По той же самой асфальтовой ленте, по которой ночью сновали черные воронки, днем шагает молодое племя со знаменами, цветами и веселыми беззаботными песнями.

Согласно теории Артура Шлезингера-младшего, труды которого распространяло ЦРУ, история ведет себя подобно маятнику. Людей толкают в одном направлении, они набирают скорость и инерцию, но, когда достигают максимального ускорения, начинает расти противодействие, которое, в конечном итоге, пересиливает первоначальный импульс, который изначально сдвинул их с места. На высшей точке маятник останавливается, а затем история устремляется в обратном направлении. Вся проблема для человечества заключается в том, что мы не всегда можем предвидеть грядущие перемены или предугадать, что произойдет в следующий раз, когда маятник качнется в обратную сторону.

Примерно такая ситуация сложилась в Польше в 1980 году, когда, казалось, коммунистическая власть пошатнулась, и люди сплотились вокруг нового политического движения, которое вошло в историю под названием «Солидарность» (польск. Solidarnosc).

Конец лета Хоецкий решил провести на пляже. Спасаясь от удушливой варшавской жары, он отправился вместе с семьей в небольшой прибрежный городок Дембки на самом севере Польши, где длинная полоса белого песка отделяет померанские сосновые леса от ленивого прибоя Балтийского моря.

Как всегда, уезжая, он оставил друзьям свой адрес на случай чрезвычайной ситуации, и в пятницу 15 августа к нему явились двое коллег из NOWa – Конрад Белинский и Ева Милевич. Они разыскивали семейную пару немцев, которые тайно провезли в Польшу дупликатор в своем фургоне «фольксваген». Мирек ничем не мог помочь в их поисках, но его заинтриговали новости, которые привезли гости. По пути на север они проезжали мимо Гданьской судоверфи имени Ленина, где, похоже, затевалось что-то серьезное.

Ленинская верфь занимала особое место в истории польского рабочего движения. На этой огромной территории площадью 350 гектаров трудилось 17 тысяч человек, строивших корабли для военно-морских флотов стран Варшавского договора. Судоверфь считалась образцово-показательным социалистическим предприятием, которым партийные лидеры любили хвастаться перед визитерами – главами государств, но одновременно оно было очагом рабочих беспорядков, особенно после трагических событий 1970 года.

В декабре того года режим, пытаясь залатать дыры в тонущей польской экономике, объявил о внезапном повышении контролируемых государством цен на муку, сахар и мясо. Рабочие Ленинской верфи прекратили работу и направились маршем к региональному штабу партии. Протесты быстро переросли в массовые беспорядки, которые охватили все побережье, и вскоре режим столкнулся со всеобщим мятежом рабочего класса. Правительство, всегда опасавшееся «контрреволюции», отправило на подавление беспорядков милицию, и, когда насилие утихло, оказалось, что около тысячи человек получили ранения, а 44 были убиты. Многих расстреляли прямо перед воротами верфи. Поляки убивали поляков – шокирующий факт для страны, все еще травмированной войной. Как бы ни старались Служба безопасности и цензура замолчать эти события, Ленинская верфь ничего не забыла.

Десять лет спустя, 30 июня 1980 года, партия вновь объявила о резком повышении цен на мясо. К тому времени дефицит продовольствия в Польше достиг критического уровня, о чем писал в своем подробном «Варшавском дневнике» Казимеж Брандыс – один из авторов NOWa. Очереди за мясом начинали выстраиваться у столичных мясных магазинов уже в два часа ночи – люди приносили с собой складные стулья и подушки, всевозможные напитки и закуски, чтобы подкрепиться во время долгого ожидания. Однажды в среду в июне Брандыс проходил мимо такой очереди, когда внезапно поднялся переполох:

В длинной очереди перед мясным магазином возникла суматоха. Люди закричали, сбились в кучу и ринулись к двери. Я увидел красные лица, разинутые рты, выпученные глаза. Подумал, что что-то рухнуло или взорвалось. Но нет. Оказалось, что очередь заметила подъезжающий фургон. Привезли мясо.

На фоне такого напряжения с продовольствием повышение цен вызвало волну несанкционированных забастовок по всей стране, которые продолжались весь июль. Если бы к протестам присоединилась Ленинская верфь, протесты могли бы получить новый импульс.

Хоецкий оставил детей у знакомых писателей, отдыхавших неподалеку, а затем вместе с Милевич и Белинским отправился в Гданьск, до которого отсюда было 80 километров. Когда они добрались до сине-серых главных ворот верфи, был уже вечер. Действительно, забастовка уже началась, но ее основной причиной были не цены на продукты – по крайней мере, не напрямую.

Организатором акции был Богдан Борусевич – друг Хоецкого по КОРу, возглавлявший небольшую оппозиционную группу под названием «Свободный профсоюз Побережья». Ядром забастовки была подпольная газета «Береговой рабочий» (Robotnik Wybrzeża), которую он редактировал.

Борусевич уже пытался организовать стачку, когда в первый раз было объявлено о повышении цен, но тогда ему это не удалось. Теперь же у него появился новый предлог: увольнение популярной среди рабочих крановщицы Анны Валентинович. Служба безопасности обвинила Валентинович, участвовавшую в редактировании «Берегового рабочего», в незаконной попытке устроить памятные мероприятия, посвященные десятой годовщине событий 1970 года. В наказание ее уволили за несколько месяцев до выхода на пенсию. Воспользовавшись новым поводом, Борусевич напечатал тысячи листовок и плакатов с требованием восстановить Валентинович на работе и повысить зарплату всем рабочим:

«Работникам Гданьской судоверфи… Мы обращаемся к ВАМ, коллеги Анны Валентинович. Она работает на верфи с 1950 года. Шестнадцать лет – сварщицей, затем – крановщицей в секции W–2, награждена бронзовым, серебряным, а в 1979 году – золотым крестом за заслуги. Она всегда была образцовой работницей, а главное – человеком, который остро реагировал на любую несправедливость… Мы призываем вас: защитите крановщицу Валентинович».

Под листовкой стояла подпись: «Редакция газеты ”Береговой рабочий”».

За час до рассвета в четверг 14 августа, когда в тумане над Гданьским заливом корабельные гудки затянули свою тоскливую песню, похожую на плач китов, трое молодых распространителей «Берегового рабочего» проскользнули на верфь мимо дремлющих охранников и принялись расклеивать плакаты и раздавать листовки. Вскоре то тут, то там начали собираться небольшие группы рабочих, оживленно обсуждавших подробности дела Валентинович.

К шести утра по верфи уже маршировала группа активистов. Они шли между корпусами огромных наполовину построенных судов и возвышавшимися над ними кранами, обращаясь к своим товарищам с призывом присоединиться к ним. «Пошли с нами!» – кричали забастовщики, и их возгласы были услышаны. Вскоре был сформирован забастовочный комитет, который немедленно организовал массовый митинг.

Директор верфи Клеменс Гнех, человек энергичный, но не слишком популярный среди рабочих, попытался выступить, чтобы успокоить собравшуюся толпу. Когда он взобрался на бульдозер, чтобы обратиться к рабочим, позади него на ту же платформу залез безработный электрик, который проник на территорию верфи, перебравшись через почти четырехметровый забор. Он похлопал директора по плечу и спросил:

– Узнаёте меня?

Это был Лех Валенса – невысокий 37-летний мужчина с пышными усами, который давно сотрудничал с «Береговым рабочим». Ветеран событий 1970-го, за прошедшие годы он был уволен с нескольких мест работы в районе Гданьска за свою активистскую деятельность. Хоецкий несколько раз пересекался с ним на собраниях KОР в Варшаве, но он и подумать не мог, что со временем этот человек станет лицом польской революции. «Он просто сидел в углу и попивал чай», – вспоминал издатель.

На самом деле у Борусевича был крайне ограниченный выбор кандидатур на роль лидера движения: в его «Свободном профсоюзе» был крошечный круг активистов, а лидер обязательно должен быть из рабочего класса, а не интеллектуал вроде него самого. Но он умудрился разглядеть в коренастом электрике с сиплым голосом то, чего не заметил Хоецкий, – «внутреннюю харизму». Как показало время, выбор оказался блестящим: Валенса оказался прирожденным лидером. Он был жестким переговорщиком, и польские рабочие чувствовали, что он – свой, такой же, как они.

Благодаря газете «Береговой рабочий» весть о забастовке быстро разнеслась по гданьской городской агломерации, известной как Труймясто[50]. К моменту прибытия Хоецкого в пятницу вечером к акции солидарности присоединились десятки предприятий, включая Гдыньскую судоверфь имени Парижской коммуны, а также местные машинисты поездов и водители трамваев.

Хоецкий, которого влекло к политическим событиям, словно мотылька к лампочке, быстро понял, что его место здесь. Рано утром в субботу он ненадолго съездил в Дембки, накормил детей, отвел их на пляж и уже после обеда снова был на верфи. Он прибыл как раз к тому моменту, когда Валенса объявил, что все их требования удовлетворены, и забастовочный комитет проголосовал за прекращение акции. Директор верфи Гнех поспешил сообщить эту новость по заводскому радио, распорядившись, чтобы все покинули территорию предприятия до 18:00.

Делегаты от рабочих, вышедших на митинг в знак солидарности, были в ярости. А как же их требования? Без могучей верфи они были ничем. Недовольные люди набросились на Валенсу.

– Если вы нас бросите, нам конец! – кричала Генрика Крживонос, лидер протеста водителей автобусов и трамваев. – Автобусы не справятся с танками! Они раздавят нас, как букашек!

Валенса понял, что они совершили ошибку, но к тому моменту администрация уже отключила громкоговоритель и забастовщики начали расходиться. Хоецкий чувствовал, как их шансы на успех улетучиваются вместе с расходящейся толпой. В этот критический момент Валентинович и еще две активистки из «Берегового рабочего» – медсестра с верфи Алина Пеньковская и молоденькая продавщица из газетного киоска Ева Оссовская – попытались остановить уходящих рабочих.

Пеньковская, которая впервые узнала о существовании демократической оппозиции, будучи в гостях у своего дяди в Манчестере (там она впервые увидела журнал «Культура»), схватила мегафон и вскарабкалась на бочку. Она любила яркую одежду, и в тот день люди в толпе могли даже издалека разглядеть ее ярко-розовую блузку.

– Закрывайте ворота! – кричали женщины оставшимся рабочим. – Мы объявляем забастовку в знак солидарности!

Хоецкий решил поддержать женщин и забрался на один из электрокаров, на которых перевозили оборудование по территории верфи. На месте оставалось чуть меньше двух тысяч человек, но это была самая большая аудитория, перед которой он когда-либо выступал. Он постарался не ударить в грязь лицом.

– Я – Мирослав Хоецкий, – представился он. – Я член КОР, и у меня большой опыт борьбы с коммунистами. Вы все должны остаться на верфи. Забастовка должна продолжаться!

Люди, похоже, узнали Хоецкого и прислушались к тому, что он говорит. Позже он понял, что это была заслуга радио: когда он сидел в тюрьме, радиостанции «Свободная Европа»[51] и Би-би-си регулярно упоминали его имя. Призывы активистов остановили рабочих, которые собирались уходить. Когда ворота закрылись, внутри оставалось всего несколько сотен человек, но забастовка была спасена.

В тот вечер Хоецкий объехал заводы Труймяста, распространяя весть о том, что верфь будет продолжать забастовку «в знак солидарности» с другими рабочими по всей стране. Хотя это слово – «солидарность» – использовалось в польской политике и раньше, позднее Валенса заявит, что именно в тот вечер, когда забастовка превратилась из локального успеха в протест «в поддержку других фабрик и предприятий, больших и малых, нуждающихся в нашей защите», зародилось общенациональное оппозиционное движение под названием «Солидарность».

Борусевич, Пеньковская и другие члены забастовочного комитета за ночь подготовили новый список требований, основанный на идеях, которые KOР разрабатывал в течение нескольких лет. В воскресенье Валенса объявил о создании Межзаводского забастовочного комитета, который, по его словам, представляет интересы шестисот польских предприятий.

К вечеру того же дня был подготовлен список из двадцати одного требования, которые написали темно-красной корабельной краской на двух фанерных щитах и вывесили у входа на верфь. То, что началось с требования восстановить на работе крановщицу, переросло в общенациональное противостояние между народом и властями. Список стал не просто перечнем жалоб рабочих, а хартией для всей Польши и новой вехой в ее истории времен социализма.

Первым делом комитет потребовал легализации независимых профсоюзов, не связанных ни с партией, ни с работодателями – подобных организаций в Восточном блоке еще не было. Вторым требованием стало право на забастовку. Третий пункт касался цензуры. Требовать ее полной отмены, как считал Борусевич, было бы слишком.

– Помните, что случилось, когда в 1968 году отменили цензуру в Чехословакии? – спросил он у членов комитета.

Каждый поляк знал, что в 1968 году в страну вошли советские танки, чтобы подавить Пражскую весну. Это привело к сотням смертей и краху демократического движения[52]. В результате формулировку смягчили, но она все равно осталась дерзкой. Комитет потребовал:

Соблюдения свободы слова, печати и публикаций, гарантированных Конституцией ПНР [Польской Народной Республики], а следовательно, недопустимости репрессий в отношении независимых изданий и предоставления представителям всех конфессий доступа к средствам массовой информации.

Остальные требования касались освобождения всех политических заключенных, полного информирования общественности о «социально-экономической ситуации», гарантий декретного отпуска, пенсионных прав, повышения заработной платы и других вопросов.

Хоецкий поддержал Межзаводской забастовочный комитет самым доступным ему способом – с помощью издательской деятельности. Правительство попыталось сохранить происходящие на верфи события в тайне, отключив телефонную связь на севере страны и запретив СМИ освещать ход забастовки, так что протестующим нужно было самостоятельно донести информацию до людей. Хоецкий, Беленский и Милевич решили издавать информационный бюллетень под названием «Солидарность» – официальный орган бастующих рабочих судоверфи имени Ленина.

Сначала бюллетень печатали на самодельном трафаретном станке. Позже, узнав, что активисты с расположенной неподалеку гдыньской верфи имени Парижской коммуны просто вломились в заводскую типографию и стали печатать свои материалы на профессиональном оборудовании, издатели последовали их примеру.

Первый выпуск бюллетеня был опубликован 23 августа – четыре нечеткие машинописные страницы. Он стал выходить один-два раза в день тиражом до 40 тысяч экземпляров, и из него люди узнавали новости о ходе забастовки. Там же печатали письма поддержки со всего мира, стихи о забастовке, интервью и репортажи.

Когда в Зале охраны труда судоверфи начались переговоры между забастовщиками и режимом, Хоецкий курсировал между Варшавой и побережьем, организуя распространение и выпуск других информационных бюллетеней, а также обучая людей работе на печатных станках. NOWa напечатала тысячи листовок для гигантского тракторного завода в Урсусе на окраине Варшавы, и когда тамошние рабочие тоже объявили забастовку, печатники NOWa объединились с заводчанами для выпуска очередного забастовочного бюллетеня.

Газеты были не единственным способом распространения информации. У КОР была налажена связь с «Радио Свободная Европа»[53], которое транслировало в Польшу новости о всех забастовках на Западе. Это поднимало боевой дух забастовщиков и провоцировало новые вспышки протеста.

С каждым днем к забастовке присоединялось все больше промышленных предприятий Польши, угрожая стабильности режима. Атмосфера на верфи теперь напоминала молодежный фестиваль вроде американского Вудстока или британского Гластонбери. Молодые люди бренчали на гитарах, из заводского радио гремела битловская «Желтая подводная лодка» (Yellow Submarine), а у главных ворот появились цветы, транспаранты, флаги и фотографии папы Иоанна Павла II. Каждый день на узкой улице перед входом на верфь и на пустыре, заваленном строительным мусором, собирались толпы сочувствующих.

Естественно, Служба безопасности тоже была начеку. Агентура следила за всеми, кто покидал территорию судоверфи, что делало поездки Хоецкого между Гданьском и Варшавой довольно рискованными. Через неделю после начала забастовки его остановили на дороге и попросили предъявить документы. Когда эсбешники поняли, кто попал к ним в руки, Хоецкого вновь арестовали – и он опять оказался в тюрьме Мокотув.

Утром в воскресенье 31 августа, на восемнадцатый день забастовки, переговоры вступили в финальную фазу. Почти все требования Межзаводского забастовочного комитета были удовлетворены. Долгожданная победа была не за горами.

У главных ворот судоверфи столпились тысячи сочувствующих. Чтобы попасть в Зал охраны труда, правительственной делегации во главе с заместителем премьер-министра пришлось буквально пробиваться сквозь длинный людской коридор – сначала из демонстрантов, а затем из репортеров. Гданьская забастовка оказалась в центре внимания мировой прессы. По всей Польше и в Восточной Европе, в Москве и в Вашингтоне, в Париже и Лондоне люди с нетерпением ждали новостей о том, что соглашение наконец-то достигнуто. В 11:40 переговоры возобновились, и вскоре были согласованы последние спорные пункты. Но в самый последний момент к микрофону подошла Алина Пеньковская.

– Мирослав Хоецкий, – сказала она твердым голосом, – который приехал помогать рабочим в выпуске информационного бюллетеня «Солидарность», был арестован при выезде из Гданьска. Поскольку он работал на Межзаводской забастовочный комитет, на него должен распространяться иммунитет от судебного преследования, как и на остальных участников забастовки. Не мог бы заместитель премьер-министра высказать свое мнение по этому вопросу?

Когда Пеньковская потребовала объяснений по поводу ареста Хоецкого, к ней присоединился Лех Валенса и заявил, что готов подписать весь протокол соглашения, но сначала заместитель премьер-министра должен связаться с Варшавой и выяснить судьбу задержанных. Он распорядился объявить перерыв на 20 минут.

Ближе к обеду того же дня в тюремной камере, где сидел Хоецкий, случилось нечто необычное. Один из надзирателей вызвал его и заявил официальным тоном:

– Пан Мирослав, вы свободны.

Заключенный был поражен, потому что было воскресенье, а в Польской Народной Республике в этот день обычно ничего особенного не происходило – вся жизнь как будто замирала.

– Как так? – спросил Хоецкий.

– Переговоры в Гданьске почти завершились, – объяснил тюремщик, – и по условиям соглашения все политические заключенные должны быть освобождены.

– Я вообще-то никуда не спешу, – сказал Хоецкий.

На самом деле у него не было ключей от квартиры, и он понятия не имел, где сейчас находится его жена Магда. Если его сейчас выставят из тюрьмы, ему некуда будет податься, и он рискует остаться на улице.

– Не волнуйтесь, мы отвезем вас, куда пожелаете, – ответил тюремщик и протянул Хоецкому трубку. – Пожалуйста, свяжитесь с верфью и скажите, что вы на свободе.

– Но я же сижу здесь, в вашем кабинете.

– Звоните! От этого зависит, будет ли подписано соглашение. Его подпишут, если вы подтвердите свое освобождение.

Хоецкого отвезли домой, и он каким-то образом умудрился попасть в свою квартиру. Только тогда он позвонил в Гданьск и подтвердил, что он действительно на свободе.

За несколько минут до этого участники переговоров в последний раз собрались в Зале охраны труда. В углу виднелась гипсовая статуя Ленина, сжимавшего в руках книгу – предположительно, собственный труд «Государство и революция». За их спинами висел большой христианский крест и эмблема с польским белым орлом.

Участники по очереди подписали документ, который войдет в историю как Гданьское соглашение, причем Валенса использовал сувенирную ручку размером с милицейскую дубинку, на которой был изображен папа римский. Помимо признания независимых профсоюзов и права на забастовку, правительство взяло на себя обязательство обеспечить «конституционные гарантии свободы слова, печати и публикаций, включая свободу для независимых издателей».

Текст Гданьского соглашения был опубликован в тринадцатом и последнем выпуске информационного бюллетеня забастовки «Солидарность», вместе с уставом нового профсоюза, который Валенса официально учредил две недели спустя. «Солидарности» предстояло стать не просто первой независимой рабочей организацией в Восточном блоке – это было массовое общественное движение, не имевшее аналогов в советской сфере влияния.

В основе Соглашения таилась глубокая ирония. Правящая коммунистическая партия, оправдывавшая свое существование тем, что она представляет интересы пролетариата, уступила требованиям этого самого пролетариата о создании альтернативной ей организации, что ставило под сомнение саму легитимность партийного государства. Это была победа человеческого достоинства и свободы, нанесшая удар по советской власти и коммунистической идеологии во всем мире. Милован Джилас, югославский политический аналитик, чьи работы публиковались в самиздате, назвал ее «самым значительным событием в Восточной Европе со времен Второй мировой войны».

Ключевую роль здесь сыграли публикации без цензуры. Движение свободных профсоюзов в Гданьске выросло вокруг газеты «Береговой рабочий»; его главными активистами были редакторы и распространители этой газеты. Размноженные на копировальных аппаратах листовки и информационные бюллетени, такие как бюллетень забастовки «Солидарности», помогли распространить весть о забастовке по всей стране: без них промышленные предприятия Польши так бы и остались разобщенными. Сама идея «солидарности» основывалась на способности рабочих обмениваться информацией.

На следующий день, 1 сентября, Хоецкому исполнился 31 год. Чтобы отпраздновать победу, он устроил вечеринку в своей квартире на севере Варшавы. В небольшое помещение набилось столько людей, что практически невозможно было поднять руку с бокалом, чтобы сказать тост.

* * *

«Я утверждал, что народные массы в Польше пассивны и находятся под угрозой советизации, – писал Казимеж Брандыс после подписания соглашения. – Признаюсь честно: я ошибался. Я недооценил их скрытые возможности. Буквально на следующий день мы проснулись в совершенно новом обществе».

В течение следующих пятнадцати месяцев Польша переживала период небывалой социальной активности, вошедший в историю как «Карнавал “Солидарности”»[54]. Люди массово вступали в профсоюз, увеличив его численность до десяти миллионов – четверти населения страны! Количество членов профсоюза более чем в три раза превышало число членов партии.

Хотя требования Гданьского соглашения так и не были выполнены в полной мере, подпольные издатели, которых до 1980 года преследовали, арестовывали и сажали в тюрьмы, теперь оказались в полулегальной «серой зоне». По словам поэта Станислава Баранчака, это было время, когда «понятие “нелегальное” издательство… утратило все свои негативные коннотации».

Хоецкий стремился использовать новые свободы по максимуму, наращивая издательские мощности региональных и местных структур «Солидарности», которые появлялись по всей Польше. Он делился оборудованием и опытом NOWa, организовывал обучающие семинары и передавал печатные станки. Многие сотрудники NOWa перешли на работу в новые издательские проекты «Солидарности».

К концу 1980 года дупликаторы «Солидарности» регулярно печатали около трехсот периодических изданий – в основном профсоюзные еженедельники тиражом в несколько тысяч экземпляров, которые зачитывали вслух в заводских цехах. В 1981 году это число увеличилось вчетверо.

В стране начался настоящий книжный бум: к концу 1981 года независимые польские издательства выпустили около 2500 наименований, включая первое в Восточном блоке полное издание «Архипелаг ГУЛАГ». В конце октября 1980 года NOWa представила на открытом собрании интеллектуалов, активистов, печатников и распространителей свою сотую публикацию – «Варшавский дневник» Брандыса. На этом мероприятии автор подписывал экземпляры своих книг для всех желающих. Хоецкий все больше погружался в дела «Солидарности», и вскоре бразды правления издательством NOWa взял в свои руки его друг – Гжегож Богута.

Начиная с 1976 года Хоецкий и другие подпольные издатели пользовались поддержкой со стороны западных партнеров. Помощь поступала в виде печатных станков, краски, матриц и запасных частей, а также «мастер-копий» различных произведений, которые тайно ввозили в Польшу различными путями. Книги ехали в тайниках автомобилей и фургонов, в багаже путешественников и в потайных отделениях в вагонах трансконтинентального спального поезда Москва – Париж, который делал остановку в Варшаве.

В июне 1979 года работавший в Швеции польский офтальмолог Мариан Калета заметил в порту Мальмё польскую яхту и пригласил ее капитана выпить пива. Так Калета и капитан Эдек Важкевич создали один из самых эффективных новых маршрутов поставок в Польшу, начав перевозить грузы через Балтику на небольших судах. На обратном пути Эдек загружал яхту книгами и печатными станками для NOWa, а в Швецию вез контрафактную польскую водку и сигареты.

Во время «Карнавала “Солидарности”», когда сами пограничники толком не знали, какие издания официально запрещены, балтийская яхтенная торговля расцвела пышным цветом. Многие из книг, попадавших в Польшу таким путем, пополняли «библиотеки Солидарности» – собрания нецензурированных изданий на заводах и фабриках, находившиеся под защитой профсоюза. По подсчетам Хоецкого, к концу 1981 года в стране насчитывалось около трех тысяч таких библиотек.

Результатом такой издательской свободы стал кризис цензуры в Польше. К весне 1981 года треть населения имела доступ к изданиям «Солидарности». В городах этот показатель был гораздо выше.

Однако происходившие в Польше тектонические сдвиги не остались незамеченными в том месте, где они имели наибольшее значение, – в Кремле, где дряхлую советскую геронтократию возглавлял генеральный секретарь Леонид Брежнев. Согласно внешнеполитической доктрине Брежнева, ни одна страна не могла покинуть «семью» коммунистических государств: существовали опасения, что это может привести к краху всей системы. В случае необходимости следовало вводить войска, как это уже было сделано в Чехословакии в 1968 году и в Афганистане в 1979-м[55].

Осенью 1980 года и в последующие зимние месяцы 1981 года западные разведывательные спутники фиксировали маневры бронетанковых дивизий стран Варшавского договора у польских границ. Все поляки неотрывно, с тревогой следили за Москвой.

Качнется ли маятник обратно? И если да, то когда?