Ты упрямо продолжаешь молчать, но я обязательно заставлю тебя говорить. У меня полно времени – и оно работает на меня. Одиночество и тяготы заключения постепенно ослабляют твою волю к жизни. У меня отработана целая методика: когда надо, я умею быть вежливым, а когда надо – жестким; я знаю, когда нужно пожать руку, а когда стукнуть кулаком по столу. Мне хорошо известно, как ты чувствуешь себя после возвращения с допроса – об этом мне каждый день докладывает твой сосед по камере, который сотрудничает со Службой безопасности.

Жизнь в подполье сочетала в себе острые ощущения, постоянное нервное напряжение и безмерную усталость. Но больше всего Хелену Лучиво угнетала вынужденная разлука с собственной дочерью. Она мечтала вырваться из этого замкнутого круга, и в начале 1982 года, когда Ярузельский объявил амнистию для политических заключенных и освободил тысячи интернированных, решила рискнуть и использовать этот шанс.

Она перестала переезжать с места на место, сообщила нескольким людям, где ее можно найти, и стала ждать, когда к ней нагрянет милиция, – что вскоре и случилось. Предъявить ей было практически нечего – из-за своей сексистской предвзятости власти даже подумать не могли, что главным редактором влиятельного «Мазовецкого еженедельника» могла быть женщина. Спустя пару недель формальных допросов Хелену отпустили.

Она вернулась в свою квартиру в Садыбе – крупном районе на юге Варшавы и начала новую жизнь, разрываясь между воспитанием дочери и работой в редакции. Четверг, пятницу и субботу она полностью посвящала Люции. В воскресенье вечером приходили друзья, чтобы присмотреть за девочкой, а сама она тихонько исчезала или, как она выражалась, «уходила в подполье».

Сначала она отправлялась к друзьям на другой берег Вислы. Они садились в машину и ехали в заранее согласованное место, где должен был начаться маневр. Точное место и способ оторваться от хвоста менялись каждую неделю, но обычно они использовали проверенные подпольные методы вроде «французского связного» или «обходного моста». Когда они прибывали в условленное место, машина резко тормозила. Лучиво выскакивала и бежала как можно быстрее через такое препятствие, которое не способна была преодолеть милицейская машина – например, спускалась по лестнице, проскальзывала через узкие ворота или убегала по тропинке через жилой квартал. Избавившись от слежки, она садилась в другой автомобиль, который уже ждал ее с заведенным двигателем, готовый умчаться прочь.

Убедившись, что от хвоста удалось избавиться, она приступала к своей обычной работе: встречалась с коллегами в том месте, где на тот момент располагался «Летучий офис», готовила очередной номер «Мазовецкого еженедельника» и уходила ночевать на конспиративную квартиру. В среду вечером, когда редакционная работа над номером была закончена, она возвращалась домой к Люции. Это была нелегкая жизнь, но все же гораздо лучше, чем раньше, и она могла продолжать работать над «Мазовецким еженедельником», тиражи и авторитет которого продолжали расти.

Примерно в то же время, когда милиция вычислила Лучиво, вышел на свободу Гжегош Богута. Он провел почти целый год в лагере для интернированных, а затем у него развилось серьезное заболевание глаз, и его перевели в варшавскую больницу. Там ему разрешили принимать посетителей, и он начал встречаться со связными из NOWa. Врачи знали, кто он такой и чем занимается, и намеренно затягивали его лечение.

Богута обнаружил, что издательство находится в плачевном состоянии: не было ни денег, ни программы публикаций, почти не осталось оборудования, и работали в нем лишь несколько активистов. Чтобы вернуть его к жизни, требовалось провести масштабную реорганизацию, найти финансирование и наладить снабжение.

«У нас было несколько очень хороших печатников, – вспоминал Богута, – но им нужно было больше машин, материалов и укромных мест, где можно было бы печатать книги, больше машин, водителей и людей, занимающихся распространением продукции».

После освобождения из лагеря и выписки из больницы Богута сразу же связался с Лучиво и Буяком. С этого момента они начали регулярно встречаться, координируя работу NOWa и «Мазовецкого еженедельника» – делились ресурсами, печатным оборудованием, а иногда и авторами, хотя организации продолжали сохранять свою самостоятельность. Богута также вошел в руководящий состав комитета «Клуб Б», занимавшегося распределением западных поставок. Свое название комитет получил по первым буквам фамилий трех его членов: Гжегожа Богуты, Конрада Белинского и Бориса Борусевича.

Богута отправил Калете и Хоецкому сообщения с описанием ситуации и просьбой о помощи. Когда партия груза была готова, ему приходил ответ, написанный невидимыми чернилами на физалине или на почтовой открытке. В нем указывались дата, место и пароль, по которому должны были быть опознаны связные. Незадолго до прибытия груза Богута передавал эту информацию бывшему руководителю польских скаутов Владеку Кролю, известному под позывным «Вельвет». Свое прозвище Кроль получил из-за пристрастия к одежде из этой ткани. Ему досталась одна из самых рискованных ролей в подпольной цепочке контрабанды – организация приема и распределения грузов.

* * *

О том, что с Запада прибыла первая партия грузов, Кроль узнал от молодой женщины, которая пришла к нему на квартиру с инструкциями от «Клуба Б». Кроль не был знаком ни с этой курьершей, ни с самими Хоецким и Калетой, ни с их шведским водителем Свеном Ярном. Он и не должен был их знать, поскольку по правилам «техники безопасности» Богута все равно не стал бы раскрывать их имен. Он шел на риск, доверяя незнакомой женщине, как и она, доверяя ему.

Женщина сказала, что они должны будут встретиться с водителем в гостинице «Форум» – 32-этажном здании молочно-коричневого цвета, которое варшавяне прозвали «шоколадкой». Отель «Форум» построили для выкачивания валюты из иностранных бизнесменов и туристов. Поговаривали, что его номера напичканы жучками, а в баре постоянно дежурят эсбеки и агенты КГБ, устраивающие иностранным гостям «медовые ловушки»[85]. Однако, даже несмотря на такую славу, «Форум» оставался одним из наименее подозрительных мест для проживания иностранца в Варшаве.

Согласно инструкции, Вельвет и женщина должны были притвориться, что у них свидание, как бы случайно столкнуться с водителем в холле и завязать непринужденную беседу. Чтобы сделать это представление более правдоподобным, Кроль по дороге в отель купил букет цветов и театрально вручил его своей «спутнице».

Они быстро вычислили светловолосого шведа и вступили с ним в контакт. Общение с Ярном осложнялось языковым барьером – водитель не говорил по-польски, но все поняли слово rondo, означающее круговую развязку. Этого хватило для того, чтобы наметить план дальнейших действий. Передача груза должна была состояться на следующий день на заброшенном товарном складе, за полуразрушенным старым железнодорожным вокзалом, который в основном обслуживал товарные составы.

За ночь Вельвет собрал команду из десяти-двенадцати проверенных людей – друзей и бывших соратников по скаутскому движению – и расставил их на ключевых перекрестках вдоль маршрута. Раций у них не было, но они заранее договорились о системе сигналов, чтобы предупреждать друг друга, если выяснится, что за машиной следят.

Утром полдюжины пар глаз следили за стареньким сине-белым фургоном «мерседес» Ярна, который медленно выехал с парковки «Форума» и влился в варшавский трафик. Маршрут лежал на север, затем на запад мимо громады Дворца культуры и науки и наконец на юг к повороту на улицу Колеёву – второстепенную дорогу, ведущую к задней части вокзала. Пока что никаких подозрительных машин замечено не было.

Когда фургон подъехал к товарной станции, появился человек в берете и грубой рабочей куртке, какие носят рабочие по всей Польше. Ярн узнал Вельвета, который махнул ему рукой, направляя машину в зарезервированный бокс, заставленный ящиками и коробками. По другую сторону погрузочной платформы стоял желтый фургон для перевозки грузов, водителя которого приемная команда знала под именем Болек. Он сидел за рулем и курил сигарету с выражением смертельной скуки на лице, но на самом деле внимательно следил за территорией, чтобы не пропустить первых признаков милицейской облавы.

Убедившись, что слежки нет, они открыли заднюю дверь «мерседеса». Грузовой отсек был пуст, но Ярн быстро вскрыл тайник за задней стенкой. Все было упаковано как обычно: внизу – печатные машины, наверху – хрупкие радиосканеры, а между ними – сотни книг. Были здесь и металлические пластины для разных моделей офсетных станков, и краски – все отличного качества, такое в Польше не достать. Пока «рабочие» переносили груз в фургон Болека, швед сидел в кабине, и Вельвет подумал, что он еще никогда не видел человека с таким мертвенно-бледным лицом. Ярну не нравилось, что разгрузка происходит прилюдно, но поляк считал, что лучшая маскировка – это действовать на виду у всех, выгружаясь там, где постоянно разгружаются грузовики. Разумеется, для этого требовались стальные нервы.

Когда все содержимое тайника перегрузили в фургон, Вельвет уселся на сиденье рядом с Болеком, и машина тронулась. За ними следовал крошечный «фиат 126p» – популярный в Польше автомобиль, который в народе называли «Малыш» – с парой бдительных активистов на борту. Если бы Болека остановили, а Вельвета арестовали, эта «группа прикрытия» должна была немедленно предупредить Богуту, что что-то пошло не так. Остальные члены команды остались во дворе, получив четкую инструкцию: они должны были затеять шумную потасовку, если появится кто-то подозрительный. Такой отвлекающий маневр дал бы Вельвету и Болеку время скрыться.

Тем временем Ярн на пустом грузовике отправился в обратный путь – на запад, к парому в Швецию. А груженый желтый фургон поехал в южную часть Варшавы. Его путь лежал к частному гаражу, принадлежавшему профессору Института экспериментальной биологии Габриэле Драбиковской. Она разрешила Вельвету пользоваться своим гаражом, когда ему это было нужно, и даже помогала делу, паркуя собственную машину так, чтобы перекрыть дорогу милицейским машинам, если те попытались бы нагрянуть во время разгрузки. В таком случае план был следующим: Кроль должен был убежать, а Болек остаться. Если бы водителя фургона арестовали, он мог бы сказать, что его просто наняли перевезти какие-то вещи случайные люди, которых он не знал, – что, собственно, было почти правдой.

Болек и Вельвет перенесли груз в гараж, накрыли его брезентом, чтобы ничего не было видно через щель в воротах, заперли замок и ушли. С того момента, как Ярн выехал с парковки отеля «Форум», прошло не более двух часов, и самая опасная часть операции была завершена. Контрабанда должна была «отлежаться» пару недель, а Кроль время от времени проверял окрестности, чтобы убедиться, что поблизости нет ничего подозрительного. Наведывалась сюда и Драбиковская. Она служила для них своеобразной системой раннего предупреждения и очень рисковала. Женщина никогда не знала, что находится в гараже, потому что контрабандисты попросили ее туда не заглядывать.

Тем временем «Клуб Б», члены которого имели представление о всей картине, решал, как распределить полученные материалы.

Богута поддерживал связь с Вельветом через местный детский сад, куда он водил своих детей. Утром он оставлял сообщение или посылку, которую вечером забирал кто-нибудь другой. Через две недели после доставки груза Вельвет получил таким образом инструкцию о том, что и куда нужно доставить, и отправился в гараж на «Малыше» своей подруги. Несмотря на миниатюрные размеры, передние двери этих машинок открывались настолько широко, что на переднем сиденье помещалась стиральная машина, а офсетный станок был куда меньше. Он развез печатные машины и материалы по конспиративным квартирам в разных районах города. Несколько радиосканеров забрала Магда Богута, чтобы спрятать их у себя на работе.

Напряжение и стресс, пережитые во время первой операции, выбили всех из колеи. Болеку хорошо заплатили, но он, по словам Вельвета, «не мог работать в течение следующих двух дней – у него сдали нервы, а мышцы болели оттого, что он таскал тяжелое оборудование».

Все прекрасно понимали: малейшая ошибка – и их ждут годы тюрьмы. Строгость наказания зависела от того, с чем именно их могла поймать милиция. Самым опасным грузом были радиосканеры Kenwood размером с три старых телефонных аппарата. За контрабанду такого оборудования могли обвинить в государственной измене. Но они были поистине бесценны для подпольщиков, потому что с их помощью можно было слушать милицейские переговоры и узнавать, где стоят блокпосты.

Вельвет-Кроль искренне восхищался такими иностранцами, как Ярн, которые добровольно рисковали собой, чтобы помочь польскому подполью. «Ему пришлось пройти через все этапы, он общался с самыми разными людьми, и для него это был колоссальный риск. Настоящий герой».

Только спустя годы, когда были рассекречены архивы Службы безопасности, Кроль осознал, насколько тогда он был близок к провалу. Бдительный сосед заметил его в квартире, куда тот время от времени приходил, чтобы забрать материалы, и донес в милицию. Когда у информатора спросили, знает ли он имя этого человека, тот ответил: «Я слышал, как другие называли его Вельветом».

Милиция даже успела сфотографировать его, но снимок был со спины, и арестовывать его так и не пришли. «Мы тогда были молодыми и глупыми, – вспоминал Кроль, – зато бегали куда быстрее, чем сейчас».

* * *

Хоецкий понимал – рано или поздно что-то пойдет не так. Нельзя вечно рисковать, не совершая ошибок, избегая предательства или простого невезения. Он уже почти смирился с этой мыслью, и в конце марта 1984 года его самые худшие опасения сбылись.

Шалло опять ехал с грузом. К этому времени его поездки уже стали привычным делом, и все шло как обычно. Как обычно, он сел на ночной паром из Копенгагена и на рассвете 23 марта, всматриваясь в расплывчатые очертания берега, проступавшие сквозь моросящий дождь, внутренне настроился на встречу с Восточным блоком.

В последнее время таможенники уделяли особое внимание грузовикам с гуманитарной помощью, и когда машины выстроились на причале в Свиноуйсьце, Шалло отправили в самый конец очереди. Молодые офицеры вроде бы были настроены вполне доброжелательно, пока он раздавал им доллары, кофе, шоколад и сигареты Marlboro – обычно это облегчало процедуру досмотра.

Таможенники проверили его документы и велели выгрузить все из фургона. Среди габаритных вещей, которые на этот раз раздобыл Хоецкий, было старое стоматологическое кресло. Пока Жаки размышлял, как его вытащить, к нему подошел старший офицер и приказал прекратить разгрузку. Он принялся тщательно осматривать машину: обошел ее кругом, залез в грузовой отсек и принялся стучать кулаком по перегородке. Таможенник заметил, что внутри грузовик короче, чем снаружи, и поинтересовался у водителя, как он может это объяснить?

Шалло сделал вид, что не понимает, о чем речь.

Офицер ушел, а Шалло остался ждать в тревожной тишине, заметив, что дружелюбие таможенников мгновенно испарилось – теперь никто не хотел с ним разговаривать. Через несколько минут офицер вернулся с командой специалистов и потребовал открыть потайной отсек. Когда он снова прикинулся непонимающим иностранцем, они применили силу и проломили монтировкой одну из тонких стенок тайника. Офицер явно рассчитывал найти там контрабандные джинсы, виски или блоки американских сигарет. Но когда наружу посыпались книги и печатное оборудование, он в сердцах выругался: «Черт! Это же подрывная пропаганда!»

Шалло тут же взяли под стражу, заставив стоять на пронизывающем польском холоде весь день. Времени подумать было предостаточно. Может, его кто-то выдал? Вряд ли, судя по тому, как долго они искали тайник. Хорошо, что они хоть не проверили его сумку. Сумка! И тут он вспомнил, что друзья в Копенгагене попросили его передать посылку, и он записал имя и адрес на клочке бумаги, который сейчас лежал в той самой сумке. Если милиция его найдет, то невинные люди могут пострадать. Нужно срочно избавиться от этой улики!

Он сказал своим охранникам, что хочет в туалет, и те сопроводили его в грязную кабинку и остались ждать снаружи. Заперев дверь, он вытащил злополучную бумажку и бросил в заляпанный экскрементами унитаз. Бумажка упрямо отказывалась тонуть, сколько бы он ни дергал за слив. Оставался только один выход. Шалло выловил ее пальцами, разорвал на кусочки и проглотил. Он ощущал вкус туалетных отходов на языке, когда охранники повели его обратно.

Довольно долго он не мог понять, почему его до сих пор не отвезли в тюрьму. Это стало ясно с наступлением сумерек, когда из Щецина прибыла телевизионная съемочная группа, чтобы снять репортаж с места происшествия. Его решили показать на польском телевидении в пропагандистском сюжете, где будут фигурировать Шалло, грузовик и ящики с «подрывной пропагандой». За журналистами следовали двое мужчин в характерных шляпах и черных кожаных пальто – агенты Службы безопасности.

– Ну что, – с ухмылкой спросил один из них на плохом французском, – доволен? Хочешь стать телезвездой?

– Не особо, – пожал плечами Шалло. – Предпочел бы обойтись без этого, но это не мне решать.

– Надо же, а у тебя есть чувство юмора, – хохотнул эсбешник.

Второй агент вел себя потише, но выглядел более опасным. У него было туповатое выражение лица, и он избегал встречаться с Шалло взглядом. В какой-то момент он даже порывался ударить француза, но напарник его остановил, сказав, что это плохая идея.

Шалло усадили на заднее сиденье старенькой черной «Волги», и пока они ехали, в голове у него прокручивались сцены из шпионских фильмов. Он ведь сам искал приключений, мечтал вырваться из серой скуки налоговой инспекции, и вот он их получил. Но теперь его терзал страх: что его ждет впереди? Как с ним будут обращаться? Станут ли его бить? А что насчет допроса? Не сломается ли он?

«Волга» резко затормозила у милицейского управления в Свиноуйсьце. У него отобрали часы, ремень и шнурки от ботинок, после чего приступили к допросу. Он снова притворился, что не понимает, о чем его спрашивают.

– Не волнуйся, – сказал следователь, ведущий допрос, – мы знаем, как заставить тебя вспомнить все.

Милиция присвоила делу Шалло кодовое название Traveller («Путешественник»). Подозреваемого допрашивали долго и тщательно, а к осмотру грузовика и его содержимого привлекли экспертов. По их подсчетам, стоимость одних только типографских материалов превышала восемь тысяч долларов по официальному курсу. Сотрудники государственной радиоинспекции[86] осмотрели найденные передатчики – оказалось, что это японские рации Kenwood TR–2500 VHF, стоившие почти двести долларов за штуку и запрещенные в Польской Народной Республике.

Из восьмисот изданий, которые нашли в тайнике, только десять были признаны легальными. Остальные, по утверждению прокурора, содержали «ложные сведения, способные нанести серьезный ущерб интересам Польской Народной Республики», а некоторые из них «порочили… ПНР, ее государственный строй и ее высшие органы власти». Сборник статей социалиста-эмигранта Адама Цёлкоша под названием «Борьба за правду» был причислен к запрещенной литературе за то, что на его обложке была написана цитата: «Вся система больна, ее невозможно вылечить – ее нужно полностью уничтожить вместе с ее политической надстройкой».

Были также работы с «явным антисоветским содержанием, способные нанести вред польско-советским отношениям». Среди них была «Борьба за мир» Стефана Киселевского, где автор называл марксистско-ленинско-сталинскую доктрину «социально и экономически устаревшей или просто ошибочной» и обвинял ее в том, что она «принесла немало бед не только миру, но и самой России».

Не менее опасными сочли и парижский эмигрантский журнал «Литературные тетради», который финансировал Минден, а также брошюры «Права человека», «Польша», «Экономическая политика Польской Народной Республики» и многие другие. Экземпляров некоторых изданий было более сотни – это, по мнению прокурора, служило явным доказательством «намерения их дальнейшего распространения внутри страны».

В общем, Шалло грозило тюремное заключение сроком на несколько лет.

* * *

В Париже Хоецкий почуял неладное еще до того, как он узнал о задержании Шалло. Он не мог уснуть, ворочался с боку на бок, пока Иоланта не спросила у него, что происходит. Она не знала, кто такой Шалло и чем он занимается, но, когда Мирек поделился с ней опасениями насчет того, что груз мог быть арестован, сразу поняла – это серьезно.

Когда коммунисты принялись радостно вещать по радио о своем триумфе, он понял, что пора действовать. Нужно было срочно уведомить МИД Франции, найти адвоката и запустить кампанию в прессе, чтобы оказать давление на Польшу и добиться освобождения Шалло. Однако лично участвовать в этой кампании Хоецкий не мог – это только усугубило бы ситуацию.

Было очевидно: чем громче во Франции будут кричать «Свободу Жаки!», тем сильнее будет дипломатическое давление на Варшаву. Было бы идеально, если бы кампанию возглавил гражданин Франции, но парижские контрабандисты даже в самых смелых мечтах не могли представить лучшего защитника для арестованного водителя, чем та публичная персона, которая сама вызвалась им помочь.

Симона Синьоре была гранд-дамой французского кино с польско-еврейскими корнями. За пять десятилетий своей карьеры она снялась более чем в шестидесяти фильмах и получила множество наград, включая «Оскар» за роль в экранизации романа Джона Брейна «Комната наверху» (1959 год). Хотя в прошлом она симпатизировала коммунистам и даже была внесена в черный список Голливуда после визита в Москву в 1956 году, Симона и ее муж, актер Ив Монтан, с самого начала были убежденными сторонниками движения «Солидарность».

Когда французская пресса сообщила об аресте Шалло, Синьоре через своего хорошего друга, президента профсоюза CFDT, вышла на Томаша Лабедза, который руководил кампанией за освобождение отважного водителя. Несмотря на то, что в 1984 году Синьоре серьезно болела раком поджелудочной железы, она вложила в борьбу за освобождение Шалло ту же смесь харизмы, внутренней силы и неукротимой энергии, что и в свои лучшие экранные роли.

– Томаш, мой маленький Томаш, – прошептала она в телефонную трубку, когда впервые позвонила Лабедзу. – Ты должен приехать сюда. Приезжай ко мне домой. Мы поговорим, подготовим освобождение Жаки.

Лабедз поспешил в нормандское поместье Синьоре и Монтана, чтобы обсудить дальнейший план действий. Он уже начал подыскивать хорошего юриста, но Синьоре свела его с Жоржем Кейманом – знаменитым парижским адвокатом, который позже стал министром юстиции Франции. Это было полностью в ее духе – обращаться за помощью к известным людям из своей записной книжки.

«Нам нужна агитационная кампания в прессе, – сказала Синьоре. – Мы купим целую полосу газеты Le Monde, и там я вместе с несколькими друзьями буду требовать освобождения Шалло». Эти «несколько друзей» могли бы стать украшением специального выпуска журнала Paris Match, посвященного знаменитостям. Среди них были актер Жерар Депардьё, композитор Пьер Булез, режиссеры Патрис Шеро, Коста-Гаврас и Бертран Тавернье, философ Мишель Фуко, журналистка Франсуаза Жиру, врач Бернар Кушнер и писательница Франсуаза Саган.

Синьоре отнеслась к делу с полной серьезностью. Она настояла на том, чтобы Лабедз ежедневно отчитывался о проделанной работе и раз в неделю приезжал в ее поместье в Нормандии для подробных рассказов о том, что и как делается и что запланировано. Кроме того, она каждый день звонила матери Жаки.

Кампания была поставлена на широкую ногу: петиции, демонстрации и забастовки с требованием освободить Шалло превратили молодого французского налогового инспектора в настоящую знаменитость. Эта громкая кампания привела польское правительство в ярость. Оно направило официальный протест во французское Министерство иностранных дел на набережной Орсэ, между дворцом Бурбонов и эспланадой Дома инвалидов. Французские чиновники вызвали Лабедза на ковер и холодно напомнили ему о том, что, получив политическое убежище, он не имеет права вести политическую деятельность на территории страны. Так дело Шалло поставило под угрозу его право на проживание во Франции.

«Ну и как теперь быть?» – подумал Лабедз.

Томаш оказался между молотом и наковальней: с одной стороны он не мог отказать требованиям кинозвезд и профсоюзов, а с другой его пугали угрозы со стороны МИДа. Особенно требовательной была Синьоре – ее преданность делу была такова, что никакие доводы на нее не действовали.

После встречи в министерстве он позвонил своей подруге, которая работала в администрации президента Миттерана в Елисейском дворце, и рассказал ей о своей проблеме.

– Не волнуйся, – успокоила она. – Мы тебя прикроем.

* * *

В Польше Шалло блестяще справился со своей ролью. Он дал милиции постепенно раскрыть версию событий, придуманную Хоецким. По его словам, он предложил свои услуги какой-то польской организации во Франции, и с ним связался человек по имени Серж, который попросил его перегнать автомобиль в Польшу. Он признался, что знал о контрабандном грузе в машине, но при этом утверждал, что не видел тайника и понятия не имел, что в нем находится. К тому же Жаки крупно повезло: когда он загружал вещи в тайник, было холодно, и он надел перчатки, поэтому внутри не оказалось его отпечатков пальцев. Он объяснил, что 25 марта в 18:00 должен был встретиться на Главной рыночной площади в Кракове с неким Бернаром Дебю, которого раньше никогда не видел. Этот человек должен был автомобиль забрать и перегнать в конечный пункт назначения, о котором Жаки якобы было неизвестно.

Служба безопасности вроде бы поверила этой истории, которую Шалло считал «простой, но гениальной». Он знал, что польские власти обязательно пробьют имя Дебю в польском консульстве в Париже, где Хоецкий заранее зарегистрировал визу на его имя, и это должно было подтвердить его версию.

Несмотря на то, что Шалло удалось скрыть связи с подпольем, его положение оставалось крайне серьезным. Его поместили в следственный изолятор в Щецине, где вместе с другими арестантами заставили смотреть, как охранники в касках избивают дубинками молодого парня в наручниках. Еще он видел, как один из его сокамерников перерезал себе вены бритвой, забрызгав кровью все вокруг. Охранники выволокли несчастного из камеры, а Шалло приказали вытереть кровавые следы.

27 июня 1984 года водителю предъявили обвинение в контрабанде печатного оборудования и нелегальных изданий на сумму 100 тысяч злотых (10 тысяч долларов), а также в «действиях в составе преступной группы», которая якобы занималась изготовлением и распространением «печатных материалов, содержащих ложную информацию, способную нанести серьезный ущерб интересам Польской Народной Республики и порочащую высшие органы государственной власти».

Суд признал его виновным и приговорил к двум годам лишения свободы. Но режим отчаянно нуждался в твердой валюте, и уже 3 июля за его освобождение была заплачена сумма в 10 тысяч долларов. Часть этих средств была собрана в ходе кампании в его поддержку, но Шалло считал, что остальное прислали из Америки: «Всем известно, что деятельность польской эмиграции финансировалась с той стороны Атлантики, но у меня нет точной информации об их источниках».

На следующий день после освобождения он вылетел из Варшавы в Париж, где с ним побеседовала сотрудница французской разведки. В конце разговора она сообщила Шалло, что готовится пресс-конференция, но он предпочел уехать незаметно. Первым делом ему хотелось поговорить со своими «работодателями», чтобы согласовать с ними свою версию событий. За ним прислали машину, которая увезла его прочь и растворилась в ночном Париже.

Когда Лабедз снова увиделся с Шалло, то поведал о роли Симоны Синьоре и сказал, чтобы тот как можно скорее ей позвонил, как она просила. Но Жаки, будучи заядлым киноманом, настолько робел перед знаменитостями, что все время откладывал звонок. Когда же он наконец набрался смелости, Синьоре строго отчитала его за то, что он не связался с ней сразу. Однако буря быстро улеглась, и она пригласила его вместе с его братьями и сестрами в Нормандию, чтобы тот в подробностях рассказал ей всю историю.

Она была измождена болезнью и почти ничего не видела, пряча глаза за большими темными очками, но встретила его сердечным поцелуем, словно они были знакомы много лет.

Ив Монтан сказал тост в честь гостей. «За ваше здоровье, – провозгласил он. – Еще один бокал вина, который не выпьет Ярузельский!»