Я видел огромный паровой каток,

Он заслонял солнце.

Люди все пали ниц,

Они не пытались бежать.

Мы с любимой смотрели в изумлении

На кровавую тайну.

– Ложись! Ложись! – кричали люди, —

Эта великая машина – история!

Когда-нибудь наступит и наш день победы. Однажды солнце озарит на улицах Варшавы толпы поющих и танцующих людей, пьяных от радости. Вольная душа Польши доживет до этого дня.

Первым о пожаре узнал Томек Лабедз. 19 июля 1989 года он, как обычно, работал в студии «Видеоконтакт» в Ванве, когда позвонили из полиции и сообщили о возгорании в квартире Хоецкого. Мирек жил тогда с Иолой и двумя маленькими детьми в муниципальном жилом комплексе в городе Сен-Жермен-ан-Ле, в десяти минутах езды от Мезон-Лаффит, – именно там и начался пожар.

Самого Хоецкого в офисе не было: после многих лет жизни в мансардах и тесных квартирках он решил построить собственный дом и приобрел для этого участок в деревне в 15 километрах южнее Версаля. В тот день он был на строительной площадке, поэтому Лабедз прыгнул в машину и помчался сообщить ему новость.

Когда они вместе приехали в Сен-Жермен-ан-Ле, пожарные машины уже уехали, но полиция еще оставалась на месте происшествия. Квартира на первом этаже вся была покрыта слоем сажи, повреждена огнем и залита водой из пожарных шлангов. Полицейские сказали, что это, скорее всего, был умышленный поджог, и показали Хоецкому улики: кто-то разбил окно, чтобы проникнуть внутрь, по всей квартире валялись сгоревшие спички, а постель была облита легковоспламеняющейся жидкостью для быстрого воспламенения. К счастью, в это время дома никого не было – Иола с детьми уехала на юг Франции. Хоецкий сразу подумал, что это дело рук коммунистов.

Семья временно поселилась в гостинице, а французская служба безопасности DST предоставила им охрану на несколько дней, пока следователи пытались найти поджигателей. Через несколько недель они арестовали двух молодых пироманов, которые любили поджигать мусорные баки. Парни признались, что к ним обратился незнакомый мужчина и предложил 10 тысяч франков (около 1600 долларов) за поджог. Когда они согласились, незнакомец дал им адрес Хоецких, аванс в размере 5 тысяч франков, а также специальную жидкость для розжига, которую нельзя было купить в обычных магазинах, что свидетельствовало о профессиональном характере операции. Молодые люди выполнили задание, но заказчик больше не появился и оставшуюся сумму не выплатил.

Иоланта была уверена, что за этим стояли СБ или КГБ, и не в последнюю очередь из-за двух других событий, которые произошли в тот же день: в Польше Ярузельский наконец вступил в должность президента, а в Лондоне неожиданно скончался от сердечного приступа глава польского правительства в изгнании Казимеж Саббат. Она не верила, что такие события могут совпасть случайно: «Я думаю, это было очень подозрительное совпадение, а у коммунистов случайностей не бывает», – заметила она.

Мирек больше склонялся к версии, что за поджогом стояли французские или зарубежные коммунисты. Марксистская газета L'Humanité недавно опубликовала фотографию Мезон-Лаффит со стрелкой, указывающей на виллу Гедройца, и подписью: «В этом доме живут фашисты Андерса». Это навело его на мысль, что коммунисты начали помечать эмигрантов как цели.

Однако полностью исключить причастность СБ было невозможно, поскольку осенью того же года Служба безопасности начала уничтожать все документы, связанные с их шпионской деятельностью на Западе, которая проходила под общим кодовым названием «Змеи». Потребовались бы месяцы, чтобы разобраться со всеми операциями «Змей», но 10 ноября началась операция «Анаконда», направленная на «зарубежные отделения “Солидарности” во Франции», а 13 декабря пришла очередь операции «Питон», направленной на разрушение «новых эмигрантских структур в Западной Европе». Обе эти операции могли быть нацелены на Хоецкого как одного из наиболее влиятельных оппозиционных деятелей на Западе.

Даже летом 1989 года у коммунистов оставались веские причины нейтрализовать Хоецкого. На фоне стремительных перемен в Польше он твердо намеревался использовать это преимущество на разных фронтах. Когда вскоре после голосования во втором туре Минден пригласил его на продолжительную деловую встречу за обедом, они обсудили его приоритетную задачу на тот момент – экспорт польской революции в другие страны Восточного блока.

Еще до возрождения «Солидарности» Хоецкий организовывал приезды диссидентов из других стран в Варшаву для обучения подпольному печатному делу, а в Париже проводил регулярные тренинги на оборудовании «Контакта». Особенно тесно они сотрудничали с венгерскими активистами, которых обучали трафаретной печати. Но тем летом Хоецкий решил сосредоточиться на своем новом увлечении – телевидении и видео. Он планировал начать с Румынии – родины Миндена, которой с середины 1960-х годов правил коммунистический диктатор Николае Чаушеску.

«Хоецкий считает, что он должен способствовать формированию чувства солидарности среди народов Восточной Европы и созданию центральноевропейского блока в противовес Советскому Союзу», – писал Минден.

Для руководства видеопроектом Хоецкому нужен был румын, и Минден порекомендовал ему историка Дину Джуреску, который недавно сбежал на Запад. Он идеально дополнял собственного кандидата Хоецкого – воинствующего антикоммуниста Михню Бериндея.

Однако этот замысел, равно как и планы регулярного вещания TV Euro Kontakt, вскоре был перечеркнут событиями, которые развивались быстрее, чем кто-либо мог предвидеть, поскольку дух «Солидарности» распространялся на другие страны с головокружительной скоростью.

* * *

Горбачёв заявил, что любое вмешательство во внутренние дела других государств «недопустимо», и дал понять, что сама Москва ни во что вмешиваться не станет. Роберт Гейтс из ЦРУ расценил это как принятие политических перемен. Как и предсказывал Бжезинский, после исчезновения угрозы советского вмешательства волна революций охватила Восточную Европу от Балтийского до Черного моря – «порабощенные народы» принялись освобождаться от коммунистического ига.

В июне Венгрия начала собственные переговоры за круглым столом по польскому образцу. Они должны были привести к первым свободным выборам в стране после войны. Венгры также начали демонтировать 250-километровый участок «железного занавеса» на границе с Австрией, и тысячи граждан Чехословакии и Восточной Германии воспользовались шансом сбежать на Запад.

В августе бывший наследный принц Австрии Отто фон Габсбург помог организовать на лугу у австро-венгерской границы «Пан-европейский пикник», во время которого пограничный пост оставался открытым в течение трех часов. Мероприятие задумывалось для проверки реакции Горбачёва на прорыв «железного занавеса».

Листовки с приглашением на пикник распространялись по всей Венгрии, а в сам день события на лугу звучала музыка, произносились речи, подавались вино, пиво и гуляш. Хотя пикник был рассчитан на венгров и австрийцев, туда в массовом порядке явились восточные немцы (что и предвидели организаторы), которые дружно ринулись на Запад. Венгерские пограничники не стали им препятствовать. Не стали вмешиваться в происходящее и 80 тысяч советских военных, расквартированных в стране.

В тот день сбежало шестьсот восточных немцев – это был крупнейший массовый побег из ГДР с момента возведения Берлинской стены в 1961 году.

Когда лето сменилось осенью, десятки тысяч немцев продолжали бежать через Венгрию и Чехословакию, что заставило берлинские власти закрыть все границы с соседними странами Варшавского договора. Но даже некогда грозная ГДР уже была на грани краха. 9 ноября толпы восточных немцев смели пограничную охрану и прорвались через заслоны у Берлинской стены. Западные немцы на другой стороне встречали их с цветами и шампанским.

Теперь диссиденты во всей Восточной Европе получили возможность свободно выражать свое мнение. Через три дня рухнул коммунистический режим в Болгарии, а чуть позже за ним последовали режимы в Чехословакии и Румынии. Многие зачинщики революций в Восточной Европе были либо писателями, которые сотрудничали с Минденом или Хоецким, либо читателями, которым они отправляли книги и журналы.

Отто фон Габсбург, который тоже работал с Минденом, однажды написал ему письмо, в котором выражал благодарностью за все, что тот делал «во имя европейской свободы». Хоецкий обращался к Габсбургу за помощью в запуске проекта спутникового телевидения и даже снял о нем фильм для «Контакта».

Чехословацкий драматург Вацлав Гавел, который впоследствии стал первым демократически избранным президентом страны, на протяжении многих лет сотрудничал с «Международным литературным центром». Габор Демски, два десятилетия занимавший пост мэра Будапешта, приобрел навыки подпольного издательского дела благодаря Хоецкому и его команде.

На фоне этих событий американские законодатели пригласили в Вашингтон Валенсу – он стал четвертым по счету иностранным гражданином, выступившим на совместном заседании Конгресса, не будучи главой государства. Его встретили так же, как американского президента перед ежегодным обращением к нации: «Господин спикер, лидер “Солидарности”», – объявил церемониймейстер. Когда Валенса шел по центральному проходу зала, его чуть не сбила с ног толпа конгрессменов, стремившихся подойти поближе и пожать ему руку.

С трибуны лидер «Солидарности» поблагодарил американский народ за поддержку в годы преследований. Его выступление транслировалось по Польскому радио. «[Американцы] оказывали нам помощь, – сказал он, – и благодаря им члены “Солидарности” никогда не чувствовали себя одинокими». Он также поблагодарил «многих, очень многих американцев», включая членов Конгресса, Американской федерации труда, институты и фонды, «которые поддерживали нас в самые трудные моменты», а также тех, кто «через радиоэфир или печатное слово распространял истину», особо отметив эмигрантов, чья поддержка «всегда была для нас бесценной».

Завершая выступление, Валенса вспомнил августовские дни 1980 года в Гданьске, когда он перемахнул через забор судостроительной верфи имени Ленина, чтобы присоединиться к своим коллегам в их сидячей забастовке, и был избран их лидером. «Вспоминая пройденный нами путь, я часто думаю о том прыжке через забор, – сказал он. – Теперь другие перепрыгивают через заборы и разрушают стены. Они делают это потому, что свобода – это право каждого человека».

Все члены Конгресса вскочили с мест. Зал взорвался бурными продолжительными аплодисментами. На заседании присутствовал советский посол в Вашингтоне, который хлопал громче всех.

* * *

Восемь лет, проведенных Хоецким на Западе, измотали его так же, как военное положение измотало большинство польских оппозиционеров. В 1989 году эта усталость читалась на их изборожденных морщинами постаревших лицах.

В ночь на 13 декабря в 1981 году Миреку было 32 года – молодой и пылкий бунтарь с огнем в глазах. За прошедшие годы борец за свободу превратился в команданте[115]. Его густая грива рыжевато-каштановых волос поредела, усы тронула седина, а открытый стальной взгляд скрылся под нависшими веками.

Многие его соратники решили обосноваться на Западе – в Вашингтоне, Чикаго, Нью-Йорке, Лондоне или Париже, но у Хоецкого никогда не было таких намерений. «В тот день, когда я решил, что обязательно вернусь в Польшу, я впервые оказался в изгнании», – вспоминал он. Ему нравилась Франция и французы, но у него не было способностей к языкам, и он так и не смог закрепиться ни в местных СМИ, ни в научном сообществе.

Ему понадобилось много времени, чтобы привыкнуть к мысли, что с коммунистами действительно покончено: даже в конце 1989 года он отказывался верить, что это не какая-то уловка. Но после того как бывший редактор еженедельника «Солидарность» стал премьер-министром Польши, Хоецкий понял, что его миссия на Западе завершена, и решил вернуться домой.

На его пути оставалось одно серьезное препятствие: польская милиция до сих пор разыскивала его за преступления, которые он якобы совершил, будучи членом КОР. Его коллеги по тому периоду были арестованы 13 декабря 1981 года, интернированы, а потом дела против них были прекращены, но поскольку Хоецкого так и не поймали, выдвинутые против него обвинения оставались в силе. Его ждал арест сразу по прибытии на польскую землю. Единственным выходом было получить так называемое «железное письмо» от министерства юстиции.

Хоецкий отправился в польское посольство в Париже, чтобы попросить нового министра юстиции «Солидарности» Леха Качиньского выдать ему документ, в котором предписывалось игнорировать ордер на его арест. Качиньский, который впоследствии станет президентом Польши, выполнил его просьбу. Он даже дал Хоецкому номер телефона на случай, если у того возникнут проблемы при пересечении границы.

Хоецкий взял билет на самолет до Польши. Когда он прибыл в обветшавший переполненный терминал варшавского аэропорта Окенче, пограничники начали проверять его по огромным учетным книгам со списками всех людей, которых разыскивала милиция или которым запретили въезд в страну. Найдя фамилию Хоецкого, пограничники сообщили ему, что он арестован.

Хоецкий предъявил «железное письмо», на котором стояла официальная государственная печать, но пограничники никогда прежде не видели подобных документов. Они решили, что это какая-то подделка, которую он состряпал сам, и надели на него наручники.

Вся надежда была на телефонный номер, который дал Качиньский. Хоецкий сказал пограничникам, что может уладить дело одним звонком. В звонке ему отказали, но он продолжал упорствовать, и в конце концов один из пограничников согласился позвонить сам. Хоецкий наблюдал за тем, как тот снимает трубку, и вдруг увидел, как пограничник выпрямился по стойке смирно. Последовал короткий разговор.

– Конечно, господин министр, – сказал пограничник и положил трубку.

Номер оказался прямым телефоном генерала Кищака, который занимал пост в правительстве и по-прежнему руководил СБ. Долгие годы этот человек возглавлял организацию, превратившую жизнь Хоецкого в ад. Теперь же он приказал пограничникам беспрепятственно пропустить его в страну.

В зале прилета Мирека уже ждал Томаш Лабедз. Он приехал сюда на машине из Франции и провел предыдущие два часа, гадая, что же, черт возьми, они делают с его другом, после того как все остальные пассажиры парижского рейса уже прошли паспортный контроль.

Они вместе поехали в город. Казалось, почти ничего не изменилось. Как только что выяснил Хоецкий, в правительстве все так же заседали все те же коммунистические политики. В воздухе витали все те же звуки двухтактных двигателей и висели запахи дешевого бензина. Он увидел все те же выбоины на дороге, все тот же поломанный забор у дома матери, все ту же недостающую плитку на тротуаре. Варшава была такой же знакомой, как пара старых башмаков.

Однако на самом деле страна переживала поистине тектонические изменения – на смену старой политической системе приходила новая. Хоецкий понял это, когда услышал, что памятник Феликсу Дзержинскому, поляку, основавшему советскую тайную полицию, собираются убрать с постамента. Он решил запечатлеть этот момент на пленку. Зная, что у государственной телерадиокомпании есть отдел PolTel, в котором можно взять в аренду аппаратуру для съемки, он решил обратиться туда.

«Я пошел к директору, – вспоминал Мирек, – и сказал, что хочу взять камеру на три часа. “Прекрасно, – ответил директор, – идите к секретарше, она вам поможет”».

Я подошел к ней, и она сказала: «Да, конечно, без проблем. У нас тут есть небольшое частное предприятие, у которого есть нужное вам оборудование – можете сразу взять его напрокат».

Как выяснилось, это «частное предприятие» находилось в том же здании. Предприимчивые сотрудники просто перенесли государственное кинооборудование из одного помещения в другое и принялись извлекать выгоду, сдавая ее в аренду. После крайностей тоталитарного коммунизма Польше еще предстояло столкнуться с крайностями капитализма, где все было выставлено на продажу.

«Они присвоили то, что им не принадлежало, объявили себя владельцами и организовали частное предприятие, используя государственное имущество», – возмущался Хоецкий.

Брать камеру он не стал, но все равно пошел посмотреть на падение начальника тайной полиции. Это произошло 17 ноября, в ясный холодный варшавский день, когда над городом раскинулся безупречно чистый купол ультрамаринового неба. Памятник Дзержинскому возвышался на большой площади в нескольких сотнях метров от отделения милиции КСМО, куда Хоецкого привезли в ту роковую ночь в марте 1980 года.

Огромное бронзовое изваяние основателя коммунистической тайной полиции, агенты которой депортировали и убили сотни тысяч поляков, с 1951 года взирало на своих соотечественников с высокого пьедестала. Но в этот день он наконец-то получил по заслугам. «Я пошел туда, чтобы увидеть это, и был очень доволен», – вспоминал Хоецкий.

Стоя среди огромной ликующей толпы, он наблюдал, как желтая стрела 25-тонного крана тянется к Дзержинскому. Рабочие обвязали веревку вокруг его груди, взревел дизельный двигатель, и фигура в плаще неохотно сошла с пьедестала. Несколько секунд памятник, казалось, сопротивлялся, а затем случилось то, чего никто не ожидал. Великий коммунист развалился на части. Сначала отломились ноги, рассыпавшись облаком пыли, а затем – туловище, оставив голову и плечи болтаться в петле.

Оказалось, «Кровавый Феликс» был сделан вовсе не из бронзы, а из обычного дешевого бетона.