Но знаешь, когда ты стоишь один, в наручниках, со слезящимися от газа глазами, перед полицейскими, которые грозят тебе оружием… что ход лавины зависит от камня, об который она споткнется. И ты хочешь стать тем камнем, который изменит ход событий.

Череда провалов 1986–1987 годов, кульминацией которых стало дело Регины, повергла польскую оппозицию в глубокое уныние и отчаяние. Некомпетентность эмигрантов, усугубленная многолетними усилиями Службы безопасности по внедрению в ряды «Солидарности» в целом и в брюссельское бюро в частности, позволила польским спецслужбам взять под контроль ключевой канал коммуникации между Востоком и Западом, а также разоблачить и публично дискредитировать диссидентов как внутри страны, так и за рубежом.

Генерал Саревич с трудом сдерживал ликование. В докладе Ярузельскому он отмечал, что захват груза «Боевой Солидарности» привел к «усилению взаимной неприязни, возмущения, озлобленности и атмосферы недоверия между активистами как внутри страны, так и за ее пределами». Оппозиционеры начали обвинять друг друга, причем активисты подполья требовали, чтобы виновные в «организационной некомпетентности» в цепочке поставок «понесли наказание за последствия». Было принято решение, что Калете больше нельзя доверять контрабанду, а Милевскому даже предложили уйти с его должности.

Ситуация осложнилась еще больше, когда брюссельское бюро (не без помощи внедренных агентов польских спецслужб) провело тщательный анализ всех предыдущих поставок, который выявил, что контрабандисты предоставляли ложные сведения о своей деятельности и присваивали деньги. Это еще больше усилило поток взаимных обвинений.

Генерал Саревич предположил, что шведские власти, скорее всего, в будущем будут активно препятствовать контрабанде с их территории. Он также предвидел «негативную реакцию американских спонсоров “Солидарности”».

И здесь он не ошибся. Возмущенный Новак писал Гедройцу, что американцы считают этот последний, третий по счету, провал «возмутительной халатностью». Калета, по его мнению, оказался «абсолютно непригодным для должности министра контрабанды». После отстранения Хоецкого он постоянно находился под наблюдением варшавской контрразведки, «которая не спускала с него глаз».

Милевский, по словам Новака, был «полностью скомпрометирован… теперь и администрация [США], и профсоюзы считают его персоной нон грата. Отправлять самые секретные письма в одном грузе с печатными станками, пневматическими винтовками и электрошокерами – это позор». (Справедливости ради, вина Милевского здесь была минимальна.)

Когда несчастный глава брюссельского бюро появился на конференции АФТ-КПП во Флориде, его не поприветствовали и даже не предоставили слова. Новак признавался, что больше не в состоянии оказывать ему поддержку.

В Мезон-Лаффит царила такая мрачная атмосфера, что Гедройц не отвечал на это письмо несколько недель. В конце января он наконец-то написал ответ и признал, что положение дел «выглядит настолько плохо, насколько это возможно». Он тоже не собирался защищать Милевского от все громче звучащих требований его отставки, хотя замены ему так и не нашли. Фиаско еще больше осложнило поставки печатного оборудования, которые и без того почти сошли на нет.

«Калета отошел от дел, – писал Гедройц. – Шведское направление, увы, выдохлось, несмотря на то что Лебенбаум – большой оптимист. Он тоже отчасти виноват в последней неудаче: было непростительным легкомыслием отправлять письма таким образом». Кризис также негативно сказался и на оппозиционной политике внутри Польши: «Страна полностью расколота. Валенсу признают все, но его всё чаще критикуют. Буяк полон добрых намерений и энтузиазма, но он слишком наивен и подвержен влиянию так называемого “варшавского салона” во главе с [Адамом] Михником».

В сложившихся обстоятельствах единственным разумным решением было вновь обратиться к Хоецкому. Мирек был не из тех, кто радуется чужим промахам, но провалы шведского направления доказали его правоту. Его осторожная тактика транспортировки материалов небольшими партиями оказалась единственно эффективным методом работы. К тому же его феноменальное чутье в вопросах конспирации позволяло избегать жестких преследований со стороны СБ. «Он прирожденный заговорщик, – рассказывал Миндену один из его товарищей, – и будет придерживаться конспиративных методов даже тогда, когда в них больше нет нужды».

Хоецкий также оставался одной из немногих фигур среди эмигрантов «Солидарности», кого американцы и их союзники действительно высоко ценили. Новак по-прежнему испытывал к нему «большое доверие», а Гедройц высоко его ценил и тепло к нему относился. Проблемой оставались сложные отношения с Варшавой, где против него, по словам Гедройца, была развернута «целая кампания». Тем не менее соотечественники продолжали обращаться к нему с различными просьбами. Хотя было очевидно, что есть множество вещей, которые он не в силах организовать или решить, он всегда старался помочь: «Он просто не умеет отказывать [им]».

Минден также оставался его сторонником, с одобрением отзываясь о нем в отчетах для ЦРУ. Президент «Международного литературного центра» отмечал, что за многие годы их знакомства этот диссидент прошел долгий путь от «самоуверенного молодого борца за свободу», каким он предстал в 1981 году, до «гораздо более информированного, скептичного и осторожного лидера эмигрантской оппозиции». Теперь он мог, например, признать, что Ярузельский «далеко не так глуп, как мы думаем», а его пресс-секретарь Ежи Урбан «обладает немалым полемическим талантом».

В отличие от многих диссидентов-эмигрантов, которые постоянно грызлись между собой и затевали ожесточенные склоки по любому поводу, Хоецкий всегда выглядел сдержанным и рассудительным. «Его суждения куда разумнее, чем у большинства других изгнанников», – заключал Минден, характеризуя его как зрелого политического аналитика.

* * *

Все это время Хелена Лучиво отсутствовала в стране – она находилась в Соединенных Штатах, получив годичную стипендию для изучения проблем мира. Такую возможность организовали ее друзья, супруги Джоанна и Лоуренс Вешлер. Лоуренс Вешлер работал журналистом в престижном издании The New Yorker. По сути, это было что-то вроде курса восстановления. Поездка стала для Хелены своеобразным лечением, возможностью отдохнуть от многолетнего напряжения.

Хотя Лучиво нравилась товарищеская атмосфера в редакции «Мазовецкого еженедельника», где большинство сотрудников были ее друзьями, она, как и многие другие активисты, была измотана затяжным характером противостояния. Она вспоминала, как однажды шла мимо заброшенной стройки станции метро в варшавском районе Урсынув (городские власти задумали построить там станцию, на которую на самом деле не было средств) и увидела, что люди поделили пустырь на маленькие участки, на которых выращивали овощи. «Какое им дело до нас или до “Солидарности”? Их больше волнуют собственные огороды», – подумала она.

Хелена никого не хотела этим упрекнуть, но ее угнетало, что жизнь идет своим чередом, пока подполье топчется на месте. Народная поддержка ослабевала, найти безопасное жилье становилось все сложнее, а режим не подавал признаков скорого краха. Казалось, что ей так и придется работать в подполье до глубокой старости, как минимум лет до семидесяти. Поэтому предложение о годичной стажировке в Рэдклиффском колледже в Кембридже (штат Массачусетс) пришлось как нельзя кстати. У властей по-прежнему не было на нее компромата, да и вообще они предпочитали, чтобы диссиденты находились за границей, а не сидели в Польше.

Находясь на Западе, Лучиво посетила Мезон-Лаффит, чтобы взять интервью для «Мазовецкого еженедельника» у Гедройца, которого она называла «величайшим польским редактором». Вилла, служившая ее главному спонсору местом проживания и одновременно штаб-квартирой, произвела на нее незабываемое впечатление. Она показалась ей «невероятно прекрасной» и «чрезвычайно важной», но ее шокировали слова Гедройца о том, что «Солидарность» не сможет победить коммунистов без кровопролития. Такие настроения представлялись ей «совершенно неприемлемыми» и подпитывали страх перед тем, что польские радикалы могут втянуть страну в гражданскую войну. Хелене хотелось сказать своему спонсору, что проливаться будет не его кровь, а ее и ее товарищей, но из вежливости она промолчала.

В конце 1987 года Лучиво вернулась в Польшу, намереваясь продолжить прерванную деятельность. Первые несколько месяцев ей казалось, что ничего не изменилось. Однако к концу года, пока Служба безопасности праздновала свои победы на ниве контрразведки, перед режимом Ярузельского замаячил новый кризис.

Основная проблема была та же, что стояла перед всеми коммунистическими лидерами, включая настроенного на реформы нового московского лидера Михаила Горбачёва. Экономика социалистических стран, боровшихся с трудностями на протяжении десятилетий, оказалась на грани краха.

Советская система породила общество, в котором некоторые элементы функционировали успешно, но многие другие были неэффективны или не работали вообще. Методы работы были устаревшими, управленцы погрязли в коррупции, условия труда оставались небезопасными, а качество продукции – неудовлетворительным.

Горбачёв планировал решить эти проблемы с помощью перестройки («реструктуризации») и гласности («открытости»), что подразумевало переход к более открытой системе, основанной на предпринимательской инициативе. Он также призывал восточноевропейские страны следовать тем же путем. Однако создание рыночной экономики в бедной стране с политической культурой, направленной на искоренение частной инициативы, представлялось почти неразрешимой задачей.

В феврале 1988 года партийное руководство снова было вынуждено повысить цены, контролируемые государством. Стоимость продуктов питания, аренды жилья и бензина выросла наполовину, электричества – вдвое, угля – втрое. Поляки давно привыкли к дефициту товаров, к необходимости экономить и изворачиваться, но теперь им грозила настоящая нищета. К весне почти сорок процентов населения в правительственных опросах называли себя «обнищавшими и нуждающимися». Исследовательская группа констатировала: «Социально-экономические трудности достигли критического уровня».

Стремительно нарастала готовность общества к насилию. Михник осознал всю серьезность ситуации, когда услышал жалобы одной знаменитой польской актрисы на то, что в ее многоквартирном доме уже пять дней нет отопления. «Если им с мужем холодно, значит, мерзнут и все остальные жильцы», – подумал он. Позднее Михник вспоминал: «Я понял, что с тем же столкнулся и Горбачев. Батареи объявили забастовку».

Экономический коллапс привел к новой волне беспорядков, которые начались в апреле. Эпицентром протестов стал сталелитейный гигант в Новой Гуте[102] под Краковом. Рабочие организовали сидячую забастовку, которая охватила половину 32-тысячного коллектива завода. В знак солидарности с металлургами началась стачка на Гданьской судоверфи имени Ленина, а затем цепная реакция вызвала подобные акции по всей стране.

Новое движение протеста возглавило следующее поколение польских рабочих – они были моложе, чем те, кто участвовал в исторических забастовках 1980 года, однако некоторые предприятия все же потребовали освобождения заключенных времен «Солидарности». В Гданьске лидеры забастовщиков пригласили присоединиться к их акции звезду «Польского августа» Леха Валенсу. Тот согласился.

Ответ правительства был предсказуем: массовые увольнения, пропагандистская кампания, направленная на дискредитацию лидеров забастовок, запугивания и угрозы применения силы. В ночь с 4 на 5 мая в Новую Гуту было направлено элитное антитеррористическое подразделение «Тигр». Одетые в черное бойцы спецназа застали рабочих врасплох, пока те спали, захватили контроль над предприятием и арестовали 38 человек. Аналогичную силовую операцию бойцы ЗОМО провели на Ленинской верфи в Гданьске. Однако, если власти рассчитывали таким образом вернуть контроль над ситуацией, они жестоко просчитались. Как сказал тогда один западный дипломат: «Это ужасная ошибка. Худшего [власти] не могли придумать».

В том же месяце ЦРУ приступило к детальному моделированию возможного кризиса в Польше. В секретном документе оценки национальной разведки[103] были представлены три экстремальных сценария, наиболее вероятным из которых было «народное восстание». Предполагалось, что оно станет «широкомасштабным вызовом верховенству партии и, в конечном итоге, советскому влиянию».

Не зная о том, что Горбачёв уже исключил возможность военного вмешательства, аналитики утверждали: «В крайнем случае… нет оснований сомневаться в готовности [Горбачёва] вмешаться, чтобы сохранить партийное правление и решающее советское влияние в регионе». Несмотря на такую опасность, поддерживаемая США оппозиция продолжала свою работу по дестабилизации режима.

Забастовщики использовали закупленные ЦРУ радиоустройства, чтобы поддерживать связь с рабочими на других предприятиях, а западные радиостанции круглосуточно транслировали в страну новости о забастовках на польском языке. По данным одного из аналитических отчетов СБ, польская служба «Радио Свободная Европа»[104] посвящала этой теме девяносто процентов своего контента:

«Точно так же, как в 1980–1981 годах, передачи направлены на то, чтобы поощрять и формировать текущие события, – предупреждала разведка, – в некоторых случаях предоставляя польским оппозиционным активистам эфирное время, чтобы мобилизовать широкие массы польского общества, радикализировать требования по зарплате и расширить забастовки».

Возвращение Валенсы на судоверфь имени Ленина вдохновило новое поколение активистов, и оппозиция вновь сплотилась вокруг коренастого электрика с пышными усами. В августе он возглавил новую забастовку в Гданьске, присоединившись к общенациональной волне протестов. Основное требование бастующих было простым: восстановить легальный статус «Солидарности».

По мнению ЦРУ, эти забастовки представляли собой «потенциально самый серьезный кризис для правительства со времен введения военного положения в 1981 году».

* * *

Никто не ожидал, что в августе начнутся забастовки. В то время Хелена Лучиво путешествовала по живописным Бескидам[105] на юге Польши. Вместе с дочерью и племянницами они совершали пешие переходы от одного туристического лагеря к другому, неся все необходимое в рюкзаках. Поскольку мобильных телефонов тогда еще не было, она пребывала в счастливом неведении и находилась вне зоны досягаемости.

Практически весь коллектив «Мазовецкого еженедельника» в середине августа был в отпусках – газета традиционно делала летний перерыв, связанный с каникулами студентов колледжей, которые в основном занимались распространением. Анна Биконт отдыхала на побережье. Петр Пацевич, еще один редактор, уехал на Мазурские озера. Единственным старшим сотрудником, оставшимся в Варшаве, была Иоанна Щесна. Она с нетерпением ждала отпуска, который планировала посвятить встречам с друзьями и посещениям культурных мероприятий.

Когда 15 августа на шахтах Верхней Силезии начались первые забастовки, Щесна поначалу не придала этому значения. «Ну и что, – думала она, – я ведь тоже в отпуске, как и все остальные. В редакции никого нет. Что я могу поделать?» Связаться с Лучиво можно было разве что через местное почтовое отделение, но как – непонятно.

Чем шире распространялись волнения, тем сильнее мучили ее угрызения совести. «Забастовка, не получившая огласки, не наберет силу и не будет эффективной», – размышляла Иоанна. Нужно было действовать. Это решение стало поворотным: впереди ее ждал один из самых напряженных рабочих периодов в ее жизни – она попыталась организовать экстренный выпуск подпольной газеты.

Узнав о происходящем, Щесне позвонили несколько коллег, чтобы обсудить ситуацию. Поскольку все телефонные линии прослушивались, разговоры можно было вести исключительно эзоповым языком. Когда через несколько дней позвонил Пацевич, у них, по словам Иоанны, состоялся «смехотворный дурацкий разговор», который скорее напоминал мелодраму викторианской эпохи, чем беседу двух коллег. Выглядело это примерно так:

Пацевич: «Интересно, скучаешь ли ты по мне?»

Щесна: «Я жить без тебя не могу… Ты же обещал вернуться раньше. Когда же ты приедешь?»

Пацевич так и не уловил скрытый смысл этого разговора: нужно срочно выпустить газету, и он должен немедленно вернуться в Варшаву, чтобы помочь. Положив трубку, Иоанна поняла, что спецвыпуск о забастовках ей придется делать в одиночку. Как она выразилась, придется быть «и генералом, и рядовым, и всеми званиями между ними»[106].

Она отвела себе почти неделю на то, чтобы собрать материалы, написать тексты, отредактировать, напечатать и распространить выпуск – и начала безумный 120-часовой марафон: пять суток почти без сна. Привычные «правила техники безопасности» пришлось нарушать одно за другим: без обычных связных и защищенных каналов каждый шаг был связан с немалым риском. Соблюдение «техники безопасности» тоже отнимало драгоценное время, которого у нее не было, поэтому Иоанна приняла смелое и стратегически важное решение работать в открытую, отбросив всякую осторожность. «Мы – свободная пресса», – сказала она себе.

Несмотря на прослушку, Щесна стала давать бастующим рабочим номер своего домашнего телефона и просила их звонить на него. А когда из Силезии пришла весть о том, что шахтеры угрожают взорвать себя, она даже пошла на крайний риск – позвонила друзьям в Париж, чтобы передать эту информацию. Иоанна была уверена, что они донесут ее до «Радио Свободная Европа»[107]. «Если люди готовы идти на такие отчаянные меры, я просто обязана распространить эту новость, даже если меня за это арестуют», – подумала она.

Два дня ушло на сбор информации – за это время она успела объехать бастующие заводы и угольные шахты. Еще два дня понадобилось на написание всех статей в Варшаве. Оставалось найти типографию. Чудом она уложилась в отведенное время, и номер наконец пошел в печать. Наконец-то она могла поспать! Но едва она закрыла глаза, как ее разбудил какой-то мужчина, который явился рассказать, что в офсетном станке, на котором печатали выпуск, порвался ремень, а запасного нет. Вся печать тиража оказалась под угрозой.

Щесна попросила человека, который принес эти дурные вести, записать модель печатного станка и название детали. Затем она обошла все подпольные издательства Варшавы – NOWa, CDN, Krag и PWA – в надежде найти нужную запчасть. Хотя Иоанна не была лично знакома с руководителями большинства этих издательств, она нарушила анонимность, попросив разрешения поговорить с ними. И если собеседник даже не подозревал, что она занимает высокий пост в «Мазовецком еженедельнике», практически все «верхи» подполья были в курсе, кто она такая. «Это означало, что я была не просто человеком с улицы, – вспоминала она, – и они не боялись, что я их сдам».

Она ходила по всем издательствам, выясняя, есть ли у них офсетный станок нужного типа, но все ее поиски были безуспешны. «Черт, – думала Щесна, – плохи мои дела».

Наконец нашелся издатель, который сказал, что у них есть такая же машина. Она спросила, где она находится и кто на ней работает. Раньше, во времена «военного положения» было бы немыслимо, чтобы кто-либо в подполье задавал такие вопросы, не говоря уже о том, чтобы получать ответы, но репутация Щесны шла впереди нее. В итоге она узнала имя печатника. Теперь оставалось его найти. Ей сказали, что он посещает патриотическую мессу в одной из церквей, и она отправилась туда его искать, хотя понятия не имела, как он выглядит. В конце концов, кто-то все же указал на него.

– Послушайте, – обратилась она к печатнику, – меня зовут Иоанна Щесна, и я не буду объяснять, откуда я это знаю, но у меня есть доступ к такой-то и такой-то офсетной машине, и мне нужно, чтобы вы одолжили мне ремень для нее.

Мужчина взглянул на нее с сочувствием и сказал:

– Вы не поверите, но это я печатаю для вас «Мазовецкий еженедельник». Это у моей машины порвался ремень…

Щесна чуть не упала в обморок. После титанических усилий по выпуску газеты в одиночку, после беготни по всей Варшаве («столько усилий, столько встреч») с огромным риском для себя, оказалось, что она гонялась за собственным хвостом. К тому же за несколько дней она узнала все секреты варшавской сети подпольной печати.

Выпуск спас начальник отдела производства «Мазовецкого еженедельника», который как раз вовремя вернулся из отпуска. К тому времени Щесна уже начала обливаться холодной водой, чтобы взбодриться и не заснуть. Примерно тогда же приехал Пацевич. Он пришел в ужас, когда понял, что она пыталась сказать ему по телефону, и что она подготовила весь номер одна.

– О господи, – воскликнул он, – а я-то подумал, что ты имела в виду, что я понадоблюсь для следующего выпуска!

Специальный «забастовочный» выпуск «Мазовецкого еженедельника» № 260, вышел в четверг 25 августа 1988 года. Щесна получила несколько тысяч экземпляров и, не имея налаженных каналов распространения, лично развезла их в пункты раздачи возле поддерживающих «Солидарность» костелов, где, как она знала, газеты наверняка разберут. Она буквально хватала за руки друзей, знакомых и всех, кто попадался ей на глаза, со словами: «Ты едешь в Щецин – возьмешь эти экземпляры. Ты поедешь в Гданьск – отдашь им эти…»

Щесна не могла сказать наверняка, повлиял ли ее специальный выпуск «Мазовецкого еженедельника» на ситуацию. По ее словам, она понятия не имела, продлилась бы без него забастовка или нет – но августовские протесты 1988 года стали переломным моментом в этой «войне на истощение», когда власти осознали, что больше не могут подавлять каждую вспышку протестов в Польше.

26 августа, на следующий день после выхода номера, министр внутренних дел Кищак появился на телеэкранах с официальным заявлением. «Я уполномочен <..> встретиться с представителями различных социальных групп и трудовых коллективов, – сказал он. – Эти встречи могут проходить в формате круглого стола».

Пять дней спустя Валенса встретился с Кищаком для переговоров на высшем уровне, чтобы обсудить дальнейшие шаги, а 1 сентября объявил о прекращении забастовок. Взамен Валенса потребовал провести серию тайных предварительных обсуждений в формате круглого стола, на которых он надеялся добиться легализации «Солидарности».

Финальным аккордом истории с «открытой работой» Щесны стала милицейская облава на заседание редакционной коллегии «Мазовецкого еженедельника» 10 октября. Команда ослабила меры конспирации и работала в квартире одного из редакторов, когда ворвались стражи порядка. Милиция конфисковала деньги и электронное оборудование, включая компьютер, а потом отправилась с несколькими журналистами в их дома для обысков.

Это был первый случай за шесть с половиной лет работы, когда Службе безопасности удалось вычислить, где и как выпускается газета. Несмотря на то, что генерал Кищак создал оперативную группу для ликвидации «Мазовецкого еженедельника», им так и не удалось прекратить его публикацию.

Щесна и Лучиво объясняли некоторые промахи Службы безопасности обычным сексизмом: «Они думали, что “Мазовецкий еженедельник” все время готовят мужчины, – вспоминала Щесна. – А женщины у них где-то на подхвате, занимаются “мелочами” вроде распространения».

Когда в октябре СБ наконец-то поймала их с поличным, было уже слишком поздно. Несмотря на то, что в квартирах редакторов было обнаружено множество доказательств незаконной деятельности и большое количество запрещенной цензурой литературы, эсбеки не смогли никого арестовать, потому что не хотели срывать тайные переговоры с оппозицией.

После облавы газета снова вернулась к обычной работе.

* * *

Политическая атмосфера стремительно менялась, и система, против которой они сражались большую часть своей сознательной жизни, начинала рушиться. «Мы осознавали, что дело близится к финалу», – вспоминала Лучиво.

Гжегож Богута понял это, когда в очередной раз (по его подсчетам, в десятый) за ним пришли сотрудники госбезопасности. На него, как обычно, надели наручники и затолкали на заднее сиденье машины. Пока машина двигалась в сторону Министерства внутренних дел, один из конвоиров неожиданно повернулся к нему и спросил:

– Пан Богута, надеюсь, когда вы победите коммунизм, вы нас возьмете на работу?

Возможно, это была такая шутка, однако Богута воспринял эти слова серьезно. Представители силовых структур лучше всех понимали, куда движется Польша. Если даже те, кто извлекал максимальную выгоду из существующего строя, утратили веру в его перспективы, то какие шансы оставались у режима? «Я чувствовал, что что-то грядет», – признавался он позднее.

Михник тоже это знал. Русскоговорящий оракул «Варшавского салона» внимательно следил за советской прессой. Он понял то, что ускользало от польского руководства, эмигрантских кругов и даже американских спецслужб: реформы Горбачёва были не уловкой, а искренним стремлением к переменам.

В 1981 году консервативное кремлевское руководство принудило польские власти ввести военное положение ради сохранения социалистического лагеря. Но к середине восьмидесятых картина изменилась: теперь стареющие «ястребы» брежневской эпохи либо покинули этот мир, либо отошли на второй план, а из Москвы в Варшаву теперь поступали сигналы о гласности и реформах. В такой ситуации даже самый авторитетный коммунистический руководитель едва ли сумел бы обосновать перед народом необходимость жесткого курса, а Ярузельский никогда таковым и не был.

Однажды Богута зашел к Михнику в гости и обнаружил его сидящим на полу среди разбросанных русских газет и книг.

– Помянете мои слова, – произнес Михник. – Перемены придут из России.