В связи с рекомендацией № 167 хотим сообщить вам, что в адрес «Энциклопедии для детей» был выдвинут ряд фактологических претензий. Они касаются… недостаточного освещения роли Войска Польского и Советской Армии в освобождении Варшавы, неполного раскрытия темы о деятельности Польской объединенной рабочей партии (не упомянут ряд имен видных партийных работников), отсутствия отдельной статьи, посвященной рабочему классу, и т. д.

Незадолго до начала суда над Хоецким в Белый дом поступила служебная записка от Пола Хенце, бывшего сотрудника ЦРУ, адресованная его боссу Збигневу Бжезинскому, советнику президента Картера по национальной безопасности. Хенце был в бешенстве. Он только что поговорил по телефону с финансовым инспектором ЦРУ, который сообщил ему, что административно-бюджетное управление отказывается выделять средства на продолжение книжной программы в следующем году.

Вся операция Миндена находилась под угрозой срыва – и это в такой важный момент геополитического противостояния с Советским Союзом. Всего за полгода до этого, в канун Рождества 1979 года, Москва приняла решение о вводе войск в Афганистан. Это был первый случай, когда СССР разместил свои войска в стране за пределами Восточного блока. Присутствие советского контингента в Афганистане стало важным этапом холодной войны. Оно резко усилило напряженность между Востоком и Западом и привело к жестокому десятилетнему конфликту, который унес жизни миллионов мирных жителей[44]. Как написал Хенце Бжезинскому в своей записке, «страшно представить, что такие замечательные программы оказались под угрозой именно сейчас».

Более того, именно в этот момент некий польский диссидент наглядно демонстрировал, насколько эффективными могут быть книжные программы. «Вы, вероятно, обратили внимание на статью о Хоецком, опубликованную в New York Times на прошлой неделе, – продолжил он. – Эти программы напрямую связаны с его деятельностью, и то, что он делает в Польше, является примером того, что другие, подобные ему, могут со временем сделать в других странах, включая СССР, если мы продолжим поддерживать эти инициативы».

Конечно же, Хенце столь одобрительно отзывался о подпольной издательской деятельности Хоецкого, которая успешно усиливала эффект программы ЦРУ, переиздавая многие книги в странах Восточного блока. Хоецкий был не просто известным диссидентом с международным статусом – в Белом доме его деятельность преподносилась как показательный пример достижений литературных кампаний и веский аргумент в пользу дальнейшего финансирования.

На самом деле Бжезинский с первых дней пребывания на своем посту советника боролся за реализацию книжной программы, несмотря на откровенный скептицизм со всех сторон – в том числе и в самом ЦРУ. Сотрудники Отдела специальных операций условно делились на два типа. К первому относились так называемые «штурмовики» или «рукопашники» – силовики, считавшие себя частью элитного боевого подразделения, ведущего маленькие грязные войны в горячих точках по всему миру. Вторые были интеллектуалами, разрабатывавшими и осуществлявшими политико-психологические операции. Среди них были высокообразованные специалисты по отдельным странам, хорошо знавшие свои регионы и часто владевшие несколькими языками. Между этими двумя группами ощущалось явное напряжение, но ключевые посты обычно занимали «люди действия», у которых практически не было времени на чтение.

«Штурмовики рассуждали так: “Настоящие мужики книгами не торгуют, – вспоминал бывший главный историк ЦРУ Бенджамин Фишер. – Настоящие мужики вербуют шпионов. Книги – это ерунда”. Подходишь к такому и говоришь: “Послушай, мне нужно 100 тысяч долларов, чтобы купить книги Серебряного века русской литературы, или мне нужно приобрести 500 экземпляров стихов Владимира Маяковского”, а он на тебя смотрит как на идиота: “Ты что, совсем спятил? Тебе деньги девать некуда?”»

Дело было не только в ЦРУ, желавшем свернуть программу. Государственный департамент тоже выступал против, считая любые тайные операции неэтичными и недопустимыми, какими бы «мягкими» они ни казались. При наличии столь влиятельных противников судьба программы зависела от нескольких фигур в Совете национальной безопасности и его окружении – в первую очередь от группы поляков и американцев польского происхождения, которые на протяжении многих лет сотрудничали с «Международным литературным центром» (МЛЦ) и хорошо понимали его ценность – в частности, потому, что программа продвигала их собственные книги.

Одним из таких сторонников программы был Збигнев Бжезинский – бывший профессор Гарварда, родившийся в Варшаве: как минимум три его работы входили в списки книг, закупаемых и распространяемых МЛЦ. Другим любимым польским автором был друг Бжезинского Ян Новак, основатель польской службы «Радио Свободная Европа»[45]. После выхода на пенсию Новак переехал в Вашингтон, где стал неофициальным представителем польской оппозиции, а Бжезинский привлек его к работе в Совете национальной безопасности в качестве специалиста по польским делам. В охотничий сезон они по воскресеньям вместе ездили на охоту.

Среди книг, продвигаемых ЦРУ, были и мемуары Новака «Курьер из Варшавы», в которых он рассказывал о своей работе в качестве связного с Армией Крайовой во время войны. Именно об этой книге, переизданной NOWa, спрашивали Хоецкого на допросе в тюрьме. NOWa также переиздала книгу Бжезинского «Единство или конфликт», в которой автор анализировал советский тоталитаризм и предсказывал его неизбежный крах.

В январе 1977 года, через несколько недель после инаугурации Картера, Бжезинский обратился к нему с просьбой разрешить расширить книжную программу. Президент согласился, но в январе 1979 года глава ЦРУ, адмирал Стэнсфилд Тёрнер, посоветовался с финансистами из Управления по бюджету (OMB) и отклонил запланированное расширение программы на сумму около полутора миллиона долларов в год.

Хенце вновь пришел в ярость от такой недальновидности. Как он сообщил Бжезинскому, Тёрнер, вероятно, «не удосужился серьезно задуматься над этим вопросом» и не понимал, что «такая программа, как эта, вносит не меньший вклад в нашу национальную оборону, чем любое наше вооружение, при этом ее стоимость – сущие гроши».

Проведя консультации внутри ЦРУ, Хенце получил подтверждение, что нет никаких разумных оснований сворачивать программу: «Дополнительные средства, выделяемые на нее, относятся к числу самых эффективных затрат ЦРУ на тайные операции. Фактически эта программа составляет значительную часть того, что осталось от тайных операций ЦРУ, и представляет собой основу нашей деятельности против наших самых приоритетных целей – стран Восточной Европы и СССР».

Бжезинский и Хенце продолжали отстаивать интересы Миндена, поручив ЦРУ найти необходимые средства для дальнейшего расширения деятельности книжной программы против «целей наивысшего приоритета для устойчивого воздействия тайных операций». Когда в июне 1980 года Бжезинский прочитал служебную записку Хенце, то полностью поддержал необходимость продолжения операции. «Я буду решительно поддерживать эту инициативу, – написал он в конце служебной записки Хенце. – Подготовьте убедительное обоснование, фактическое и финансовое. З.Б.».

Дискуссии о будущем книжной программы и споры вокруг финансирования отражались в то время на всех звеньях сети ЦРУ по распространению литературы. Возможно, именно это частично объясняет, почему Минден был так осторожен с бюджетом и придирчив в вопросах финансовой эффективности – эта одержимость бросалась в глаза всем, кто посещал офисы МЛЦ в Нью-Йорке.

* * *

Офисное здание на Парк-авеню, 475 (Park Avenue South), представляло собой ничем не примечательную башню 1960-х годов постройки в непрестижной части центрального Манхэттена. Главное ее преимущество заключалось в близости к крупным нью-йоркским издательским домам, которые были лидерами мировой издательской индустрии. Сознательно или нет, но эти издательства поддерживали ЦРУ в его стремлении наводнить Восток запрещенной цензурой литературой.

Однако были и недостатки. В 1980 году город переживал самую страшную за всю его историю волну преступности: рекордное количество убийств, краж со взломом и угонов автомобилей – и с началом нового десятилетия ситуация только ухудшалась. Эта часть города не была исключением. Кафетерий «Беллмор» (Bellmore), популярный среди таксистов и расположенный примерно на 200 метров южнее по авеню, притягивал криминальные группировки всех мастей. У Нью-Йорка была настолько дурная слава, что некоторые сотрудники ЦРУ из Лэнгли вообще отказывались приезжать в офис МЛЦ, опасаясь, что их ограбят, как только они сойдут с трапа самолета.

Для сотрудников Международного литературного центра, большинство из которых были выходцами из стран Восточной Европы, нью-йоркская преступность была неизбежной реальностью, с которой приходилось мириться. Одно из требований Миндена состояло в том, что все сотрудники должны были жить не дальше, чем в десяти минутах ходьбы от офиса, чтобы экономить время на дорогу. Сам он поселился неподалеку со своей женой Мэрилин и двумя детьми и каждое утро спокойно шел пешком на работу мимо грохочущего потока автомобилей. Дойдя до здания 475 на Парк-авеню, он поднимался на лифте на четырнадцатый этаж и входил в дверь с деревянной табличкой International Literary Centre. Британское написание названия центра напоминало о его английском происхождении.

Затем он сворачивал направо, проходил мимо небольшого почтового отделения и склада, где хранились тысячи книг на русском языке, и оказывался у советского отдела, которым руководила Вероника Штейн, свояченица Солженицына. Слева была дверь, которая вела в секцию Восточной Европы, где находились чехословацкая, венгерская, румынская, болгарская и польская программы.

Личный кабинет Миндена находился в северо-западном углу этажа, а из его окон открывался вид на авеню. Вход в кабинет охраняла верная секретарша Ребекка Лиф, которая работала со своим боссом много лет. Даже здесь, в святая святых книжной программы, Минден предпочитал работать за закрытой дверью, опасаясь, что его могут подслушать. Он садился в удобное кресло Eames[46] и приступал к своим ежедневным обязанностям – управлению секретной литературной контрабандой.

В «Международном литературном центре» царила спокойная деловая атмосфера, ничуть не похожая на тот беспокойный мир, в котором работало большинство сотрудников ЦРУ, – но от этого не менее эффективная. Каждый работник осознавал важность своей миссии, ведь почти все они испытали тяготы жизни при советском режиме.

Иоанна «Нана» Алиманештяну, мать четверых детей, выехала из Румынии на Запад в 1947 году. Через десять лет она начала работать в книжной программе, где сначала занималась подбором адресов из румынского телефонного справочника. Теперь она руководила румынским и болгарским отделами. Здена Хорак сбежала из Чехословакии в 1948 году. Она пробежала двести метров через «полосу смерти»[47],[48], до Западной Германии, в панике потеряв ботинок на нейтральной полосе. Теперь она возглавляла чехословацкое и венгерское отделения МЛЦ.

Все сотрудники четко понимали свою задачу: доставить за «железный занавес» как можно больше книг и периодических изданий нужного толка. На данный момент они переправляли более полумиллиона публикаций в год. Новые издания – кандидаты на распространение поступали в восточноевропейский отдел практически непрерывно и громоздились шаткими стопками на редакторских столах.

Основные издания из США и Западной Европы заказывались по каталогам, тогда как более специализированные книги, включая продукцию эмигрантских издательств на восточноевропейских языках, поступали непосредственно к редакторам отделов. Те уже решали, стоит ли их финансировать и распространять. Минден любил лично просматривать книги, и после его утверждения редактор вкладывал в каждый экземпляр листок со списком рекомендуемых стран-адресатов. Затем книги передавали в соответствующие отделы, начиная с польского.

Количество экземпляров для каждой страны частично зависело от численности ее населения. Так, Польша получила примерно треть всех изданий, направляемых в Восточную Европу (не считая СССР), тогда как Болгарии доставалась примерно одна двадцатая часть. Книги в мягкой обложке можно было отправлять в большем количестве, чем издания в твердом переплете, а самые дорогие книги – альбомы по искусству и энциклопедии – рассылались в минимальных количествах.

Определившись с перечнем изданий и с тем, какие книги куда направлять, сотрудники центра решали, каким способом доставить их адресатам. Программа почтовой рассылки обеспечивала точечную доставку конкретным получателям, и за годы работы была создана обширная база данных, содержащая сведения о каждом человеке или организации, с которыми когда-либо связывались. Эти досье включали имена, адреса, профессии, языки и сферы интересов получателей, а также специальный код, указывавший, какие книги им уже были отправлены, и копии всей переписки. Детализация была настолько подробной, что позволяла редакторам МЛЦ установить и поддерживать практически «личные» отношения с десятками тысяч людей, живших в странах Восточного блока, включая известных деятелей – писателей, художников и политиков.

Литература рассылалась целенаправленно. Так, например, книги по юриспруденции отправлялись юристам или в юридические библиотеки; книги по искусству и художественные альбомы – художникам; медицинские издания – врачам. Политически острые материалы доставлялись тем, кому, вероятнее всего, не грозили репрессии за их получение – партийным функционерам, служителям церкви, журналистам, преподавателям университетов и колледжей.

В октябре 1978 года, когда польский кардинал Кароль Войтыла был избран папой римским и взял имя Иоанн Павел II, ЦРУ с гордостью сообщило команде Картера по национальной безопасности, что новый понтифик был одним из адресатов их книжной программы. Ему отправили «значительное количество материалов на польском и английском языках», и Войтыла, скорее всего, не знавший об источнике рассылки, ответил благодарственной открыткой.

Многие американские издания рассылались напрямую из Манхэттена: почтовый отдел МЛЦ настолько активизировался, что в какой-то момент вызвал подозрения у Нью-Йоркского почтового отделения, и ЦРУ пришлось вмешаться, чтобы объяснить Главному инспектору почтовой службы в Вашингтоне суть книжной программы.

Когда книги отправлялись через американских или европейских «спонсоров» – сторонние издательства и книжные магазины, которые продавали книги со скидкой или раздавали их бесплатно и рассылали от имени МЛЦ, – редакторы центра передавали им списки получателей с адресами. Все ответные письма от получателей пересылались команде Миндена. Дополнительные списки направлялись в занимающиеся распространением книг организации-прикрытия, такие как Книжный фонд «Полония» в Лондоне или «Международный литературный центр» (Centre International Littéraire) в Париже, которые хранили тысячи книг в своих собственных запасниках.

Эти организации служили центрами распространения книг «из рук в руки» – через личные контакты. Кроме того, реализацией литературы занималось множество связанных с МЛЦ книжных магазинов в европейской сети Миндена, где путешественники могли забрать книги лично. Особо предприимчивые распространители сами проявляли инициативу. Узнав, например, что польский танцевальный ансамбль собирается выступить в летней резиденции папы римского, они могли отправиться в Италию с чемоданом книг, чтобы передать их лично в руки, а счет за доставку потом отправляли в МЛЦ.

Как и другие проекты ЦРУ, эта система была намеренно сделана непрозрачной. Минден описывал ее как «сложную организацию… состоящую из книжных магазинов, издательств, библиотек, книжных экспортеров, а также русских и восточноевропейских эмигрантов, проживающих в Лондоне, Париже, Вене, Мюнхене, Карлсруэ, Копенгагене, Женеве и Риме». По словам другого ветерана МЛЦ, нью-йоркский офис находился в центре «огромной международной паутины», которая опутывала множество стран и организаций в США и Европе. Чем дальше от центра находилась точка, тем сложнее было отследить ее связь с источником.

Польским отделом, который был одним из ключевых в «Международном литературном центре», руководил Адам Рудзкий – один из самых близких и доверенных людей Миндена. Ему было 79 лет, и он считался старейшим сотрудником центра. До войны он занимал должность начальника портового управления в Гданьске, затем был вынужден бежать от нацистов через Латвию, а в 1952 году присоединился к Комитету свободной Европы (FEC). Его отдел был крупнейшим в Восточноевропейской секции и по масштабам своей деятельности уступал только советской программе.

Хотя работу с СССР считали приоритетной, проникнуть в Россию всегда было сложно, поскольку у нее была КГБ – самая беспощадная служба безопасности – и не было традиций свободы слова и демократии, на которые можно было бы опереться. Польша же, напротив, представляла собой иной случай. Со времен Средневековья поляки избирали своих королей и веками сопротивлялись российскому влиянию, а само их государство, несмотря на авторитарный режим, выглядело куда более либеральным по сравнению с жесткими диктатурами Румынии или ГДР.

Кроме того, у Польши исторически сложились тесные связи с Западом, где существовали многочисленные польские общины. Миллионы польских эмигрантов обосновались во Франции, Западной Германии и Великобритании, где после Второй мировой войны находилось польское правительство в изгнании. Вторым в мире по численности польского населения городом после Варшавы был Чикаго. Поэтому неудивительно, что Польша охотнее других стран откликнулась на книжную программу.

Рудзкий курировал обширную сеть, в которую входили десятки польских издателей и распространителей книг с контактами в США, Великобритании, Франции, Австрии, Западной Германии, Швеции, Италии и многих других странах. Рудзкий поддерживал их через комиссионные вознаграждения, закупки и субсидии.

Среди польских партнеров МЛЦ было много выдающихся личностей. Однако никто из них не мог сравниться по влиянию с руководителем парижской группы, которая базировалась в старом особняке на западной окраине французской столицы. Его авторитет в диссидентских кругах был непререкаем, а связи простирались далеко за пределы эмигрантской среды. Поляки по всему миру знали его как «князя» или «герцога», а Рудзкий и другие участники книжной программы обращались к нему просто – «Редактор».

Звали этого человека Ежи Гедройц. Вскоре он станет главным покровителем, союзником и наставником Хоецкого.

* * *

Даже в юности Ежи Гедройц отличался подчеркнуто скептическим выражением лица. У него были влажные глаза с тяжелыми веками и меланхоличный «рыбий» рот, уголки которого ползли вниз, даже когда он улыбался. В сочетании с пристрастием к шейным платкам это придавало ему сходство с утомленным жизнью персонажем из пьес Оскара Уайльда, что совсем не соответствовало образу главного «врага государства», каковым он являлся для коммунистической Польши.

Спустя годы ему припишут важнейшую роль в крушении коммунизма и сохранении польской литературы в течение долгих десятилетий коммунистического мрака. В знак признания его заслуг Организация Объединенных Наций и польский сейм объявят 2006 год – столетнюю годовщину со дня его рождения – «годом Ежи Гедройца».

К 1980 году 74-летний Гедройц уже более тридцати лет вел собственную разведывательную кампанию против коммунистов. Большую часть времени он проводил в большом, увитом плющом особняке в нескольких километрах северо-западнее Парижа. Поляки знали это место как Мезон-Лаффит (Maisons-Laffitte). Свое название оно получило в честь расположенного неподалеку одноименного замка в стиле барокко, хотя формально дом находился в соседнем районе Ле Мениль-ле-Руа.

Многим обедневшим эмигрантам и путешественникам, которые поднимались по длинному пологому склону от железнодорожной станции, особняк на авеню де Пуасси, 91, казался настоящим дворцом. Он стоял на отдельном участке, окруженный газонами, елями и переоборудованными хозяйственными постройками, в которых могли остановиться гости. Некоторые приезжали сюда почти как паломники – в поисках еды, крова и возможности излить душу перед выдающимся национальным деятелем.

Гедройц был гостеприимным хозяином, а его дом представлял собой нечто среднее между кибуцем и походной солдатской столовой. Личные встречи он проводил в своем маленьком кабинете в задней части дома, где сидел за небольшим письменным столом, окруженным рядами книжных полок, пуская клубы серо-голубого дыма сигарет Kool Filter King с ментолом. Он был заядлым курильщиком – курил за завтраком, курил днем, курил по ночам, читая в постели рукописи, прожигая при этом дырки в простынях и стряхивая пепел на пол.

Он далеко не всегда жил в таких комфортных условиях. До войны Гедройц редактировал политические журналы, а в 1939 году, с началом Второй мировой, был эвакуирован в Румынию, где служил дипломатом при польском правительстве в изгнании в Бухаресте. Когда Румыния заключила союз с Гитлером, он покинул Румынию вместе с сотрудниками британского посольства, которые в следующем году были эвакуированы в Турцию. Там Гедройц решил пойти в армию: он отправился в Палестину и стал солдатом Карпатской бригады. В ее составе он принимал участие в боевых действиях в Египте и обороне Тобрука.

Жарким августовским днем 1942 года в военном лагере в северном Ираке он познакомился с Юзефом Чапским, начальником отдела пропаганды 2-го Польского корпуса в составе британской армии. Этот корпус был сформирован в основном из военнопленных поляков, которые содержались в советских лагерях ГУЛАГа и были выпущены после того, как генерал Владислав Андерс был назначен польским правительством в изгнании командующим польской армией в СССР.

Чапский, художник по профессии, был Выжившим с большой буквы. Он был одним из нескольких сотен польских офицеров, избежавших расправы НКВД в Катыни, и одним из еще меньшей группы тех, кто выжил в ГУЛАГе. Сам он приписывал это чудесное спасение своей страсти к творчеству Марселя Пруста: в самых бесчеловечных условиях, какие только можно себе представить, он обрел смысл жизни, пересказывая заключенным роман «В поисках утраченного времени», целые куски которого знал наизусть.

Чапский зачислил Гедройца в свой отдел пропаганды, и до конца войны они вместе служили в армии Андерса, пробиваясь с боями на итальянский полуостров и одержав победу в кровавой битве при Монте-Кассино. В 1945 году, после Ялтинской конференции, на которой было окончательно определено будущее Польши в рамках советской сферы влияния, Гедройц предложил создать издательство, которое работало бы на поддержку идеи независимости его родины. Это стало бы продолжением их пропагандистской деятельности в военное время, но уже другими методами. «Ситуация была мне ясна, – вспоминал он позже. – Я понимал, что дело поляков проиграно и теперь необходимо поддерживать связь со страной, влиять на происходящее в ней и вести работу с эмигрантами».

Так в 1946 году в Риме открылся Литературный институт. Однако, по словам Гедройца, в Италии «бесчинствовал КГБ», поэтому издатели решили перенести свою деятельность в Париж. Здесь, вне досягаемости цензоров режима, они начали создавать первоклассную независимую польскую прессу. Среди их первых публикаций были мемуары Чапского о Катыни и ГУЛАГе. В книге «На бесчеловечной земле» (Na nieludzkiej ziemi) он описывал свое путешествие по сталинскому СССР в поисках правды о судьбе польских офицеров, пропавших на просторах Советского Союза:

На каждом шагу я встречал проявление суровой несгибаемой воли; я видел тысячи человеческих лиц, на которых читалась открытая враждебность, и ощущал пугающий контраст между нашей физической слабостью и могуществом этой империи, которая за последние годы уничтожила больше поляков, чем за все время своего существования[49].

В 1947 году Гедройц основал журнал «Культура» – издание, которому суждено было стать самым популярным польскоязычным журналом в мире. За всю историю его существования вышло свыше шестисот номеров, которые распространялись в более чем пятидесяти странах. Все представители польской демократической оппозиции знали, что такое «Культура» и за что она борется: за свободу мысли, за интеллектуальное сопротивление, за то, что запрещено и преследуется в ПНР. Это был символ надежды, запретный плод, который словно чудом проникал с Запада сквозь «железный занавес».

Одна из бывших диссиденток вспоминала, что найти свежий номер «Культуры» в коммунистической Польше было все равно что внезапно наткнуться вечером на свежие булочки. Это дарило иллюзию нормальности, ощущение того, что, «возможно, я живу в свободной стране». Не только поляки находили утешение в «Культуре». Журнал стал светочем свободы для всей Восточной Европы. Как выразился другой читатель: «Это была легенда, озаряющая весь Восточный блок».

С момента основания издания Гедройц отчаянно нуждался в деньгах. «Культура» открыто выступала против советского империализма и коммунизма, что резко контрастировало с настроениями интеллектуальной элиты послевоенной Франции, где такие влиятельные мыслители, как Жан-Поль Сартр и Жан Жене, рассматривали личность Сталина в героическом контексте, а Советский Союз считали гарантом свободы.

К 1949 году положение стало критическим. «Будущее “Культуры” под угрозой», – сообщал Гедройц своему корреспонденту в марте того года. Денег оставалось только на несколько месяцев, и им срочно требовалось 14 тысяч долларов, чтобы продержаться на плаву в течение следующих двух лет. «Думаю, единственный способ получить такую сумму – обратиться за помощью в Соединенные Штаты, – продолжал Гедройц, – хотя я понимаю, насколько это трудно и почти безнадежно».

Чапский стал личным эмиссаром Гедройца. В начале 1950 года он по его поручению отправился в Америку, но художнику не удалось добиться успеха в финансировании. Вскоре стало ясно, что миссия проваливается. «[Он] злится на меня, – писал Гедройц. – А я злюсь на него, и мы оба мечтаем о долларовой манне небесной, которая почему-то никак не материализуется». Однако они не сдавались, и летом один из контактов Чапского пригласил их присоединиться к Конгрессу за свободу культуры – амбициозному проекту американской разведки, направленному на привлечение европейской интеллектуальной элиты к идеологической борьбе в Европе против влияния марксистских идей. Возглавлял Конгресс агент ЦРУ Майкл Йоссельсон.

Помимо Гедройца и Чапского, к Конгрессу присоединились сотни известных личностей, включая Бертрана Рассела, Стивена Спендера и Артура Кестлера. Гедройц считал Йоссельсона «человеком выдающегося ума и твердого характера», и в какой-то момент они даже обсуждали возможность включения «Культуры» в число журналов, финансируемых ЦРУ (в их числе был, например, британский Encounter под редакцией Спендера). По словам Гедройца, эти переговоры зашли в тупик «из-за нашего стремления сохранить полную редакционную независимость».

Тем не менее Гедройц с Чапским не теряли надежды и продолжали искать поддержку в американских кругах. Зимой 1950–1951 годов они вместе отправились в США, где встретились с сотрудниками ЦРУ, которые предложили им финансирование в размере десяти тысяч долларов в год – по тем временам весьма солидную сумму. Взамен Гедройц должен был расширить свою деятельность, увеличить контрабандный ввоз изданий в Польшу и улучшить их распространение на Западе. Это было именно то, что они искали, и Гедройц согласился. ЦРУ присвоило ему оперативный псевдоним QRBERETTA.

По мере того как росло влияние «Культуры», советские и польские власти начали рассматривать группу из Мезон-Лаффит как врагов государства, занимающихся подрывной антикоммунистической деятельностью. Наиболее громкий случай произошел в 1969 году, когда польские спецслужбы арестовали группу молодых интеллектуалов, переправлявших статьи и книги Литературного института из Чехословакии в Польшу через Татры.

«Альпинистов» судили и приговорили к длительным срокам заключения. Однако настоящей целью были не столько они, сколько отсутствующий в зале суда Гедройц. Прокуроры обвинили его во враждебной деятельности, направленной на дискредитацию польской нации и государственной системы. Отчасти это соответствовало действительности: в одном из рассекреченных документов ЦРУ прямо заявляло о своем «праве собственности» на «Культуру».

На самом деле отношения Гедройца с американской разведкой были куда более сложными. Его переписка с МЛЦ ясно показывает, что он рассматривал Управление скорее как союзника по борьбе, чем как работодателя. Об этом красноречиво свидетельствует один эпизод: когда начальник отдела ЦРУ велел сотруднице «пойти и сказать QRBERETTA, чтобы он это сделал», она ответила: «Это не вы указываете QRBERETTA, что делать. Это QRBERETTA дает указания вам».

Гедройц решил сотрудничать с ЦРУ, будучи в стесненных финансовых обстоятельствах, но при этом он ревностно оберегал свою независимость. Однажды он сказал: «Я неизменно придерживался мнения, что, если бы мне пришлось применять к писателям абсолютные политические или моральные критерии, польская литература перестала бы существовать. Поэтому я всегда считал, что нужно отделять автора от его произведения, позволить работе говорить самостоятельно… для меня это вопрос общего мировоззрения». Эта философия определяла редакционную политику журнала.

ЦРУ явно было довольно своими инвестициями. С годами финансирование QRBERETTA стабильно росло. К середине 1960-х годов ежегодные выплаты Гедройцу составляли от 20 до 60 тысяч долларов. В 1977 году, когда общий бюджет книжной программы сократили почти вдвое – до 2,6 миллиона долларов, – QRBERETTA получил 115 тысяч долларов. Это было абсолютным рекордом и показателем исключительного доверия.

О том, что Гедройц имел хорошую репутацию в ЦРУ, свидетельствует еще один рассекреченный документ, в котором анализируется тайная операция по поддержке диссидентских издательств на Украине. «Что меня беспокоит в этом проекте, – писал аналитик в 1973 году, – так это отсутствие той искры, которая есть у BERRETTA… Хотелось бы быть уверенным, что мы поддерживаем [в украинском случае] не просто группу стареющих эмигрантов, продолжающих жить в прошлом».

Семь лет спустя, в 1980 году, разменяв восьмой десяток, Гедройц все еще сохранял свою «искру» и продолжал вести пропагандистскую войну против коммунистического режима в Польше. Он все чаще восхищался работой молодого и амбициозного подпольного издателя Мирослава «Мирека» Хоецкого.