В их карманах – конституция, уголовные кодексы, тексты международных пактов о правах человека и стихи великих поэтов. Они читают запрещенные книги и стремятся узнать как можно больше о мире. …Из неокрепших слепых птенцов, заблудившихся в фальшивой реальности, вырастают стойкие и по-настоящему идейные борцы за правду и свободу.

К концу третьей недели голодовки, когда его единственным питанием была тошнотворная смесь, которую медсестра принудительно вливала ему каждый день ровно в полдень, Хоецкий потерял больше десяти килограммов. Его организм отказывался работать. Иммунная система ослабла, мышцы атрофировались, он постоянно мерз.

В первые дни заключения Хоецкий проходил по камере по нескольку миль в день – от стены до стены, чтобы поддерживать себя в форме, но теперь он едва мог пройти половину того, что раньше делал за час. Большую часть времени он проводил, сидя за маленьким столиком в углу и изо всех сил пытаясь сосредоточиться. Глаза болели от напряжения: часами он писал крошечными, едва различимыми буквами на клочках бумаги при тусклом свете 40-ваттной лампочки.

Начальник тюрьмы внезапно навестил его 27 апреля. Для Хоецкого это стало полной неожиданностью: он никогда раньше не слышал, чтобы начальник тюрьмы посещал заключенного в камере.

– Ну как идет голодовка? – спросил тот.

– Отлично.

– Тебя никто не беспокоит?

– Нет.

– Долго собираешься голодать?

– Пока не выйду из тюрьмы.

– Это пять лет.

– Меньше.

– Четыре с половиной?

– Несколько дней, гражданин начальник.

Начальник тюрьмы был явно недоволен. Он велел заключенному вымыть раковину и ушел.

Как оказалось позже, он ошибался. Спустя две недели, в субботу 10 мая, пришел приказ об освобождении Хоецкого. В камеру вошли охранники и приказали ему собирать вещи, и уже через час он вышел из тюремных ворот на улицу Раковецкую. Его арестовали зимой, когда шел снег, а теперь на дворе была весна. Щурясь от яркого света, он вышел из тени тюремной стены и увидел, как солнечные лучи заливают противоположную сторону бульвара. На деревьях уже набухали почки, а сквозь прошлогоднюю листву пробивались первые зеленые побеги.

Аппетита не было, но Хоецкий понимал, что должен подкрепиться. Он с трудом добрел до кафе за углом, где заказал маленький кофе и два пончика. Устроившись у окна, он начал неторопливо есть, смакуя каждый кусочек сладкой выпечки. По ту сторону стекла куда-то спешили люди, не обращая внимания на его изможденное, но счастливое лицо.

«Они думают, что свободны», – подумал он.

Вернувшись в свою квартиру в Жолибоже[37], он устроился в кресле у окна. По округе быстро разлетелась весть о его освобождении, и вскоре у дверей выстроилась очередь из семидесяти посетителей, желавших выразить свою поддержку. Лишь тогда Хоецкий осознал масштаб кампании за его освобождение.

Больше сотни членов официального Союза польских писателей подписали петицию с требованием его освобождения. Они утверждали, что издательство NOWa «заполняет вопиющие пробелы в нашей культурной жизни, которые возникли из-за цензуры». Конференция католических епископов Польши[38] опубликовала заявление, в котором одобряла попытки NOWa показать молодому поколению «неискаженную и полную историю нации, ее культуру и достижения человеческого духа». Группа из 26 активистов даже начала в знак солидарности собственную голодовку в одной из церквей под Варшавой.

Самым неприятным моментом для властей стала международная огласка, поскольку у Польши к тому моменту накопились огромные долги перед западными государствами и банками, и никто не хотел, чтобы его считали причастным к финансированию репрессий. NOWa была единственным издательством, которое осмелилось напечатать в Польше «Жестяной барабан» Гюнтера Грасса, и сам Грасс – будущий лауреат Нобелевской премии – обратился к властям с просьбой «даровать польской литературе в лице Мирослава Хоецкого ту свободу, которая для издателей и авторов является условием их работы». С аналогичными заявлениями выступили шведский ПЕН-клуб и профсоюзы печатников и издателей в США. Все эти прокламации регулярно транслировала радиостанция «Свободная Европа»[39].

Среди тех, кто пришел навестить Хоецкого после его освобождения, был варшавский корреспондент New York Times. Газета опубликовала большое интервью с ним на первой полосе под заголовком «Польское подпольное издательство процветает, несмотря на цензуру». В статье Хоецкого назвали «одним из самых влиятельных издателей Польши», отметив, что он «привлекает десятки людей, готовых бесплатно перепечатывать контрабандные рукописи», а его «печатные станки спрятаны в тайных местах по всей стране». Издания NOWa, по словам журналиста, стали «становым хребтом диссидентского движения в Польше».

Несмотря на международное давление, власти были настроены решительно и собирались привлечь к ответственности Хоецкого и остальных обвиняемых. Судебный процесс был назначен на 12 июня. Перед судом диссидентам было важно показать, что подпольное издательское движение не сломлено и они не прекратят свою деятельность. За пять дней до суда двое молодых печатников из NOWa отправились на задание, которое вскоре превратилось в игру в кошки-мышки со Службой безопасности.

* * *

Вечером, перед тем как отправиться на работу, Ян Вальц тщательно проверил свои карманы, чтобы убедиться, что в них нет никаких бумажек. В их деле всегда нужно быть готовым к тому, что в любой момент тебя могут задержать, обыскать и допросить. Поэтому важно не иметь при себе ничего такого, что могло бы подставить тебя или твоих друзей. Затем он собрал самое необходимое – одежду, портативную плитку, наушники, мочалку – и надолго погрузился в ванну, понимая, что такой возможности расслабиться у него не будет еще долго.

Место встречи с напарником, Зенеком Палкой, он знал – они всегда встречались в одном и том же кафе. Оставалось только уточнить время, и Палка сообщил ему об этом по телефону. Не называя имен, он сказал: «Встречаемся в 11 утра в понедельник, 9 июня». Вальц сразу узнал его голос. А еще он знал то, чего не знал сержант госбезопасности, прослушивавший их разговор: из всех цифр нужно вычесть два. Это означало, что встреча была назначена на 9 утра в субботу 7 июня. В то утро он попрощался с женой и маленьким сыном и вышел на душную от летней жары варшавскую улицу.

Выйдя из здания, он незаметно осмотрел улицу. Осторожно оглядевшись у подъезда, он не заметил ничего подозрительного – и это обнадеживало. Обычно агенты Службы госбезопасности – их называли «эсбешниками» или просто «гестапо» – сначала устанавливали слежку за квартирой или местом работы, а уже потом шли за объектом. Если хвоста не было сразу, то был шанс, что его и не будет. Тем не менее он продолжал настороженно оглядываться, пока не дошел до кафе. Убедившись, что хвоста нет, заказал кофе. Вскоре на свободный стул за его столиком уселся Палка – рыжеволосый детина с копной курчавых волос.

– Далеко отсюда? – тихо спросил Вальц.

Палка взял бумажную салфетку и нацарапал на ней адрес в Рембертуве – тихом пригороде на другом берегу Вислы – и тут же прожег написанное сигаретой. Поляки так долго боролись с угнетателями в подполье, что для них слово «конспирация» давно утратило какой-либо негативный оттенок. Оно стало частью повседневности и даже обрело целый свод правил – своего рода «технику безопасности», отточенную поколениями. Одно из этих правил гласило: адрес нельзя произносить вслух, поскольку неизвестно, где Служба безопасности могла установить жучки, и уж тем более нельзя оставлять его записанным.

– Новое место? – спросил Вальц.

– Да.

– Кто хозяин?

– Дядя Кристины. Ты ее знаешь, это подруга Паулы.

Вальц не был знаком ни с Кристиной, ни с Паулой.

– И что там? – поинтересовался он.

Еще одно правило гласило: делиться можно только минимумом информации, но раз уж Вальц все равно скоро все увидит своими глазами, Палка сообщил несколько подробностей.

«Дядя» построил этот дом своими руками. Он живет один и пишет книгу о Юзефе Пилсудском – верный признак его антикоммунистических взглядов. Вода из колодца, еду нужно привезти с собой на неделю вперед, потому что «дядя» слишком беден, чтобы кормить гостей, а покидать дом, чтобы сходить за продуктами в магазин, слишком рискованно. Печатать предстояло на мимеографе чикагской фирмы A.B. Dick. (Мимеографы, которые воспроизводили текст, написанный или нанесенный по трафарету, особенно ценились в подполье: они были просты в использовании и относительно легко ремонтировались.) Аппарат уже доставили на место вместе с полутора тоннами бумаги – шесть полных грузовиков. Задание: напечатать несколько тысяч экземпляров информационного бюллетеня КСЕ и несколько страниц для литературного журнала NOWa под названием «Пульс». Кроме этого, нужно будет купить десять бутылок скипидара для запуска и очистки печатного оборудования.

Все неприятности начались из-за скипидара. Когда они закупили и упаковали все необходимые продукты, в основном яйца, сыр и сметану, то оказалось, что места для бутылок с растворителем уже не осталось. Тогда они решили заехать к знакомому, чтобы попросить у него еще одну сумку. Никто не знал, что за этим другом установлена слежка. Когда они вышли из подъезда, то сразу заметили серый «фиат» с тремя мужчинами внутри, который медленно следовал за ними по улице.

Вальц с трудом взял себя в руки. Сейчас главное – не подать виду, что они заметили слежку, пока не разработан план дальнейших действий. Тем временем можно попытаться оторваться от хвоста. Дойдя до трамвайной остановки, они увидели, как «фиат» свернул в переулок и припарковался с явным нарушением правил – верный признак того, что это эсбешники.

Когда подъехал трамвай и печатники вошли в вагон, двое агентов в штатском выскочили из машины и перебежали через улицу, запрыгнув вслед за ними. Теперь все четверо сидели в одном вагоне, который гремел в сторону площади Завиша – крупного транспортного узла на западе Варшавы. Серый «фиат» не отставая двигался рядом по дороге.

Как избавиться от хвоста? Нужно было срочно что-то придумать.

Когда трамвай подъехал к остановке «Площадь Завиши», печатники увидели, что «фиат» застрял на светофоре. Они решили рискнуть и в последний момент выскочили из трамвая. Когда загорелся зеленый сигнал светофора и машина без опознавательных знаков должна была тронуться с места, Вальц и Палка ринулись в другую сторону – к пригородной железнодорожной станции. Часть хвоста удалось сбросить, но двое других агентов не отставали, следуя за ними по перрону. В этот момент Палка принял решение. В ход пошли два проверенных приема из их арсенала подпольной «техники безопасности»: «французский связной» и «объездной мост»

Агенты дышали печатникам в затылок, когда те сели в поезд до Варшавы-Центральной. Вальц демонстративно поставил сумки на багажную полку и устроился на своем месте, но, как только двери начали закрываться, Палка засунул между ними ногу и выскользнул наружу. Это был трюк под названием «французский связной» – так они его назвали в честь детективного фильма с Джином Хэкменом, где впервые увидели такой прием. Теперь Вальц остался один на один с двумя агентами. Его задача заключалась в том, чтобы водить их за собой как можно дольше, давая Палке время подготовить следующий ход.

Агенты продолжали следовать за Вальцем, когда тот вышел на станции Варшава-Центральная и нырнул в лабиринт подземных переходов. Он знал, что милицейские рации в этих туннелях не ловят, и решил выиграть немного времени. Вальц заказал в баре колу, купил сигареты, прошелся по магазинам. Через двадцать минут он поднялся наверх и направился к стоянке такси. Один из агентов что-то бормотал в лацкан пиджака, пока Вальц садился в машину, но в очереди на стоянке было несколько других автомобилей, и преследователи отстали, когда такси Вальца выехало на Иерусалимские аллеи[40] и направилось в сторону Вислы.

Настало время пустить в ход второй прием.

Мост Понятовского в Варшаве – это не просто переправа через реку, а настоящий виадук. Иерусалимские аллеи почти полкилометра проходят по нему над районом Солец, прежде чем достигнуть Вислы. На всем этом участке мост соединяется с улицами внизу каменными лестницами. Когда такси с Вальцем на полной скорости мчалось на восток, он дал водителю четкие указания. Посреди виадука машина резко затормозила, печатник выскочил и побежал вниз по лестнице на улицу.

Преследователи тоже резко затормозили и бросились за ним, но, когда они достигли нижнего уровня, Вальц уже садился в другое такси, где его ждал Палка. Эсбешникам оставалось только наблюдать за тем, как объект уезжает прочь. Понимая, что те уже наверняка передают по рации номер такси, печатники пересели в третью машину, стоявшую в паре сотен метров от них. Это было уже третье такси за утро, которое Палка заказал заранее. Они быстро перегрузили свои сумки, щедро отблагодарили таксиста и продиктовали новому шоферу адрес на другом конце города

Было уже около полудня. Они решили немного передохнуть, прийти в себя после пережитого и убедиться в том, что им действительно удалось уйти от слежки. Несколько часов спустя, примерно в 15:00, они сели на поезд до станции Рембертув. Утренние дождевые тучи сменились ярким солнцем, которое изредка пряталось за легкими облачками.

Пока они тащили свои тяжелые сумки от станции до дома, их рубашки насквозь промокли от пота. Место выглядело почти идеальным: дом стоял далеко от улицы, в дальнем конце большого сада, заросшего кустарником и сорняками. Залаяли собаки. «Дядя» оказался крепким мужчиной в комбинезоне. Он выглядел моложе, чем они ожидали, и говорил по-польски с легким литовским акцентом.

– Мы друзья Кристины, – представился Вальц.

Этого представления оказалось достаточно. Хозяин молча кивнул и впустил их в дом, состоявший из трех маленьких комнат и просторной кухни, в которой на самом видном месте висела копия иконы Девы Марии. Помещение, которое «дядя» отвел под типографию, было загромождено мебелью: там стояли две старые кровати, стол и кресла. На стенах висели вылинявшие ковры. Первым делом они вынесли все, что могли, чтобы освободить место для работы.

Печатный станок и бумага были спрятаны в сарае – пятьсот пачек, сложенных штабелями до самого потолка. Бумага оказалась слегка отсыревшей – не самый лучший вариант для печати, но деваться было некуда, приходилось работать с тем, что было. Потребовалось сделать десять ходок через сад, чтобы принести в дом все необходимое. Потом они застелили все оберточной бумагой – пол, стены, окна и ту мебель, которую не удалось вынести. Типографская краска постоянно попадала куда надо и не надо.

Часов в пять вечера они приготовили себе на ужин яичницу с жареным сыром. Вальц обратил внимание на то, что хозяин ел только маргарин с черствым хлебом, кусочки которого он размачивал в слабом чае. Даже они, печатники-подпольщики, которым платили всего несколько долларов в день, жили куда лучше него. Перекусив, они снова принялись за работу.

К вечеру их тесная комнатушка стала похожа на любую другую подпольную типографию в Польше. В воздухе клубился густой сигаретный дым, пахло скипидаром, а копировальная машина монотонно отбивала свой убаюкивающий ритм: «Бад-дум-бад-дум-бад-дум-бад-дум…»

* * *

Подземная печать была тяжелым и грязным занятием. Дупликаторы были старыми и часто ломались, а качество бумаги оставляло желать лучшего. Слово «бибула», которым называли нелегальные публикации, происходит от латинского bibula, что означает «промокательная бумага». Это название точно описывает свойства бумаги, с которой приходилось работать подпольным печатникам: она была слишком рыхлой и настолько неаккуратно обрезанной, что листы приходилось подавать в машину вручную – по три страницы в секунду, и так час за часом. Для одной публикации требовалось не менее полумиллиона точных движений руки, а малейшая оплошность грозила испортить десятки страниц из-за опечаток. Поэтому они работали круглосуточно, посменно, днями напролет, пока работа не будет завершена.

Палка захватил с собой советский транзисторный радиоприемник, который настроил на Польское радио. Каждый вечер в 23:00, когда начинался «час коммунистической пропаганды», они переключались на «Радио Свободная Европа»[41], где регулярно освещался предстоящий судебный процесс над Хоецким. Власти, судя по всему, просчитались, решив посадить его на скамью подсудимых – это привлекло внимание мировой общественности к польской цензуре и нарушениям прав человека.

Во вторник, за два дня до заседания суда, они снова слушали новостной выпуск «Свободной Европы»^1*. Создавалось такое впечатление, что дело Хоецкого было у всех на слуху. Бельгийская ежедневная газета Le Soir посвятила ему развернутую статью, а в лондонской The Times появилась целая колонка, где его именовали «мужественным борцом за свободу», «прорвавшим блокаду государственной монополии на издательство». Профсоюзы печатников из США и британские юристы выражали протест против «показательного процесса». Лондонский Союз ветеранов Второй мировой войны одобрял деятельность подпольных типографий. Комитет защиты рабочих (КОР) заявил, что задействует все возможные средства для поддержки издателя. Представитель Amnesty International[42] готовился присутствовать на процессе.

«Грядет великий день, – вздохнул Вальц, – а мы застряли в типографии!» Если они поторопятся, возможно, еще успеют попасть в суд.

К утру четверга им предстояло допечатать последние двадцать пачек бумаги. К восьми вечера Палка заканчивал работу над последним трафаретом, а Вальц сжигал в саду бракованные экземпляры. Прежде чем уйти, им нужно было разобрать машину, вымыть все детали и смазать их скипидаром. В эфире «Радио Свободная Европа»[43] мелькали отрывочные сведения о процессе, но понять удалось лишь одно – Хоецкий не признал свою вину.

Наконец работа была окончена. Машину уложили обратно в коробку и спрятали в сарае, а мебель вернули на прежние места. Печатники быстренько привели себя в порядок и попрощались с хозяином. Взяв с собой пятьдесят экземпляров «Бюллетеня», они поймали такси и назвали водителю адрес, по которому должны были явиться за оплатой. Было около одиннадцати вечера, когда они прибыли на место. В квартире было полно народу, том числе половина редакторов «Бюллетеня», которые удивились, увидев, что так рано закончена работа. Они поздравили печатников с ее завершением, пролистали свежий выпуск и забрали почти все экземпляры. Оставшуюся часть тиража предстояло развезти из типографии по разным адресам для сверки и распространения.

Вальц поинтересовался насчет суда. В каком зале проходит заседание? Они все еще надеялись успеть на слушания второго дня. Он был поражен, услышав, что суд уже закончился. Приговор огласили час назад. Об этом рассказал один из редакторов, который только что вернулся из суда.

* * *

Министерство внутренних дел намеренно заполнило зал Варшавского окружного суда своими сотрудниками, которые встретили аплодисментами появление двоих подсудимых в наручниках. Тем не менее нескольким независимым журналистам и гражданским активистам удалось проникнуть в зал. Они стали свидетелями пламенного выступления Хоецкого, в котором тот резко критиковал систему «двоемыслия», навязанную коммунистическим режимом.

Хоецкий сообщил суду, что за последние четыре года его квартиру обыскивали семнадцать раз под самыми абсурдными предлогами – от поисков мнимого убийцы до розыска мифического отравителя. Однако в качестве улик неизменно забирали книги, пишущие машинки и рукописи. За это время он провел под стражей почти двести суток, и лишь в пяти случаях формальные обвинения хоть как-то соотносились с реальной причиной преследования – нелегальной издательской деятельностью.

Само издательство NOWa обвиняли во всех смертных грехах, включая подделку денежных знаков, незаконное проникновение в частные квартиры, кражи и даже попытку отравить жителей Варшавы. Ни одно из этих обвинений не соответствовало действительности.

«Почему подобные обвинения выдвигаются против тех, кто борется против фальсификации нашей истории? – спросил он. – Или против тех, кто пытается защитить нашу культуру от полного уничтожения?»

Ответ был прост: в Польше люди были вынуждены вести двойную жизнь, руководствуясь двойной моралью. С одной стороны, существовала фальшивая жизнь «напоказ», в которой господствовала фальшивая пресса, не способная сообщать правду, фальшивые радио и телевидение, которые не затрагивали многочисленные проблемы страны, и фальшивое искусство, оторванное от реальности. Однако за фасадом фальшивой общественной жизни скрывалась другая Польша – честная, подлинная, где граждане могли говорить правду, не опасаясь агентов Службы безопасности, которые могли наказать их, лишив квартиры, работы, паспорта, отпуска или места для детей в школе. Этот двойной стандарт, который прививался полякам с чуть ли не с детского сада, причинял огромный моральный ущерб, и его последствия были видны повсюду – на каждом рабочем месте и на каждой улице страны.

Нигде публичная ложь и разрыв между реальностью и официальной позицией не оказывали более разрушительного воздействия, чем в сфере польской культуры, где были уничтожены важнейшие литературные произведения и вымараны из истории самые значительные события.

«Официально половина нашей новейшей истории вычеркнута из учебников, исследований, энциклопедий, – заявил Хоецкий в суде. – Судьбы сотен тысяч поляков, разбросанных по просторам Советского Союза, [и] места их гибели во время массовых казней официально не относятся к истории Польши». Аналогичная ситуация сложилась и в литературе, где государство присвоило себе “монополию на мышление” и “монополию на слово”».

По его словам, в списках запрещенных в Польше авторов значатся одни из лучших писателей мира. Именно поэтому он вместе с единомышленниками основал издательство NOWa – чтобы исправить ситуацию с замалчиванием и фальсификацией истории. Завершая свою речь, Хоецкий с воодушевлением заявил, что настоящим предметом судебного разбирательства являются не конкретные обвиняемые, а «свобода слова и мысли, сохранение национальной культуры и человеческое достоинство общества».

Разумеется, эти доводы никак не повлияли на решение суда, который признал Хоецкого сотоварищи виновными в хищении государственной собственности. Он был приговорен к восемнадцати месяцам лишения свободы с отсрочкой исполнения приговора на три года. Однако для диссидентских кругов и всех, кто собрался в редакционной квартире, этот приговор стал триумфом, а сам Хоецкий – настоящим героем и символом сопротивления. Это был его день.

«Всеобщее ликование вокруг», – написал Вальц в своем отчете о событиях той недели, который должен был быть опубликован в следующем номере «Бюллетеня».

Кто-то сунул ему в руку бутылку холодного пива. На часах была полночь.