Польша – это не только те земли, по которым течет Висла.

В политике не приходится рассчитывать ни на что, кроме выбора между большим и меньшим злом, а бывают ситуации, которых не преодолеть, не уподобившись дьяволу или безумцу.

Билл Кейси был в курсе всех событий. Его внимание распространялось на самые отдаленные уголки планеты – от высокогорий Афганистана до джунглей Камбоджи, от песков Сахары до островов Новой Каледонии и тропических лесов Суринама. Ни один доклад о деятельности коммунистов, даже самый незначительный, не ускользал от внимания директора Центральной разведки, который немедленно требовал принять соответствующие меры. Со времен пресловутых перегибов 1950-х ЦРУ не вело операций на стольких фронтах одновременно.

Стиль управления Кейси можно было охарактеризовать как «давить, давить и еще раз давить». По словам Роберта Гейтса, который в 1982 году был назначен заместителем директора разведки, Кейси был «вечно чем-то обеспокоен, постоянно летал инспектировать “свои” горячие точки, все время подгонял подчиненных, придирался, требовал. Его бесконечно раздражало Управление операций [ЦРУ], которое он считал слишком инертным, нерешительным и погрязшим в рутине».

Парадоксально, но несмотря на то, что польский кризис, по признанию самого Гейтса, «поглощал колоссальное количество времени и ресурсов и имел потенциально огромное значение для будущего международных отношений», администрация не спешила разрабатывать масштабный план поддержки подпольного движения «Солидарности».

Летом 1982 года ведущие советологи в Вашингтоне настаивали на расширении тайных операций ЦРУ в Польше и, в частности, на поддержке Гедройца. Однако их оппоненты утверждали, что активизация деятельности в Восточном блоке может дать обратный эффект и принесет больше вреда, чем пользы. В результате в первой половине 1982 года администрация Рейгана так и не выработала четкой стратегии действий.

Ситуация вызывала разочарование у многих экспертов, включая Ричарда Пайпса, который в своей мартовской записке подчеркивал: «Мне кажется… совершенно необходимым… принять решение о нашей долгосрочной политике в отношении коммунистического лагеря».

В начале года программа поставок польских книг забуксовала из-за ограничения выезда из страны и сокращения количества туристов, но к началу лета ситуация начала меняться. В июне Минден совершил поездку по Европе и встретился примерно с пятьюдесятью сотрудниками, издателями и распространителями. Хотя в этот раз среди них было немного поляков, по польскому направлению появились обнадеживающие новости.

ЦРУ назначило нового руководителя книжного фонда «Полония» в Лондоне. Им стал Ян Ходаковский – молодой и обаятельный английский архитектор, который творчески подошел к работе, хотя Минден считал, что иногда он слишком много внимания уделял «необычным идеям» вроде контрабанды миниатюрных книжек и журналов в коробках от гигиенических тампонов Tampax или упаковках сахара Tate & Lyle. Его назначение также вызвало недовольство среди издателей-эмигрантов, чей бюджет Ходаковский хотел урезать. Они пригрозили обратиться с жалобами в фонд, к Бжезинскому или даже в прессу, если финансирование не будет восстановлено. Минден сообщил об этой проблеме сотруднику ЦРУ в Лондоне по имени «Дик Б.» (Dick B.), и тот помог уладить ситуацию.

В Париже Минден узнал от двух своих основных польских партнеров – книжного магазина Librairie Polonaise и издательства-магазина Libella на острове Сен-Луи, – что поток визитеров с Востока начал восстанавливаться. Гедройц тоже был настроен позитивно и писал Рудзкому, что контакты с Польшей «восстанавливаются довольно быстро». К нему стекались гости из Польши, и он начал получать «много материалов» из страны, включая рассказы и стихи, часть из них он планировал опубликовать. В подполье уже печаталось огромное количество журналов, многие из которых присылали ему: уже к апрелю он получил около восьмидесяти изданий. «Смелость гуманистического сообщества поистине исключительна», – писал он.

Гедройц продолжал активно издавать новые книги: сборник репортажей о событиях 1981 года, рассказывающий об истории «Солидарности», томик мемуаров Казимежа Брандыса и эссе Константина Еленского. Рудзкий договорился о том, что «Международный литературный центр» приобретет оптом книги Брандыса и Еленского для распространения в Польше. Кроме того, он отправил в Мезон-Лаффит несколько экземпляров двухтомной истории Польши британского историка Нормана Дэвиса «Божье игрище» (God's Playground), о которой просил Гедройц.

Он также настаивал на том, чтобы Редактор увеличил количество миниатюрных изданий, выпускаемых Литературным институтом: они с коллегами заметили, что в условиях усилившихся политических репрессий туристы предпочитали брать именно такие книжки – размером примерно 8 на 11 сантиметров, – поскольку их легче было спрятать. Гедройц согласился, что это лучший способ доставки литературы в страну, и решил увеличить тираж миниатюрных выпусков «Культуры», а также переиздать в таком формате ряд книг из каталога Литературного института.

К концу лета дискуссии в Вашингтоне относительно польской ситуации наконец-то начали приносить ощутимые результаты. Шестого августа Уильям Кларк, новый советник Рейгана по национальной безопасности, обратился к Кейси за советом о возможных шагах по «оказанию умеренной поддержки умеренным элементам “Солидарности”». По словам Кларка, суть идеи заключалась в том, «чтобы оказать давление на польские и советские власти с целью отмены военного положения, освобождения политических заключенных и восстановления общественного договора с польским народом».

Кейси обсудил этот вопрос с другими высокопоставленными чиновниками, включая министра обороны Уайнбергера и Джорджа Шульца, который сменил Эла Хейга на посту госсекретаря. Первого сентября он попросил Кларка собрать совещание по поводу «расширения тайных операций в Польше». Хотя для любого расширения деятельности ЦРУ требовалось письменное одобрение президента, Кейси поддержал эту идею, особенно если ее можно было реализовать через посредников – так называемых «прокси» или «подставных лиц».

Дискуссии достигли апогея в сентябре, когда к рабочей группе по национальной безопасности в Белом доме присоединился Пайпс. Он настаивал на том, что «Солидарность» необходимо сохранить любой ценой. По мнению Пайпса, это было не просто польское профсоюзное движение – это был вызов всей советской системе. По словам Пайпса, «ничего подобного в советском лагере не существовало»: впервые внутри Восточного блока появилась сила, способная поколебать основы коммунистической идеологии. Именно поэтому, утверждал он, Вашингтон не мог позволить «Солидарности» исчезнуть.

Но последнее слово оставалось за президентом Рейганом. Ему потребовалось еще несколько недель, чтобы принять окончательное решение. Четвертого ноября он созвал заседание секретной подгруппы Совета национальной безопасности в знаменитой Ситуационной комнате Белого дома – обшитом деревянными панелями подземном бункере.

Рейган занял место во главе стола, за которым расположились его главные советники по безопасности – Пайпс, Кейси, Кларк, Шульц и Хейг. После краткого обсуждения президент согласился подписать «Меморандум об уведомлении», санкционирующий новую тайную операцию ЦРУ в Польше, исходя из соображений национальной безопасности США.

Эта операция имела четко очерченные рамки. Американцы должны были предоставить деньги и нелетальную помощь «Солидарности» и другим умеренным оппозиционным группам, чтобы те могли лучше организоваться и донести свои идеи до польского общества. Цель операции заключалась в том, чтобы оказать давление на режим, вынудив Ярузельского ослабить свою репрессивную политику.

Новая операция получила кодовое название QRHELPFUL. Двухбуквенный префикс QR, известный как диграф, обозначал страну или географический регион проведения операции – для Польши обычно использовались диграфы QR или QT. Остальная часть кодового имени выбиралась произвольно, хотя в некоторых случаях она отражала специфику программы или особенности личности, с которой она была связана. Название HELPFUL («Помощь») отражало намерение ЦРУ оказывать помощь «Солидарности».

По меркам эпохи Кейси QRHELPFUL была довольно скромной операцией ЦРУ. Никто, и в первую очередь сам директор ЦРУ, не ожидал, что она произведет такой впечатляющий эффект.

* * *

В последний день 1982 года Ярузельский официально приостановил военное положение и объявил амнистию, освободив из заключения тысячи интернированных. Однако на практике это мало что изменило для оппозиции – режим просто узаконил свои чрезвычайные полномочия и официально запретил деятельность профсоюза, который до этого момента находился лишь под временным запретом.

«В конечном счете ситуация по-прежнему остается довольно мрачной», – констатировал Кейси в письме к Кларку от 10 января 1983 года, приложив к нему свежий аналитический доклад. Власти одержали «явную победу» над подпольной сетью «Солидарности», при этом никаких признаков смягчения репрессивных мер не наблюдалось. За решеткой продолжали томиться до четырех тысяч политических заключенных, и режим готовил судебный процесс против пяти ведущих активистов, включая Курона и Михника, которым предъявили обвинения в попытке насильственного свержения существующего строя.

В личном комментарии Кейси добавил, что в Варшаве продолжается «оголтелая антиамериканская кампания», которая включает в себя «плакаты, высмеивающие президента Рейгана».

Более обнадеживающей была новость о том, что первое финансирование операции QRHELPFUL было практически готово. Заместитель директора ЦРУ по оперативной работе Джон Стайн в том же месяце направил финансовому контролеру служебную записку с просьбой выделить миллион долларов из «Резервного фонда на случай непредвиденных обстоятельств» – своего рода запасного бюджета ЦРУ на черный день.

Заместитель директора разведки Гейтс охарактеризовал оборудование, на закупку которого предназначались эти средства, как «типографские материалы, средства связи и другие принадлежности для ведения подпольной политической борьбы». Фактически это означало, что ЦРУ собиралось многократно увеличить поставки тех самых материалов, которые Хоецкий, его соратники и книжная программа с трудом, но настойчиво старались отправлять в Польшу.

В общей сложности за первый год ЦРУ выделило на операцию QRHELPFUL почти два миллиона долларов. Стайн распределил эту помощь по статьям следующим образом:

• 600 тысяч долларов на средства связи;

• 300 тысяч долларов на типографские материалы;

• 100 тысяч долларов на помощь семьям заключенных;

• 500 тысяч долларов для членов «Солидарности» за пределами Польши;

• 400 тысяч долларов на «пропагандистскую деятельность».

QRHELPFUL была передана в ведение Отдела международной деятельности ЦРУ (IAD) – оперативного подразделения Управления тайных операций. Оно отвечало за подрывную деятельность, поставки оружия, подготовку повстанческих групп и развертывание пропагандистских кампаний. В 1983 году Кейси разделил его на два подразделения: военизированное Управление специальной деятельности и Управление политико-психологических операций. QRHELPFUL перешла под контроль последнего под руководством Ричарда Мальзана, который возглавлял группу по СССР и странам Восточной Европы.

Мальзан идеально подходил для работы в сфере политико-психологических операций. Будучи уроженцем города Милуоки, он получил стипендию в Йельском университете[80] и мог бы добиться успеха в научной деятельности, если бы не разгромный отзыв британского историка Бэзила Лидделла Харта, который указал на многочисленные ошибки в его исследованиях. Это фиаско побудило Мальзана сделать выбор в пользу карьеры в ЦРУ.

Он работал в Гааге, Сайгоне и Бонне, но, по признанию его знакомого, заграничная служба давалась ему тяжело – погружение в иностранный язык и чужую культуру «не было его стихией». Поэтому он вернулся в штаб-квартиру, где, опираясь на свой опыт работы в Западной Германии, стал признанным экспертом по «активным мероприятиям» КГБ – тайным операциям советской разведки по продвижению интересов Москвы, которые охватывали все: от шпионажа, дезинформации и пропаганды до саботажа и политических убийств.

В начале 1983 года Мальзан начал формировать команду сотрудников для управления операцией QRHELPFUL. Важными центрами должны были стать Лондон и Бонн, но ключевым узлом оставался Париж, где уже давно действовал агент QRBERETTA. Здесь у Мальзана возникла проблема: среди его сотрудников не оказалось никого, кто бы владел нужным сочетанием французского, польского и английского языков, необходимых для этой работы.

Поэтому он начал искать подходящего кандидата в других подразделениях, включая Службу иностранного радиовещания (FBIS – Foreign Broadcasting Information Service), базировавшуюся в Рестоне, штат Вирджиния. Это подразделение ЦРУ занималось мониторингом международных СМИ. Именно там он нашел Сесилию «Селию» Ларкин – возможно, единственного сотрудника ЦРУ, которому в детстве довелось стоять в почетном карауле у портрета Сталина после его смерти в 1953 году. Это, впрочем, было не по ее воле – тогда она училась в начальной школе.

Ларкин родилась в маленьком городке в Мазовии. Она рано потеряла отца, а в 1960-х годах, когда ей исполнилось пятнадцать, вместе с матерью переехала в США. Они обосновались в Детройте, где Ларкин какое-то время работала репортером на местной польскоязычной радиостанции, прежде чем в 1980 году поступить на службу в ЦРУ. Ее направили в FBIS, где поручили мониторинг польских СМИ. В обычное время эта работа заключалась в вычитывании между строк унылых, строго контролируемых государством публикаций, но в эпоху польского «Карнавала» Ларкин стала свидетельницей небывалого подъема независимой прессы.

Когда Сесилия познакомилась с Мальзаном, ей было чуть за тридцать. Умная и решительная, она обладала твердым характером и прекрасно говорила по-английски с легким польским акцентом. Мальзану хватило всего получаса, чтобы принять решение: именно такой человек нужен его команде. Поначалу группа Мальзана показалась ей разношерстной и эксцентричной компанией, где каждый персонаж словно сошел с киноэкрана. Тут был самоуверенный тип, мнивший себя новым «агентом 007», силач с монгольскими корнями и француженка, выступавшая в роли женщины-вамп.

Однако в стенах штаб-квартиры Ларкин не задержалась. Отсутствие опыта оперативной деятельности не помешало ее продвижению: Мальзан отправил ее на ускоренные курсы подготовки, а вскоре после этого она уже работала в Париже. Здесь Ларкин стала незаменимым связующим звеном в операции QRHELPFUL, вербуя соотечественников и налаживая сотрудничество с польской диаспорой во Франции.

В 1983 финансовом году ЦРУ потратило на операцию QRHELPFUL около полутора миллионов долларов – несколько меньше запрошенных двух миллионов, но тоже вполне приличную сумму. К лету оперативная группа Мальзана насчитывала примерно два десятка агентов, которые значились в документах ЦРУ под такими кодовыми обозначениями, как QRCARROTTOP и QTOCCUR.

Вполне закономерным выглядело решение Мальзана обратиться к сотрудникам книжной программы – специалистам, накопившим за десятилетия бесценный опыт тайной переправки печатных материалов через «железный занавес» и установившим прочные контакты с соответствующим подразделением ЦРУ. Среди таких привлеченных к операции лиц оказалась Ванда Гавронская – представительница польско-итальянской католической общины, которая уже несколько лет координировала поставки изданий «Международного литературного центра» из Рима в Люблинский университет.

В 1981 году Минден отмечал в своих аналитических заметках, что у Гавронской имеется «обширная сеть социальных и деловых контактов, включая людей, которые регулярно ездят в Польшу и Советский Союз и готовы провозить литературу». Сотрудники программы QRHELPFUL применяли простую, но эффективную тактику вербовки потенциальных курьеров. Они подходили к таким людям и задавали им прямолинейный вопрос: «Если мы дадим вам больше денег, вы сможете сделать больше?» И нередко получали короткий уверенный ответ: «Да, смогу».

В феврале этого же года Рудзкий написал Ежи Гедройцу письмо, в котором предлагал обсудить предстоящую «акцию». Как нельзя кстати именно в этот момент Гедройц опубликовал в «Культуре» программную статью, которая фактически могла служить своеобразным манифестом для операции QRHELPFUL.

Редактор отмечал, что в начале 1983 года польское оппозиционное движение оказалась в тяжелом положении: публичные проявления протеста практически сошли на нет, подпольные структуры «Солидарности» серьезно ослабли, а правящий режим совершенно не был заинтересован в поиске компромисса. Из этого следовал мрачный прогноз: не исключено, что власти Польши при поддержке Москвы могут попытаться найти «окончательное решение» польского вопроса. Это будет означать умиротворение непокорной страны «таким образом, чтобы она перестала быть источником головной боли для Кремля».

По мнению журнала «Культура», в этих критических условиях единственным шансом для польского народа оставались эмигранты, которые должны были воспользоваться своей свободой действий и доступом к информации, чтобы создать полноценное «подпольное общество» на родине. В статье прямо говорилось:

Разумеется, трудно ожидать, что вся многомиллионная польская нация перейдет на нелегальное положение. Однако… эти миллионы, продолжая жить и трудиться в рамках официальной системы, способны духовно оставаться верными той самой «подлинной Польше», живым символом которой на протяжении полутора лет была «Солидарность», оставившая неизгладимый след в национальном сознании.

Концепция «подпольного общества» отнюдь не была чем-то принципиально новым. Именно таким образом «настоящая Польша» традиционно выживала под гнетом тоталитарных режимов – замыкаясь в себе и храня огонь независимости в уединенных уголках семейных очагов, городских гостиных и в умах самих поляков. Новизна заключалась в другом: главным являлся акцент на механизмах внешней поддержки этого общества. Эмигрантские круги на Западе, пополнившиеся новой волной беженцев из рядов «Солидарности», должны были выступать не только в качестве политических представителей и идейных вдохновителей подполья, но и как организаторы практической и моральной помощи:

Подпольное движение без многоуровневой поддержки эмиграции – как материальной, так и концептуальной – не способно действовать по-настоящему эффективно. Только эта глубокая, негласная поддержка может обеспечить тот уровень защиты, который в правовых государствах политическим институтам гарантируют избиратели и независимая судебная система.

Оказание «глубокой, негласной поддержки» оппозиции на деле было многолетней миссией Гедройца, которую он последовательно реализовывал начиная с 1950-х годов. Самой важной формой такой секретной деятельности, подчеркивала «Культура», являлось издание печатной продукции:

Сегодня из всех форм негласной активности первостепенное значение имеет информирование общества, просветительская работа и стимулирование политического мышления. Для этих целей нам необходимы подпольные издания – газеты, журналы, аудиокассеты и книги.

Редактор завершал статью торжественным обещанием и дальше продолжать поддерживать подпольную издательскую деятельность, поскольку борьба польского народа еще далека от завершения.

Рудзкий отреагировал на статью в «Культуре» с нескрываемым энтузиазмом, отметив удивительное совпадение изложенных в ней идей с концептуальными разработками ЦРУ. В своем письме Гедройцу он выразил намерение трансформировать теоретические положения его статьи в конкретный план действий. В частности, он соглашался с мыслью о необходимости снабжать и финансировать подполье с Запада, а для этого следовало расширить «эмигрантскую платформу» за счет представителей нового поколения «Солидарности». Рудзкий поинтересовался у Гедройца, есть ли у него на примете конкретные кандидаты, и предложил свою помощь, недвусмысленно намекая на профессиональные возможности.

«Решения в этой области в известной степени связаны с моей работой, – писал он. – Доставка книг и других материалов в страну, вероятно, станет одним из основных элементов всей операции». В заключение он отметил, что новая «акция» требует безотлагательного решения: «Если мы хотим получить реальный результат, нельзя терять ни минуты».

Хотя документальных свидетельств о реакции Гедройца не сохранилось, но и он, и Рудзкий прекрасно знали, кто из молодого поколения эмигрантов «Солидарности» идеально подходил на эту роль. Этот человек имел разветвленную сеть контактов в польских кругах и опыт общения с высокопоставленными представителями американских спецслужб, включая Миндена и Кейси. Впоследствии он будет тесно сотрудничать с Селией Ларкин под кодовым обозначением QRGUIDE, а сотрудники ЦРУ оценят его вклад как «выдающийся». Звали этого человека Мирослав Хоецкий.

* * *

На начальном этапе операции Мальзан, Ларкин и другие офицеры ЦРУ, курировавшие операцию QRHELPFUL, с осторожностью относились к эмигрантским сетям. Они требовали полной отчетности о том, кто получает их миллионы и как эти деньги тратятся, особенно учитывая негативный опыт предыдущей работы в Польше. В 1950-х годах ЦРУ активно поставляло оружие и снабжало деньгами антикоммунистическую организацию «Свобода и Независимость»[81] польскими спецслужбами и НКВД.

На этот раз ЦРУ хотело знать все подробности: как именно были отправлены деньги, кто их перевозил, как они распределялись и на какие цели их тратили получатели. Однако поляки категорически отказались предоставлять такую информацию. Они признавали, что деньги поступают от ЦРУ, но подчеркивали, что несут совершенно иные риски. В случае провала операции им грозили изнурительные допросы, тюремное заключение или даже смертная казнь. Кроме того, как восточноевропейцы, они прекрасно понимали, что шпионы и информаторы повсюду, поэтому принцип «меньше знаешь – крепче спишь» был для них вопросом выживания.

«Это то, что каждый житель Восточной Европы знает на уровне инстинктов, – отмечал бывший главный историк ЦРУ Бенджамин Фишер[82]. – Здесь все предают всех. Американцы непростительно наивны в таких вопросах». Необычным в данном случае Фишеру показалось то, что ЦРУ согласилось с условиями польской стороны, заявив: «Мы просто поверим на слово, что эти люди используют деньги по назначению».

Такой подход был характерен для давно функционировавшей книжной программы. «Некоторые из сотрудников книжной программы скрупулезно фиксировали, кому и куда отправлялись книги, – пояснял Фишер. – Но даже в этих случаях мы действовали на основе доверия, не направляя аудиторов для проверки. Это так не работало – система просто не предусматривала подобных механизмов контроля».

Чтобы переправлять деньги оппозиции, скрывая при этом свою причастность к операции, ЦРУ использовало посредников, которых на профессиональном жаргоне называли «подставные лица» (cutouts) и «надежные парни» (stand up guys). Как объяснял Фишер, «надежным парнем» мог быть, например, мультимиллионер, владеющий сетью торговых центров в Новой Зеландии. Такому посреднику вручали набитый наличными коричневый конверт из плотной крафтовой бумаги, который он беспрепятственно переправлял дальше. Если кто-то интересовался происхождением денег, он отвечал, что это его собственные средства, которые он пожертвовал, и на этом след обрывался.

В польской диаспоре было множество частных лиц и организаций, готовых играть эту роль. Такая система не только обеспечивала конфиденциальность источника финансирования, но и избавляла ЦРУ от неприятных объяснений в случае провала: «Мы всегда могли сказать, что не знали, чем они там занимаются», – признавался Фишер.

Возможность правдоподобного отрицания причастности была ключевым моментом. Многие представители оппозиции знали или догадывались, что ЦРУ поддерживает «Солидарность», однако польская традиция конспирации гарантировала, что этого никто и никогда не признает, если что-то пойдет не так. Применяемая ЦРУ методика смешивания «теневых» и «легальных» финансовых потоков приводила к тому, что даже лидеры движения не всегда понимали происхождение средств. Даже если кто-то и догадывался об этом секрете спецслужб, прямых доказательств все равно не было. Коммунистические власти регулярно обвиняли эмигрантские круги в сотрудничестве с ЦРУ, но поскольку они кричали об этом постоянно, их заявления никто не воспринимал всерьез.

* * *

Весной 1983 года, спустя несколько недель после запуска операции QRHELPFUL, Гедройц позвонил Хоецкому и велел ему срочно приехать в Мезон-Лаффит. Объяснить по телефону причину вызова Гедройца не мог – их телефонные линии прослушивали, но по его интонации Мирек понял, что это не просьба, а приказ.

Хоецкий сел в машину и направился через западные пригороды Парижа в Мезон-Лаффит. Свернув на тихую улочку у авеню де Пуасси, он оставил автомобиль и пошел пешком через сосновую рощу к старинной вилле, стены которой густо поросли плющом. Как всегда, в ответ на звонок в дверь внутри поднялся невообразимый шум – это заливался лаем злобный спаниель Гедройца. Недаром обитатели особняка повесили на входной двери табличку с надписью на латыни «Сave canem» – «берегись собаки».

Хоецкий немного подождал в просторном холле, хранившем память о многих известных поляках. Стены украшали картины художника Юзефа Чапского, повсюду стояли многочисленные сувениры и безделушки из Польши. Среди них выделялась игрушечная овечка, которую однажды прислал неизвестный отправитель. Истинное предназначение подарка раскрылось только после того, как кто-то догадался вскрыть игрушке брюхо и обнаружил внутри спрятанную микропленку.

Вскоре появился сам Гедройц и проводил гостя в свой небольшой кабинет, у входа в который висела еще одна табличка с латинской надписью «Cave hominem» – «берегись человека» – типичный образец фирменного юмора Редактора.

Как обычно, первые пятнадцать минут Гедройц ругал все, что происходило в Польше, после чего перешел к делу. К немалому удивлению Хоецкого, Редактор принялся его отчитывать, как мальчишку.

– Пан Мирек, – заявил Гедройц, – на вас поступает куча жалоб. Вы отправляете оборудование туда, где его никто не заказывал. В итоге оно попадает по адресу спустя недели, а то и месяцы.

«Министр контрабанды» попытался оправдаться. Он зависел от маршрутов гуманитарных транспортов, которые не мог контролировать. Если какая-то благотворительная организация направляла груз в пункт А, в то время как оборудование предназначалось для пункта Б, то все, что он мог сделать, – это передать сообщение людям в пункте Б, чтобы они отправились в пункт А и забрали груз. Это, безусловно, увеличивало риск для подпольщиков, которым приходилось мотаться туда-сюда, но другого выхода не было.

– У вас что, нет своего транспорта? – прямо поинтересовался Гедройц.

Как выяснилось, у Мариана Калеты такой транспорт был. В первые месяцы после приезда Хоецкого в Париж контрабандисты уговорили Блюмштайна выделить пять тысяч долларов из средств комитета на покупку автомобиля. Калета нашел в Голландии подержанный цветочный фургон, оборудовал его потайным отделением, нанял шведского водителя Свена Ярна и начал переправлять контрабанду в Польшу через паромные переправы на Балтике под видом гуманитарных грузов. Схема работала как часы, и Хоецкий подумывал сделать то же самое, но все не доходили руки. Гедройц об этом не знал, потому что каждый контрабандист предпочитал держать свою операцию в секрете, как того требовали «правила техники безопасности» польской конспирации.

– В таком случае мы купим вам грузовик, – безапелляционно заявил Гедройц.

Они тут же обсудили цену. Хоецкий прикинул, что 60 тысяч французских франков должно хватить. Гедройц согласился с этой суммой и вернулся к обсуждению положения дел в Польше.

Примечательно, что Миреку не пришлось подписывать никаких бумаг на получение этих денег: как правило, Гедройц производил выплаты «без оформления расписок» – верный признак того, что средства поступили от ЦРУ. Грузовик предназначался для перевозки тех же материалов, которые Хоецкий отправлял в Польшу уже больше года. Одна часть приобреталась в рамках книжной программы и операции QRHELPFUL, а вторая – за счет других, более публичных источников. Цель была прежней – скрыть тайную поддержку ЦРУ под многочисленными слоями открытой помощи.

Впоследствии Хоецкий признавался, что и сам не всегда понимал, какие именно из его источников финансирования были связаны с ЦРУ. Среди контактов, которые ему дали в Вашингтоне, фигурировал Ирвинг Браун – международный представитель влиятельного профсоюзного объединения AFL-CIO, президент которого, Лейн Киркланд, активно поддерживал «Солидарность».

Браун много лет работал «черным кассиром» ЦРУ, переправляя огромные суммы денег для тайных проектов в Европе. Кроме того, он был главным представителем ЦРУ в Международной конфедерации свободных профсоюзов (International Confederation of Free Trade Unions, IFCTU) – всемирной федерации труда со штаб-квартирой в Брюсселе. Как вспоминал потом один из бывших руководителей подразделения тайных операций, «я не припомню случая, чтобы у Ирвинга был хоть цент, который не принадлежал бы ЦРУ… Хотя он всегда утверждал, что деньги поступают от профсоюзов. Это было отличным прикрытием».

Когда средства, собранные парижским комитетом за первые месяцы работы, начали иссякать, к финансированию подключились Браун и AFL-CIO. Хоецкий забирал деньги Брауна в офисе «Солидарности» на улице Каде и регулярно встречался с ним или его представителями в анонимных гостиничных номерах по всему Парижу, чтобы на словах отчитаться, куда пошли деньги. В группе всегда был человек, говорящий по-польски. «Были ли эти люди из ЦРУ? – задавался вопросом Хоецкий годы спустя. – Или из AFL-CIO? Я так толком и не понял».

Ясно было одно: по мере увеличения финансирования министр контрабанды приобрел в Польше репутацию человека, имеющего при себе крупные суммы наличных и готового выдать их каждому, кто обращался к нему с правдоподобной историей. Как вспоминал Гжегож Богута: «У нас в польских подпольных кругах сложился образ Мирека как человека, который при встрече спрашивал: “Так, тебе нужны деньги? Пожалуйста, вот тебе деньги” – и доставал их прямо из карманов».

Проблема с таким количеством «неучтенных» средств заключалась в том, что врагам Хоецкого – как польским агентам, так и конкурентам по оппозиции – было легко представить его растратчиком или мошенником.

«Люди очень доверяли ему, и он этого заслуживал, – вспоминал Богута. – Но такое безалаберное отношение к деньгам было сродни самоубийству, потому что это давало людям повод говорить: “Я взял у него деньги, а он даже не заставил меня расписаться. Так как же он вообще помнит, что дал их мне?”»

* * *

Хоецкий вместе с Томашем Лабедзом занялись поиском подходящего авто для своей контрабанды. Они поручили найти подходящий грузовик Мацею Горскому – бывшему моряку, который жил в живописной деревушке Майбуа на окраине Шартра, в полутора часах езды к западу от Парижа. Ему выдали список требований: машина не должна весить больше 3,5 тонн, потому что для управления более тяжелыми транспортными средствами требовались специальные права. Идеальным вариантом был бы автомобиль с холодильным отсеком, который легко можно было переоборудовать в тайник для контрабанды.

Горский нашел подержанный «Мерседес-L306» – это был популярный в те годы во Франции фургон с плоской передней частью. Обычно на таких фургонах развозили товары мелкие торговцы. Он отвез машину к родственнику, который держал автосервис, чтобы тот занялся ее переделкой под новые нужды. Хоецкий и Лабедз периодически наведывались, чтобы проверить, как идет работа. Устроить тайник оказалось довольно просто: холодильная часть грузового отсека представляла собой отгороженный короб у кабины водителя, так что им оставалось только прикрепить новую надежную крышку поверх этого короба.

Когда работа была почти завершена, Хоецкий и Лабедз заметили одну небольшую проблему: если смотреть на фургон под определенным углом, то можно было увидеть, что грузовой отсек внутри короче, чем кажется снаружи – верный признак того, что внутри есть спрятанное пространство. Сначала они хотели уменьшить размер тайника, но потом решили этого не делать. Контрабандистам хотелось, чтобы отсек вмещал как минимум пять небольших офсетных дупликаторов марок Roneo-Vickers или A.B. Dick. Хоецкий и Калета предпочитали именно эти печатные станки: они весили всего 40–45 килограммов, что позволяло одному человеку при необходимости быстро их разгрузить, особенно если нужно было срочно избавиться от улик. В итоге они оставили тайник без изменений – решение, о котором впоследствии им пришлось пожалеть.

Пока подготовка фургона шла полным ходом, начали подыскивать водителя. Требовался надежный и хладнокровный человек, и главное – не поляк, потому что поляку пришлось бы гораздо хуже, чем гражданину Западной Европы, если бы он в случае провала попал в восточноевропейскую тюрьму.

В итоге они остановились на Жаки Шалло – левом стороннике «Солидарности» и активисте крупного французского профсоюза CFDT, который жаждал чего-то более захватывающего, чем перекладывать бумаги в налоговом управлении Версаля, где он работал.

Шалло уже несколько раз бывал в Польше и полюбил эту страну: он ощущал, что именно там сейчас вершится история, и был горд оказаться среди людей, которые эту историю творят. В день введения военного положения он поспешил в Париж, чтобы поучаствовать в демонстрациях в поддержку «Солидарности», а спустя шесть недель к нему подошел человек по имени Кристоф Апт, похожий на загадочного шпиона по прозвищу «Профессор» из фильма Альфреда Хичкока «К северу через северо-запад». Апт поинтересовался у Шалло, не согласится ли он отвезти для польского подполья благотворительный груз с секретными материалами, на что Жаки ответил согласием. Вернувшись после успешной поездки, он сам предложил взять неоплачиваемый отпуск в налоговой, чтобы работать на Апта на постоянной основе. И вот, год спустя, поляки снова обратились к нему с предложением поработать на них.

Хоецкий не стал встречаться с водителем лично, так как это могло привести агентов Службы безопасности прямо к нему. Вместо этого связь с Шалло поддерживал Апт. Поляки называли своего водителя «Жаки для особых поручений». Ему платили столько же, сколько и другим сотрудникам парижского комитета, работавшим на полную ставку, – минимальную французскую зарплату, составлявшую около 185 долларов в месяц.

К началу августа 1983 года «мерседес» и его водитель были готовы к своему первому рейду в Восточный блок. Когда «Профессор» Апт дал Шалло отмашку, тот отправился в Мальбуе за автомобилем.

Французские профсоюзы выделили Хоецкому место для хранения контрабанды в неприметном складском помещении в Жантийи, на юге Парижа. Именно там Шалло загрузил в фургон печатные станки, радиоприемники, краску, эмульсию, матрицы, фототехнику и прочее оборудование. Однако склад был слишком людным местом, чтобы демонстрировать секрет фургона, поэтому он поехал в более отдаленное место, чтобы переложить груз в тайник. Там его уже ждал Лабедз на своем маленьком «фиате», доверху загруженном книгами, изданными при поддержке ЦРУ Литературным институтом, издательствами «Анекс», «Полония» и другими организациями из сети МЛЦ.

В каждый рейс Шалло брал около восьмисот книг. Груз всегда укладывали по одной и той же схеме: внизу шли офсетные станки – самые тяжелые, затем книги и электроника, а сверху размещался самый легкий материал – ткань для трафаретной печати. Чтобы не привлекать внимания, они регулярно меняли места, где упаковывали секретный груз, хотя эта предосторожность не всегда помогала. Однажды, когда они паковали груз в укромном уголке Версальского леса – лесного массива площадью в тысячу гектаров рядом с величественным дворцом Людовика XV, главной туристической достопримечательности Франции, – их внезапно окружили жандармы на патрульных машинах, арестовали и надели наручники. Лабедзу пришлось позвонить своему знакомому из французской разведки, чтобы их отпустили. «Они строго-настрого запретили нам когда-либо паковать машину в этом лесу, – вспоминал он позже. – Сказали, что мы сумасшедшие».

Когда тайник заполняли доверху, его запечатывали огромным количеством заклепок, чтобы отпугнуть самого дотошного пограничника. Шалло спрятал заклепочный пистолет в кабине – он понадобится, чтобы снова закрыть отсек после разгрузки в Польше. После этого он колесил по округе, собирая гуманитарную помощь – медикаменты, одежду, детское питание – отовсюду, где Хоецкому удавалось ее раздобыть. Иногда это было сложнее, чем найти расходные материалы для печати.

Несколько раз Мирек наведывался к молодому мэру Нейи-сюр-Сен – богатого пригорода на западе Парижа. Этот мэр, франко-венгр по имени Николя Саркози, который позже станет президентом Франции, договорился о передаче в дар нескольких старых больничных коек. Это идеально подходило Хоецкому, поскольку «старые кровати во Франции были все равно что новые в Польше». Он не стал рассказывать Саркози об их истинном назначении: эти койки должны были прикрывать секретный груз в фургоне.

Сидя за чашкой кофе в центре Парижа, Апт проинструктировал Шалло о предстоящем маршруте. Первая партия отправлялась во Вроцлав, крупный город на западе Польши. «Профессор» дал ему имена и адреса местных подпольщиков, с которыми надо было связаться, – их Жаки должен был выучить наизусть. Он также рассказал ему легенду, придуманную Хоецким. Если его поймают, он должен будет признаться, что знал о том, что везет запрещенные материалы, но при этом утверждать, что не знает, кто их отправил и где находится пункт доставки. Эту информацию, по легенде, ему должен был сообщить другой француз, который летел в Польшу самолетом и должен был встретить его там: этому человеку якобы показали фото Жаки, чтобы он мог его узнать при встрече.

Чтобы придать этой легенде правдоподобность, Хоецкий забронировал авиабилет на имя «Бернар Дебю» и подал в польское консульство в Париже заявление на визу на это же имя. Месье Дебю был вполне реален, но на рейс в Польшу он так и не явился.

Шалло выехал из Парижа днем 3 августа, выбрав самый короткий путь до Вроцлава – через Восточную Германию. Но даже так путь составлял 1700 миль (около 2700 километров) в оба конца. Фургон был тяжелый и неповоротливый, а поскольку он ехал один, ему иногда приходилось делать остановки, чтобы отдохнуть.

Восточная Германия, которая официально называлась Германская Демократическая Республика, считалась одной из самых строгих полицейских стран коммунистического блока. Путешествие на восток через внутреннюю немецкую границу, по словам писателя-путешественника Яна Морриса, напоминало «темный и гнетущий сон, населенный всеми чудовищами тоталитаризма – полутемный мир грязных обид, где с тобой могли сделать все что угодно… и никто бы никогда об этом не узнал, а за каждым твоим шагом следили бы зоркие глаза и механизмы».

Шалло понял, что допустил ошибку, как только добрался до главного пограничного перехода Хельмштедт-Мариенборн. Этот участок «железного занавеса» был одной из самых тщательно охраняемых границ в мире. Пограничный рубеж шириной почти в 5 километров и длиной в 1378 километров состоял из колючей проволоки под напряжением, противотанковых рвов, минных полей, растяжек, мин-ловушек, двухслойных сетчатых ограждений и освещенной прожекторами «полосы смерти». Здесь также были сторожевые вышки, наблюдательные бункеры и вольеры для служебных собак.

В Хельмштедт-Мариенборне тысяча восточногерманских таможенников и пограничников тщательно досматривали каждую машину и каждого пассажира, въезжающего в ГДР, не обращая внимания на длинные очереди, растянувшиеся на много миль в западном направлении.

Когда Шалло наконец подъехал к контрольно-пропускному пункту, ему приказали полностью разгрузить фургон для проверки. В одиночку на это у него ушла почти вся ночь – холодная, как для августа, с проливным дождем и туманом. Все это время он слышал, как немецкие солдаты за его спиной насмехались над тем, какой «бардак» он устроил. Он поклялся себе больше никогда не ездить через этот переход – если ему когда-либо доведется попасть в тюрьму, он предпочел бы оказаться в тюремной камере в Польше, а не в этой «отвратительной» стране.

Несмотря на свою грозную репутацию, пограничники так и не смогли обнаружить тайник, и Шалло благополучно пересек границу. Добравшись до Вроцлава, он первым делом доставил гуманитарную помощь в доминиканский монастырь (именно этот пункт был указан в официальных документах), а затем приступил к более рискованной части миссии – установлению контактов с подпольщиками.

Его контактным лицом оказалась школьная учительница, хорошо говорящая по-французски. В соответствии с инструкцией Жаки произнес условную фразу: «Я от Филиппа». Женщина кивнула и повела его по запутанному маршруту через весь Вроцлав. Они постоянно пересаживались с трамваев на автобусы, то петляя, то возвращаясь обратно – проверяли, нет ли хвоста. Вся поездка проходила в атмосфере полной секретности и молчаливого недоверия. В конце концов она привела Шалло к одному из лидеров подполья, тот коротко назвал ему точку разгрузки – деревню в полусотне километров к югу от города. Договорились, что добираться туда они будут порознь, чтобы не привлекать внимания.

Когда Жаки добрался до указанного адреса, то обнаружил церковь на окраине маленькой деревушки. Там они вскрыли тайник, выгрузили его содержимое и спрятали в здании – сюда будут приходить люди и понемногу забирать все, что привез Шалло. Перед отъездом ему вручили пачку нелегальных газет и документы. Он аккуратно уложил их в тайный отсек, снова запечатал его с помощью заклепочника и отправился в обратный путь. На этот раз он выбрал более длинный, но безопасный маршрут – через Балтийское море на пароме до Копенгагена.

* * *

Хоецкий никогда не встречался с Шалло лично, но в ту ночь, когда водитель пересекал границу Восточного блока, он не сомкнул глаз, ловя в эфире каждое слово польского государственного радио. Он знал, что если француза схватят, то первой об этом раструбит именно эта станция – победно, с насмешкой, в духе коммунистических новостей. Но время шло, а в эфире не звучало ни слова о задержании водителя-француза или фургона, набитого запрещенной литературой и печатным оборудованием. Постепенно напряжение стало спадать, а через некоторое время из Польши поступил телефонный звонок с условной фразой: «Тетушка приехала».

После этого Шалло еще не раз возил грузы в Польшу. Он ездил через Копенгаген, доставляя оборудование и литературу в Варшаву, Гданьск и другие города по всей стране. По подсчетам Хоецкого, вместе с водителем Калеты Свеном Ярном, случайными польскими яхтсменами и непрерывным потоком гуманитарных грузов, в год они переправляли подполью не менее семидесяти офсетных станков, а вместе с ними – все необходимое: технические детали, наличные деньги, книги и журналы. Так они поддерживали деятельность ячеек «Солидарности» по всей стране, обеспечивая так называемый «второй тираж» запрещенных цензурой книг, которые, в свою очередь, не давали угаснуть самой идее свободной Польши.

Хоецкий много работал, занимаясь своими секретными делами в основном по утрам, сидя в парижских кафе – «Дежазе», «Термометр» или «Кафе д'Итали». Там он со временем перенял у французских рабочих привычку пить Café Calva – кофе с добавкой яблочного бренди, который помогал взбодриться и настроиться на предстоящий день.

Особенно он любил встречаться в кафе «Сара Бернар» неподалеку от станции метро Шатле – полякам было удобно добираться туда из аэропорта. Мирек выработал правило: встречаться с людьми из Польши сразу после их прилета, пока агенты Службы безопасности еще не успели взять их на карандаш. Среди из них были курьеры, которые доставляли информацию, написанную на физалене – синтетической подкладочной ткани, на которой можно было писать, а затем вшивать в одежду, так что даже при обыске полиция не находила ничего подозрительного.

Время от времени сотрудники Службы безопасности давали ему понять, что знают, чем он занимается. Как-то раз он вернулся в свою крошечную мансарду и обнаружил, что кто-то вставил в его пишущую машинку лист бумаги, на котором было напечатано: «Остановись, иначе твои дети умрут». Это не произвело на него особого впечатления – подобные угрозы он не раз слышал во время допросов в Польше. Однако сам факт свидетельствовало о том, насколько уверенно чувствовала себя в Париже польская Служба безопасности.

После утренних встреч Хоецкий отправлялся в офис, чтобы провести несколько часов на своей «легальной» работе – он редактировал статьи в журнале «Контакт». Иногда он выезжал в Мезон-Лаффит, чтобы повидаться с Гедройцем, или устраивал обед с важными американскими гостями вроде Миндена. Кроме того, Париж давал полякам возможность окунуться в насыщенную светскую жизнь.

В первые месяцы жизни в Париже Мирек познакомился с Иолантой Кессер, журналисткой с ангельской улыбкой, и влюбился в нее. Она покинула Польшу в 1980 году, некоторое время проработала на «Радио Свободная Европа»[83] в Нью-Йорке, а потом перебралась во Францию. Иоланта слышала о Хоецком еще со времен работы в NOWa и считала его человеком необыкновенной храбрости. Познакомившись с ним поближе, она увидела в нем серьезного, привлекательного, хоть и слегка грубоватого человека – и вскоре переехала в его крошечную квартирку над офисом журнала «Контакт» на улице Сен-Мор.

Здесь их идиллию нарушил польский музыкант, который явился из Канады и заявил, что он приехал для того, чтобы найти пана Хоецкого и помочь Польше, – и в итоге остался у них на полгода. Такова была тогдашняя жизнь: дело «Солидарности» и имя Хоецкого притягивали людей со всех концов света.

По вечерам пара ходила на встречи с известными польскими писателями и деятелями культуры, которые выступали в Польском католическом центре возле Дома инвалидов или в Центре польских ветеранов войны. Польские певцы выступали в парижских театрах, а Яцек Качмарский, прозванный «бардом Солидарности», пару раз в неделю устраивал квартирники в доме их общих знакомых.

Через три недели после первого триумфального возвращения Шалло, 27 августа 1983 года, Мирек и Иоланта обвенчались в церкви Сен-Жермен-де-Пре. Хоецкий теперь носил усы вместо прежней бородки, делавшей его похожим на библейского Иисуса. Его волосы слегка поредели, а лицо стало чуть более изможденным, но он отлично смотрелся в своем сером костюме с ковбойским галстуком и значком «Солидарности» на лацкане.

Они выбрали эту церковь не случайно: здесь покоилось сердце одного из польских королей XVII века[84], а венчал их священник – сторонник «Солидарности». На церемонию молодожены приехали на «фольксвагене» Хоецкого, который он купил взамен автомобиля, на котором Богута уехал в Польшу. На счастливой новобрачной были фата и белое кружевное платье в польском стиле.

На свадьбу пришли сотни гостей – писатели, музыканты и поэты из всех трех волн польской эмиграции. Среди них были ветераны Второй мировой войны, «шестидесятники» и сверстники молодых – последнее поколение эмигрантов из «Солидарности».

Торжество продолжилось в ресторане Closerie des Lilas (в переводе с французского «Хуторок в сирени») возле Люксембургского сада, где когда-то собирались французские импрессионисты и где однажды, сидя на террасе, Ф. Скотт Фицджеральд попросил Хемингуэя прочитать рукопись его нового романа «Великий Гэтсби».

Они по-настоящему полюбили этот прекрасный город, где люди были приветливыми и доброжелательными, и чувствовали себя здесь на седьмом небе от счастья. «В этот момент все ощущали себя единым целым, – вспоминала Иола. – Это был невероятно счастливый день».

А потом были танцы.