный граненый ствол и массивный барабан, на котором тусклым, угасающим светом мерцали какие-то вырезанные узоры.

Второй человек выглядел намного хуже. Это был мужчина примерно такого же возраста, с породистым, хищным лицом, тонкими губами и аккуратной, тронутой сединой острой бородкой. На нем были видны остатки некогда роскошного, подбитого дорогим мехом полушубка, под которым угадывалась разбитая стальная кираса. Пластины брони на груди были грубо вывернуты наружу, словно по ним ударили изнутри мощным гидравлическим прессом. Из огромной, рваной раны в районе грудины шло не просто кровотечение — оттуда с тихим, зловещим сипением вырывались фиолетовые искры. Они были точно такими же, как в сломанном силовом щитке Кирилла на заводе. Каждое такое облачко искр заставляло мужчину судорожно содрогаться всем телом. Было ощущение, что из него под давлением выходит какая-то странная, светящаяся энергия.

Возле его вытянутых ног валялся расколотый надвое металлический цилиндр, покрытый сложной, глубокой вязью непонятных дорожек. Из его искореженных недр вываливались обгоревшие медные нити и какие-то маслянистые, иссиня-черные кристаллы. Они на глазах превращались в серую пыль.

— Так, — Кирилл неосторожно наступил на сухую ветку. Звук в полутишине леса прозвучал как выстрел.

Молодой парень мгновенно вскинул свой монструозный револьвер. Рука парня ходила ходуном от слез на глазах и шока, но дуло огромного калибра смотрело инженеру аккурат между глаз.

— Стой, супостат! Прочь поди! — хрипло, срывающимся на фальцет голосом выкрикнул парень, отчаянно пытаюсь взвести массивный латунный курок. — Из Пустоши тварь, али графский прихвостень подзаборный? Не подходи, махом башку снесу, пристрелю!

Кирилл замер на месте и медленно поднял руки ладонями вперед. Богатый опыт общения с испуганными, злыми или нетрезвыми стропальщиками на заводе научил его главному правилу выживания: в момент паники с человеком нужно говорить спокойно, веско, не делать резких движений и использовать максимально авторитетную, холодную терминологию.

— Спокойно, паря. Оружие опусти, — ровным, глубоким голосом произнес Кирилл, глядя прямо в расширенные от ужаса зрачки парня. — У тебя ствол уводит влево и чуть вверх градуса на три, похоже из-за травмы плечевого сустава. Ты со своего расстояния скорее в этот пень попадешь, а рикошетом этого мужичка накроет. Оно тебе надо? Я не из пустоши. Я инженер. Вижу, у вас тут тяжелое производственное ранение, авария и полный выход оборудования из строя. Помощь нужна?

Мужчина на секунду открыл глаза. Его зрачки были неестественного, светящегося фиолетового цвета. Он медленно перевел взгляд на Кирилла, затем на взорванный, дымящийся цилиндр у своих ног. На его бледных, искусанных губах появилась горькая, полная самоиронии и злости усмешка.

— Еремей… отставь волыну, дурак, — прохрипел мужчина. Каждое слово давалось ему с титаническим, видимым трудом, изо рта вместе со слюной вылетали крошечные электрические разряды. — Это не графские… И уж точно не тварь из тумана. Это то, что выплюнул наш проклятый агрегат… Тварей он не призывает, исцелять тоже не умеет… Он выдернул человека. Похоже из такой глуши и дали, о которой и в имперских хрониках не писано. Контур сработал на чистый пространственный прокол вместо регенерации тканей.

Еремей нехотя, со скрежетом зубовным опустил револьвер, но взгляда с чужака не сводил, тяжело и прерывисто дыша. Кирилл же, не дожидаясь особого приглашения, подошел ближе и присел на корточки рядом с умирающим мужчиной. Как механик со стажем, он привык оценивать любые повреждения комплексно, отбрасывая эмоции. Мужчина в разбитой кирасе угасал прямо на глазах. То фиолетовое свечение, которое вырывалось у него из груди, явно выжигало его изнутри. Кирилл не знал, что это за физическое явление, но выглядело оно как терминальная стадия сильнейшего радиационного или электрического поражения.

— Как тебя звать-то, чудо разодетое? — прошептал боярин, со слабой искрой любопытства вглядываясь в джинсы, фабричную куртку и импортные ботинки Кирилла. — Одежда странная… Нитей маны внутри плетения нет вообще… Совершенно пустой. Как кусок необработанного, холодного чугуна. Как ты вообще выжил при переносе?

— Кирилл. Кирилл Андреевич. Ведущий инженер-механик, — сухо, без лишнего трепета представился попаданец. Кирилл пропустил непонятные слова про «ману» мимо ушей, сосредоточившись на главном. — А у вас, товарищ боярин, если выражаться понятным мне языком, котел высокого давления рванул. Контур охлаждения полностью нарушен, всё внутри коротит так, что восстановлению и ремонту не подлежит. Финита, в общем. Жить вам осталось минут десять, не больше.

— Кольцов я… Владимир Михайлович, боярин Кольцов, — мужчина дернулся от очередной жесткой вспышки боли, прошившей его тело от головы до пят. — Верно говоришь, инженер… Коротит. Насмерть коротит. Подсунули… гады столичные… подсунули-таки бракованный, переделанный прибор. Смерть мою купили.

Боярин судорожно, с неожиданной силой схватил Кирилла за обшлаг куртки грязными, покрытыми липкой кровью пальцами. Его хватка была на удивление крепкой, предсмертной, словно он пытался удержаться за уходящую реальность.

— Послушай меня, Кирилл… Слушай внимательно и не перебивай, времени совсем нет, — сквозь зубы процедил Кольцов, и его фиолетовые глаза вспыхнули яростным огнем. — Наш род… Кольцовы мы. Извели нас почти под корень. Сосед мой, тварь лицемерная, граф Воронцов, спал и видел, как наши родовые земли к своим техномагическим шахтам прирезать. В этот бой мы шли, зная, что засада будет, но надеялись на технику. Мне продали этот артефакт… В самой столице, у лучших мастеров цеха Демидовых лично брал! Заверили под присягой — «Высший Покров Елены». Сказали: если ранят насмерть — нажми центральную кнопку, контур замкнется, запустится супер-исцеление, начнется форсированная регенерация всех тканей за счет внутреннего емкого накопителя… Все деньги рода за него отдал. Последнее золото, что от деда в подвалах оставалось…

Боярин зашелся в тяжелом, лающем кашле, и из его раны на груди выплеснулся целый сноп ярких фиолетовых искр, подпалив сухую траву рядом. Еремей тихо, жалобно всхлипнул, отвернувшись в сторону и размазывая грязь по лицу рукой.

— А это оказался… модифицированный призыватель пространственного сдвига, — с ненавистью закончил Кольцов. — Фальшивка! Контур исцеления там вообще скорее запараллелен был на уничтожение и выгорание накопителя. Он не меня лечить начал, он из меня всю ману выкачал, как промышленным насосом, чтобы пробить структуру пространства и выдернуть… тебя, из твоего мира. Заговор это, Кирилл. Воронцов всё до единого шага просчитал. Я должен был сдохнуть здесь, в подлеске, а прибор — списать всё на несчастный случай и перегрузку ядра артефакта. Род угасает, наследников мужского пола больше нет… Всё. Настасья, жена моя молодая, вдова теперь, а поместье наше за долги уйдет с молотка Канцелярии через две недели. Вся наша земля, все родовые патенты, заводы — всё Воронцову достанется за бесценок.

Кирилл слушал эту хриплую исповедь. Термины вроде «маны» и «артефактов» звучали как бред сумасшедшего, но сама история в его инженерной голове плавно укладывалась в классическую, криминальную схему жесткого корпоративного рейдерства. Разве что вместо поддельных подписей здесь использовались какие-то опасные, бьющие током и плазмой технологии.

— Жестко вас кинули, Владимир Михайлович, слов нет, — сочувственно кивнул Кирилл, вспомнив пару похожих историй из девяностых в своем мире. — У нас на производстве за такой саботаж субподрядчиков под суд отдают и лицензии пожизненно лишают. Но я-то тут чем могу помочь? Я в ваших этих штуках ровным счетом ничего не смыслю, мечом махать сроду не умел, и вообще — мне в понедельник на работу надо, у меня там план горит.

— Не надо… — страшно, по-волчьи оскалился умирающий боярин. — Больше никуда тебе не надо, инженер. Ты отсюда живым не уйдешь, Кирилл. Без рода, без документов, без зарегистрированного мана-следа в Империи ты — беспатентный бродяга, дикарь. Тебя первый же патруль боевых големов или жандармов на каторгу закатает, в рудные шахты близ Пустоши, где через месяц все зубы выпадут от излучения сырых кристаллов маны. Но есть один выход… Не по твоему, зато рабочий. Переоформим активы прямо сейчас.

Боярин Кольцов с огромным трудом, превозмогая судороги, дотянулся свободной рукой до безымянного пальца другой руки. Еремей, мгновенно поняв намерение своего хозяина, вскрикнул, роняя тяжелый револьвер обратно в серую грязь:

— Ваше сиятельство! Владимир Михайлович! Да как же так?! Он же безродный, чужак из ниоткуда! Печать нашего рода его не примет, она ему всю нервную систему к чертям выжжет, убьет на месте!

— Молчи, Еремей! — властно прикрикнул на него умирающий, и изо рта у него вместе с выдохом вырвалось густое облачко фиолетового пара. — Печати плевать на его происхождение, если кровь еще теплая, а воля действующего и законного главы рода сильна как никогда. Лучше уж этот чужак с инженерными мозгами, чем Воронцов на моих землях хозяйничать будет! Еремей, ты свидетель… Свидетель перед законом, кодексом и Канцелярией! Я, Владимир Михайлович Кольцов, законный глава рода… передаю все права преемственности и титул…

Мужчина дрожащими пальцами, стиснув зубы стащил с пальца печатку.

— Вот она… Печать нашего рода, — прошептал боярин, стащив тяжелый, массивный перстень. Но это не было обычное ювелирное украшение. Из внутренней, скрытой стороны кольца торчали десятки тончайших, как волоски, игл-контактов из какого-то белого металла. И эти иглы слабо, едва заметно шевелились, словно живые, реагируя на тепло человеческих рук. — В ней заложены все наши права. Наш патент на техномагические изыскания, наши долги, наша кровь. Она хранит биометрическую матрицу Кольцовых и открывает доступ к семейным сейфам, счетам и серверам имперской Канцелярии. Без нее ты никто. С ней — ты боярин Кольцов.

— Слышь, Владимир Михайлович, — Кирилл инстинктивно попытался отстраниться, отползти назад по грязи, всем своим инженерным чутьем понимая, что пахнет серьезными неприятностями и грубейшим нарушением всех мыслимых должностных инструкций. — Давай без этого криминала. Я простой линейный инженер, а не антикризисный управляющий. Я понятия не имею, как управлять дворянскими усадьбами. У меня из всего опыта руководства — три слесаря пятого разряда и один вечно пьяный крановщик на полставки. Я завалю вам всё дело!

— Справишься… деваться тебе некуда, — боярин внезапно выкинул вперед руку и перехватил правую руку Кирилла своей левой, мертвой, стальной хваткой. Это была страшная, нечеловеческая сила, подпитанная чистым адреналином перед лицом неизбежного. — Выхода у тебя просто нет, инженер. Или ты прямо сейчас берешь печать, официально становишься Кольцовым и вытаскиваешь мою Настасью и земли из этой ямы… или ты сдыхаешь здесь, в этом подлеске, вместе со мной, когда твари Пустоши учуют запах моей выгорающей маны и придут пировать на наши трупы. Еремей! Подтверждаешь смену оператора рода?! Говори!

Оруженосец, глотая горькие слезы и кривясь от боли в раненом плече, опустился на оба колена прямо в жидкую грязь и изо всех сил прижал правый кулак к своей груди, пониже латунных пластин:

— Подтверждаю, Ваше Сиятельство… Перед кодексом империи и перед небом. Буду служить верой и правдой нового главе, коль печать рода его выберет, примет и не выжжет дотла. Свидетельствую!

— Вот и ладно… — Кольцов из последних, стремительно уходящих сил вытащил тяжелый перстень из бархатной коробочки. — Меч фамильный забирай… «Крушитель» зовется. В его эфес вплавлен мана-кристалл высшей пробы, вибропривод лезвия откалиброван идеально, на три часа непрерывного боя без подзарядки хватит с лихвой… Еремей тебе отдаст остатки золота из походной казны… А теперь — терпи, инженер. Сейчас начнется привязка. Это будет больно. Очень больно.

Кирилл не успел даже открыть рот, чтобы высказать всё, что он думает о местном дворянстве и их методах управления персоналом. Боярин Кольцов с неожиданной, подпитанной предсмертным спазмом и дикой волей силой рванул руку Кирилла на себя. Одним коротким, яростным движением он буквально вдавил массивный золотой перстень на безымянный палец правой руки.

— Твою же мать! — во всю глотку взревел Кирилл.

Острые выступы и иглы на внутренней стороне кольца мгновенно вошли в плоть. Они не просто прокололи кожу — металл словно превратился в агрессивную, живую субстанцию. Иглы со швейным, едва слышным стрекотом начали вкручиваться внутрь руки, намертво сцепляясь с телом, пробивая мышечную ткань, сухожилия и добираясь до самых костей. Кирилл с размаху упал на колени рядом с умирающим, его левая рука судорожно вцепилась в палец, пытаясь сорвать, отодрать этот чертов кусок раскаляющегося золота, но кольцо уже ушло наполовину под кожу, держась намертво.

Перстень начал стремительно, по экспоненте нагреваться. Золото покраснело, излучая ровный, страшный жар, и по руке Кирилла, прямо под кожей по направлению к локтю и плечу, побежали яркие, фиолетовые светящиеся дорожки. Это выглядело жутко: будто внутри его кровеносной системы кто-то насильно пустил жидкий огонь или раскаленный чугун, пережигая вены и заставляя все нервные окончания взрываться миллиардами импульсов дикой, концентрированной боли. Кирилл понятия не имел, какая безумная энергия сейчас циркулирует в его теле, но его организм буквально разрывало на части от этого чужеродного напора.

Дикая боль волной ударила в мозг, вышибая любые мысли. Это было в стократ хуже, чем падение тяжелого силикатного кирпича на незащищенную ногу, хуже, чем прямой удар током от промышленного трансформатора на подстанции. Кирилл закинул голову назад, его челюсти сжались с такой страшной силой, что в ушах послышался отчетливый хруст собственных зубов. Из глаз брызнули слезы, а из самого горла вырвался хриплый, глухой рык, в котором уже не осталось ничего человеческого.

Владимир Кольцов, внимательно следя за процессом, увидел, что фиолетовые линии не обуглили руку чужака до черной кости, а начали медленно стабилизироваться, бледнеть и окрашиваться в ровный, глубокий и чистый пурпурный цвет. Боярин облегченно, с хрипом выдохнул. Его глаза тут же затухли, светящиеся искры из раны на груди перестали вылетать. Мужчина обмяк, его голова безвольно упала на грудь, а пальцы, державшие руку Кирилла, разжались. Последний истинный по крови боярин рода Кольцовых был мертв.

Но Кириллу было абсолютно плевать на смерть дворянина. Перстень на его пальце теперь окончательно растворился, полностью уйдя глубоко под кожу, как капля ртути. На месте интеграции осталось небольшое колечко, а на запястье прямо на глазах проступало темное, глубокое, словно выжженное каленым железом клеймо — родовой герб с тяжелой шестеренкой и медведем, внутри которого теперь бешено, в такт его испуганному, готовому остановиться сердцу, пульсировала крошечная фиолетовая точка-индикатор. Магический знак зафиксировал нового законного хозяина и заперся изнутри.

— Держись, боярин! Держись, миленький! Не смей помирать, на кого ж ты нас оставил?! — где-то на самой далекой периферии затухающего сознания истошно кричал перепуганный насмерть Еремей, пытаясь удержать Кирилла за плечи.

Мир вокруг инженера начал стремительно терять свою четкость и объём, окрашиваясь в тяжелые багровые и фиолетовые тона. Оглушительный, нарастающий звон в ушах мгновенно заглушил даже далекие отголоски артиллерийской канонады. Кирилл потерял опору и рухнул лицом прямо в серую, холодную грязь, рядом с остывающим телом своего предшественника. Сознание уходило стремительно и безвозвратно, оставляя на прощание лишь одно четкое ощущение: его правая рука от пальцев до самого плечевого сустава теперь была сделана из раскаленного добела, тяжелого жидкого чугуна.

Фамильный меч, выпавший из ослабевших рук покойного боярина Владимира, остался лежать рядом в траве, тускло поблескивая аварийным красным индикатором на своей массивной латунной гарде.