Мои руки все в дырах,

Выпадают из них

Первые крошечные вишенки

Этого года.

Боюсь, не смогу

Донести их до тебя,

Мой маленький сын.

К 1984 году, на третий год после введения генералом Ярузельским военного положения, политическая ситуация в Польше приобрела характер затяжного противостояния между властями и «Солидарностью». Генерал по-прежнему крепко держал власть в своих руках: любые уличные демонстрации подавлялись силами милицейского подразделения ЗОМО и армейскими частями. Демонстрантов жестко разгоняли, а зачинщиков бросали за решетку. Однако искоренить оппозицию так и не удалось – тысячи подпольных газет, книг и журналов продолжали распространяться и бережно храниться в тайниках обычных польских квартир.

Экономика катилась в пропасть: инфляция и госдолг росли, а покупательная способность злотого стремительно падала. В результате жизнь в Польше напоминала танец Hokey-Cokey[87]: за репрессией следовала амнистия, а лидеров «Солидарности» то сажали, то выпускали из тюрем – в зависимости от текущей линии партии. В такие смутные времена поляки, следуя многовековой традиции, искали утешения в католической вере.

Маркс называл религию «вздохом угнетенной твари, сердцем бессердечного мира, духом бездушных порядков, опиумом народа» и призвал к ее полному искоренению. Большевики, захватившие власть в России, последовательно воплощали в жизнь заветы Маркса. Они развернули беспрецедентную кампанию против православной церкви: конфисковывали ее собственность, оскверняли храмы, а духовенство и верующих подвергали массовым репрессиям, зачастую вместе с семьями.

Помимо идеологической верности теориям Маркса, антирелигиозная кампания в Советской России преследовала вполне практическую цель – она была направлена на устранение конкурента и замену веры в Бога культом партийных вождей[88]. Однако польский сценарий развивался иначе. Здесь католицизм был настолько глубоко укоренен в обществе, что его невозможно было искоренить силовыми методами.

В результате между христианами и коммунистами установилось шаткое перемирие: власти официально признавали право церкви на существование, одновременно тайно подрывая ее авторитет, а церковь формально соглашалась не участвовать в политической деятельности, хотя не всегда могла (и хотела) контролировать своих наиболее громогласных священников. Многие из них открыто поддерживали оппозицию, но самым бесстрашным был ксёндз Ежи Попелушко из костела Святого Станислава Костки в варшавском районе Жолибож.

В 1984 году Попелушко было 37 лет. Худощавый, болезненный на вид, но неустрашимый, он снискал невероятную народную любовь благодаря своей искренней поддержке «Солидарности» и угнетенных польских рабочих. Шахтеры, металлурги, медсестры и даже врачи считали его своим духовным покровителем.

Во время военного положения, в последнее воскресенье каждого месяца, он служил особую «Мессу за Отечество», которая пользовалась такой популярностью, что даже его просторный приходской костел не мог вместить всех желающих. Когда три тысячи человек занимали все скамьи, еще десять тысяч заполняли церковный двор и прилегающие улицы, где его низкий грудной голос транслировался через громкоговорители. Люди приезжали на автобусах из деревень и малых городов, чтобы услышать его лично. Агентов Службы безопасности и провокаторов отпугивала его добровольная охрана, состоявшая из крепких сталеваров, которых возглавлял человек-гора по прозвищу Крот.

«Боже, что в веках бессчетных даровал Польше блеск могущества и славы, – пели прихожане традиционный гимн, слова которого церковь вынуждена была частично изменить, чтобы не раздражать коммунистов. – Верни нам, о Господи, Отчизну вольную».

Попелушко хорошо понимал, что рискует. Служба безопасности следила за ним денно и нощно: устанавливала прослушку, регулярно присылала анонимные письма с угрозами убийства, ее агенты бросали в окна кирпичи и даже гранаты, а на его машину установили радиомаячки. Когда студенты подарили ему маленького черного щенка, священник с иронией назвал его Тайняк (польск. Tajniak, «секретный агент»), потому что тот ходил за ним по пятам, как настоящий сыщик.

Весной 1983 года, когда милицейский патруль забил до смерти 18-летнего Гжегожа Пшемыка, сына поэтессы-диссидентки Барбары Садовской, Попелушко обмолвился: «Думаю, я следующий!» Но это не заставило его замолчать или изменить своим убеждениям.

В августе 1984 года в своей проповеди по случаю годовщины основания «Солидарности» (такую речь невозможно было представить ни в одной другой стране социалистического лагеря) он открыто выступил против правящей партии и призвал к возвращению независимых профсоюзов. Попелушко обратился к собравшимся прихожанам со словами:

Надежду нельзя убить. Сегодня мы видим и чувствуем это еще яснее, глядя на непоколебимую веру наших братьев, вернувшихся из заключения. Мы все отчетливее видим и осознаем, что идеалы 1980 года продолжают жить и приносить плоды… То, что живет в сердце, что неразрывно связано с человеческой природой, невозможно уничтожить никакими указами или постановлениями… Наш долг – требовать, чтобы чаяния народа наконец начали осуществляться.

Такая откровенная поддержка оппозиции не на шутку раздражала польские власти. О его выступлениях писала подпольная пресса, сообщали западные СМИ, их транслировали «Радио Свободная Европа»[89] и польская службе «Би-би-си». Все это было настоящей головной болью для правящего режима и создавало напряженность в отношениях с Москвой. Священника нужно было остановить.

19 октября 1984 года Попелушко отправился в Быдгощ – промышленный город, расположенный примерно в двухстах километрах от Варшавы. Там он выступил на вечерней службе с проповедью на тему «Побеждай зло добром». Священника сопровождал его постоянный водитель и телохранитель – бывший десантник Вальдемар Хростовский. Когда они сели в «Фольксваген-Гольф» и выехали в сторону Варшавы, на улице уже стемнело. Поездка в столицу должна была занять около четырех часов. По свидетельству очевидца, который позже рассказал об увиденном «Мазовецкому еженедельнику», после их отъезда за ними немедленно последовала машина, у которой уже были включены фары и работал двигатель. Также сообщалось, что возле церкви видели человека в милицейской форме.

Примерно в 22:00, когда Хростовский и Попелушко проезжали через лес возле деревни Гурск, их остановил человек в форме сотрудника дорожной милиции. Позже выяснилось, что этот человек и двое других, которые были с ним, были офицерами IV отдела Службы безопасности – подразделения, контролировавшего церкви.

– Не проезжай мимо, – предупредил Попелушко водителя, – иначе нам не поздоровится.

Хростовский подчинился требованию остановиться. Милиционеры велели ему выйти из машины, чтобы пройти тест на алкоголь, но, как только телохранитель открыл дверь, его схватили, надели наручники и заткнули рот кляпом, процедив сквозь зубы: «Это чтобы ты не рычал во время своей последней поездки». Его затолкали на переднее сиденье неприметного «фиата» без опознавательных знаков, а потом кто-то приставил к его шее холодное лезвие и прошипел: «Не поворачивайся – прирежу».

Сидя в машине, Хростовский услышал позади себя звуки борьбы – это похитители схватили священника. «Господа, что вы делаете?» – успел удивленно воскликнуть застигнутый врасплох Попелушко. Затем он услышал, как открылся багажник «фиата», и почувствовал, как машина качнулась под тяжестью помещенного туда груза. Нападавшие сели в салон, водитель резко тронулся с места, и они направились куда-то на восток.

Хростовский сумел сохранить присутствие духа и не растерялся. Несмотря на наручники и кляп, он через несколько километров умудрился открыть дверь и выскочил из машины прямо в ночь. В момент прыжка «фиат» ехал на скорости около 80 километров в час. Он сильно ударился о землю, несколько раз перевернулся, в результате чего наручники порвались, и это спасло ему жизнь. Похитители не остановились – их главная добыча была в багажнике. Попелушко отчаянно пытался выбраться, но полицейские услышали шум, остановились и избили его до потери сознания. Затем они связали священника особым способом: когда он пытался распрямить ноги, петля затягивалась вокруг шеи и душила его.

К полуночи они добрались до плотины Влоцлавек – места, где воды Вислы сбрасываются в большое водохранилище длиной около 65 километров. Там убийцы остановились, привязали к ногам Попелушко мешок с камнями и бросили бесчувственное тело в мутную воду. Скорее всего, он был еще жив, когда шел ко дну.

* * *

Когда священник не вернулся в Варшаву, прихожане сразу же забили тревогу. К тому же всего неделю назад кто-то уже пытался его убить, бросив камень в лобовое стекло его машины. «Мазовецкий еженедельник» сразу обвинил коммунистов, отметив, что у них был мотив, да и почерк узнаваемый. В сентябре московская газета «Известия» – официальное издание КПСС – обрушилась на Попелушко с обвинениями в том, что он «превратил свою квартиру в склад запрещенной литературы». Газета писала: «Создается впечатление, что он читает с кафедры не проповеди, а написанные Буяком пропагандистские листовки, пропитанные ненавистью к социализму».

Вскоре после этого рупор польского режима Ежи Урбан разразился грозной тирадой в адрес священника, заявив, что он якобы проводит «черные мессы», на которых алтарником служит Адам Михник, звонящий в алтарные колокола «своим хвостом». Он, конечно, не произнес знаменитую фразу английского короля Генриха II, послужившую сигналом к убийству архиепископа Томаса Бекета: «Неужели никто не избавит меня от этого непокорного священника?» – но смысл был приблизительно тот же.

Когда стало известно о пропаже Попелушко, к костелу стали стекаться десятки тысяч людей, чтобы помолиться о его спасении и оставить подношения. Журналисты Хелены Лучиво собирали показания свидетелей, и все указывало на спецслужбы. Лех Валенса, освобожденный из-под домашнего ареста в ноябре 1982 года и с трудом поддерживавший хрупкое перемирие с режимом, предупредил о серьезных последствиях, если выяснится, что священнику причинили вред. «Если хоть один волос упадет с головы отца Ежи, кто-то заплатит за это сполна», – заявил он.

Многие вспоминали данное Милошем определение беспощадной партийной машины, обвиняя в похищении «Красного огнедышащего дракона». На заводах начались забастовки и ночные шествия со свечами и требованиями призвать виновных к ответу. Дело Попелушко стремительно превращалось в самый серьезный кризис для режима Ярузельского со времен объявления военного положения. Нужно было что-то делать. Властям срочно нужен был козел отпущения.

27 октября, спустя восемь дней после убийства, по телевидению выступил министр внутренних дел генерал Кищак, который сообщил об аресте четырех офицеров, причастных к похищению священника. Через три дня после этого власти объявили, что водолазы нашли тело Попелушко в водохранилище. Известие о его гибели вызвало во всей стране новую волну общественного гнева. Услышав эту новость, собравшиеся в костеле Святого Станислава прихожане не смогли сдержать слез. Польские католики, воспитанные в традициях почитания мучеников и святых, начали новые молитвенные бдения. В Варшаве царила атмосфера скорби. По всему городу, от квартала к кварталу, тянулись вереницы свечей, зажженных у костела в Жолибоже. Люди прикалывали к одежде черные ленты и надевали траурные повязки.

Попелушко похоронили на территории костела Святого Станислава в начале ноября – в солнечный, но холодный субботний день. Движение в городе остановилось: огромная пробка растянулась от центра Варшавы до самого Жолибожа – со священником пришли проститься почти полмиллиона человек. Люди выстроились в нескончаемую очередь, чтобы попасть в костел. Они забирались на деревья, устраивались на крышах и балконах, чтобы увидеть происходящее. Все это одновременно напоминало и религиозную церемонию канонизации, и масштабный политический митинг.

Звучали националистические песни вроде «Отечество мое, не раз омытое кровью», люди поднимали пальцы, показывая знак «V» – символ победы. Почетный караул шахтеров в касках и траурной черной форме нес через толпу скромный деревянный гроб, за которым, склонив голову, шел Лех Валенса.

Никто из представителей власти не решился появиться на церемонии в официальном статусе. Зато пришли лидеры оппозиции – Хелена Лучиво, Адам Михник и Яцек Куронь, а также несколько иностранных дипломатов, в том числе министр иностранных дел Великобритании Малкольм Рифкинд. Мероприятие освещали десятки зарубежных журналистов всех мастей.

Хелена Лучиво, которая однажды присутствовала на проповеди Попелушко, охарактеризовала происходящее как «крайне печальное событие». «Он действительно был значимой фигурой, – отметила она, – он был нашим священником в полном смысле этого слова».

«Мазовецкий еженедельник» опубликовал на первой полосе проникновенный репортаж с церемонии прощания. Журналисты писали, что делегации прибыли изо всех уголков Польши. С раннего утра люди несли в Жолибож венки и транспаранты с символикой «Солидарности». На них было написано: «Веди с любовью к независимости. “Солидарность” Белосток»; «Господи, сломай меч, который рассекает страну. “Солидарность” Стараховице»; «Нам вырвали сердце, но души мы не отдадим. “Солидарность” Полколор».

Примас[90] Польши кардинал Глемп, не отличавшийся активной поддержкой оппозиции, в своей речи призвал к политическому многообразию и сказал: «Мы верим, что… в нашей стране больше никто не решится убить другого человека только за то, что ему не нравится учение, которое тот проповедует». Другой священник попросил молиться за «Солидарность», которая, по его словам, «выросла в народе, как крепкое дерево, черпая живительные соки из наших сердец и молитв».

Когда собравшимся объявили, что будет выступать Валенса, толпа разразилась бурными аплодисментами. Его приветствовали жестами «V» и ритмичным скандированием: «Со-ли-дар-ность!» Валенса был краток. Он отметил, что отец Ежи стал жертвой того самого насилия и ненависти, которым всегда противостоял, и назвал его «добрым и смелым человеком, великим священником, пастырем и борцом за народное дело». Свою речь он закончил словами: «Покойся с миром! “Солидарность” жива, потому что ты отдал за нее свою жизнь».

Даже в два часа ночи очередь скорбящих, желавших преклонить колени и помолиться у могилы Попелушко, растянулась на полкилометра.

* * *

Кто отдал приказ об убийстве? Режим Ярузельского? Может, это было решение КГБ? Или же группа радикально настроенных силовиков решила самостоятельно устранить одного из самых опасных критиков партии? Эти вопросы будут волновать умы польских политиков еще много лет.

Главной помехой для Службы безопасности был Хростовский. Убийцы оставили в живых свидетеля, который мог подтвердить насильственный характер похищения Попелушко и опознать преступников, один из которых был в милицейской форме. Власти не могли просто списать смерть священника на очередное «необъяснимое самоубийство», «несчастный случай» или убийство «неустановленными лицами» – такие стандартные методы давно использовались в борьбе против оппозиционеров.

Была ли власть на самом деле причастна, или нет, но она выстроила свою стратегию защиты так, чтобы выставить себя жертвой. В официальной версии убийство было названо провокацией – попыткой радикальных группировок внутри самой Службы безопасности дестабилизировать работу правительства. Пока общественность гадала, не грядет ли новый переворот (опять-таки при поддержке Москвы), режим объявил о том, что обвиняемые предстанут перед судом на открытом процессе, на который будут допущены международные СМИ.

Это решение не имело аналогов в новейшей истории Польши. С начала холодной войны Служба безопасности была причастна к десяткам политических убийств, но публичные процессы по делу исполнителей не проводились с середины 1950-х годов, когда были осуждены нескольких одиозных душегубов сталинского периода.

Ярузельский, несомненно, согласовал такой шаг с советским руководством. Вероятный расчет заключался в том, что государственные обвинители при этом получат карт-бланш на дискредитацию католической церкви и священников, поддерживавших «Солидарность», в то время как убийцы будут принесены в жертву, чтобы успокоить недовольство общества. Однако непредвиденным последствием этого судебного процесса стало то, что поляки впервые получили детальное представление о механизмах работы Службы безопасности.

Судебный процесс начался 27 декабря и растянулся на полтора месяца. Он проходил в старинном живописном городе Торунь на севере Польши – место специально выбрали подальше от Варшавы. На скамье подсудимых оказалось четверо обвиняемых: трое офицеров Службы безопасности, непосредственно участвовавших в похищении и убийстве, и полковник Адам Петрушка – начальник курировавшего церковь IV отдела СБ, который обвинялся в организации преступления.

Первые показания дал младший по званию участник группы обвиняемых – лейтенант Лешек Пекала. Этот человек, круглый сирота, выросший в государственном детском доме, производил гнетущее впечатление: осунулся и боялся поднять глаза. Именно Пекала сломался на допросе и раскрыл суду детали совершенного преступления, а также рассказал о других, ранее планировавшихся вариантах устранения священника – например, сбросить его с моста или инсценировать ДТП, в котором тот сгорел бы заживо. Описывая ночь убийства, лейтенант поведал суду, как Попелушко, выбравшись из багажника «фиата», молил их о пощаде: «Сжальтесь, пощадите! Люди добрые, не убивайте», после чего они его избили до бессознательного состояния.

Однако настоящей сенсацией процесса стали показания капитана Гжегожа Пиотровского. Статный, хорошо одетый, с вызывающей самоуверенностью в манерах, он шокировал публику откровениями о роскошной жизни работников госбезопасности в нищей стране, где большинство людей едва сводили концы с концами. Пиотровский отдыхал в элитных ведомственных санаториях МВД, имел красавицу жену, содержал нескольких любовниц и разъезжал на иномарке. На суде он хвастался, что у сотрудников СБ были специальные пропуска, позволявшие им беспрепятственно проникать куда угодно. Они воровали госномера для маскировки служебных авто, а после успешных операций кутили в самых лучших ресторанах за казенный счет.

Что касается убийства, то капитан признался, что устранение Попелушко было их «приоритетной задачей» на протяжении почти двух лет, а его начальник Петрушка прямо инструктировал: «Нужно так встряхнуть этого ксёндза, чтобы у него случился сердечный приступ. Мы должны сделать ему последнее предупреждение». В какой-то момент капитан едва не сорвал весь спектакль – принести в жертву нескольких исполнителей, чтобы спасти режим. Он заявил суду, что получил заверения в том, что приказ на устранение священника исходил «с самого верха». Правда, на одном из последующих заседаний он отказался от своих слов, сославшись на то, что не имеет прямых доказательств.

Все четверо подсудимых были признаны виновными. Суд назначил им наказание в виде лишения свободы сроком от четырнадцати до двадцати пяти лет. Друзья Пиотровского из милиции устроили в его честь пьянку, во время которой стреляли в потолок из табельного оружия, демонстрируя свою поддержку и пренебрежение к последствиям. Через два года после окончания судебного процесса всем осужденным вдвое сократили сроки заключения.

Как отмечала Хелена Лучиво, это дело показало, что в Службе безопасности существуют неконтролируемые и крайне опасные элементы. «Эти убийцы были настоящими монстрами, – пояснила она. – Они считали, что им все дозволено, потому что их никто не контролировал. Начав, они уже не могли остановиться».

Но было и другое важное последствие этого убийства – оно предоставило ЦРУ идеальную пропагандистскую возможность. Смерть Попелушко стала мощным козырем в информационной войне Запада против соцлагеря, наглядно продемонстрировав миру «звериную жестокость» польских властей. Американские спецслужбы получили в свое распоряжение готовый символ мученичества, который можно было использовать для дискредитации коммунистического строя.