Народ наш, словно лава:

Он сверху тверд, и сух, и холоден, но, право,

Внутри столетьями огонь не гаснет в нем…

Что объединяло поляков и французов? Возможно, их общая католическая вера или романтическая традиция, порождавшая в обоих народах готовность бороться с тиранией любой ценой? Их любовь к семейным ценностям, хлебу и сытному мясному рагу? А может, недоверие к русским и восхищение Наполеоном?

Какими бы ни были истоки этой связи, Франция уже как минимум два столетия оставалась главным европейским убежищем для поляков, бегущих от угнетения. Всякий раз, когда Варшава безуспешно пыталась сбросить с шеи ярмо своих соседей-империалистов, на пороге Франции появлялась новая волна бедных оголодавших беженцев – и та, как правило, открывала для них двери.

Культурные связи между этими двумя европейскими народами были настолько глубокими, что порой казалось, что на берегах Сены сделало свою карьеру столько же великих поляков, сколько и на Висле. Мария Кюри, Адам Мицкевич и Фредерик Шопен создали свои лучшие произведения в Париже. Помимо польских книжных магазинов, музеев и ресторанов, Париж мог похвастаться большой польской библиотекой, польским историко-литературным обществом и польским костелом, где польские священники проводили литургию на польском языке.

В период «Карнавала “Солидарности”» французские профсоюзы установили тесные связи с польским движением, а после государственного переворота Ярузельского именно Франция отреагировала на это событие с наибольшим возмущением – 14 декабря было объявлено в стране национальным Днем «Солидарности». В этот день четверть миллиона человек прошли по столице маршем протеста от Монпарнаса до Дома Инвалидов. Полякам, шагавшим плечом к плечу с парижанами, казалось, что их вышел поддержать весь Париж.

Когда Хоецкий прилетел во Францию в начале февраля 1982 года, в городе было так много его соотечественников, оказавшихся в затруднительном положении, что он с огромным трудом нашел место для ночлега. В конце концов он устроился на полу на матрасе в крошечной каморке над польским книжным магазином на улочке Дофин в Сен-Жермен-де-Пре. Так он оказался в самом сердце богемного Латинского квартала, в пяти минутах ходьбы от Польской библиотеки (Librairie Polonaise). Вокруг раздавались не замолкавшие ни днем, ни ночью крики подвыпивших гуляк, гудки клаксонов и жужжание мопедов.

Будучи самым известным диссидентом своего поколения на Западе, Хоецкий легко вписался в круг польских активистов, которые к тому времени создали в Париже Комитет поддержки «Солидарности» под руководством Северина Блюмштайна – того самого друга, с которым Хоецкий встречался в Цюрихе.

Французская демократическая конфедерация труда (CFDT) предоставила новому комитету помещение под офис в своей штаб-квартире на улице Каде в 9-м округе. Кроме того, они получали финансовую поддержку от профсоюзов и пожертвования со всей страны, так что к моменту приезда Хоецкого у Комитета уже была команда из пятидесяти волонтеров и денежный фонд почти в миллион долларов.

Блюмштайн также наладил канал связи со своими коллегами Хеленой Лучиво и Иоанной Щесной – через поезда, курсировавшие между Парижем и Москвой. Подпольные курьеры тайно переправляли из Варшавы сообщения и копии информационных бюллетеней в спальном вагоне экспресса «Восток – Запад», а члены Комитета встречали его на Северном вокзале, когда поезд прибывал в Париж. Спальный поезд состоял из двух частей – польской и советской. В советскую часть проникнуть было невозможно, но польские проводники охотно позволяли активистам осматривать свои вагоны и копаться в мусорных баках и туалетах.

Этот канал связи оказался настолько эффективным, что Комитет даже повесил на стену в офисе график дежурств активистов, которые должны были каждый вечер отправляться на Северный вокзал. Новости из Польши были крайне важны для поддержания интереса к «Солидарности» на Западе. Блюмштайн обобщал эту информацию в дайджестах, которые рассылал нескольким тысячам подписчиков, включая сотрудников «Радио Свободная Европа»[72], «Голоса Америки»[73] и журналистов французских СМИ.

Как они с Блюмштайном договорились еще в Цюрихе, Хоецкий взял на себя обязанности «министра» «Солидарности» по контрабанде. Он не стал официально вступать в парижский комитет, поскольку обостренное чувство паранойи подсказывало, что чем меньше людей будет знать о его деятельности, тем лучше. К тому же он не хотел, чтобы кто-то задавал вопросы о том, что, куда и когда отправляется.

Запросы из Польши продолжали поступать – от Витека Лучиво, Анджея Горского и даже от самого Буяка. «Все знали, чем я занимался раньше, – вспоминал Хоецкий, – поэтому в первую очередь просили печатное оборудование».

Прежде чем создать сеть надежных контрабандистов, нужно было найти средства на жизнь и на новое дело – особенно учитывая, что Блюмштайн считал, что все деньги, собранные Парижским комитетом, должны быть направлены на нужды Польши, а не на помощь эмигрантам.

К счастью, Хоецкий мог рассчитывать на помощь Ежи Гедройца – человека, который построил свою карьеру на средства, собранные на Западе для польской политической деятельности.

* * *

Гедройц и его коллеги из польского отдела Международного литературного центра были потрясены разворачивавшимися в Польше событиями. Все прежние договоренности, которые они заключили во Франкфурте и в Польской библиотеке, теперь отошли на второй план в свете новой реальности по ту сторону «железного занавеса». Особенно тяжело переживал ситуацию Рудзкий, который писал Гедройцу, что пребывает в «глубокой депрессии». Он винил в репрессиях «чрезмерный энтузиазм, излишний оптимизм и недальновидность» польской оппозиции, которая, по его мнению, должна была действовать умнее и не провоцировать Москву таким образом. Ярузельского он считал «чисто советским агентом» и «эсбеком».

Военное положение стало настоящей катастрофой для распространения нелегальной литературы. Из-за запрета на въезд и выезд из страны поставки сократились до минимума, и большая часть заказов пылилась на складе Польской библиотеки в Лондоне. Рудзкий не знал, как долго ЦРУ будет закрывать глаза на такое положение вещей. «Польским издателям в изгнании следует задуматься о том, как приспособиться к этому трудному периоду, когда наши крупные закупки… значительно сократились», – предупреждал он. Стресс от сложившейся ситуации сказался на его здоровье: у Рудзкого возникли серьезные проблемы с сердцем, и ему пришлось отложить ежегодную поездку в Европу, во время которой он вместе с Гедройцем и другими польскими издателями собирался обсудить планы на будущее.

Гедройц, в отличие от них, казалось, воспрянул духом в связи с событиями на Востоке. Будучи самым известным польским редактором и признанным авторитетом среди эмигрантов, он естественным образом стал центром притяжения для тех, кто искал помощи, и с головой окунулся в работу. Будучи «подопечным» ЦРУ, он распределял значительные денежные средства между наиболее выгодными проектами и вскоре начал переправлять деньги в Варшавское подполье.

Хелена Лучиво тщательно следила за тем, чтобы все материалы ее команды отправлялись поездами на Запад. Гедройц был явно впечатлен их успехами и той весной ежемесячно отправлял группе по тысяче долларов, делая в своем дневнике записи вроде «5000 долларов для Буяка».

Хотя по меркам ЦРУ это были гроши, для Польши это были огромные деньги, учитывая стоимость валюты на черном рынке, который в то время процветал в стране. Там за один доллар давали в четыре раза больше злотых, чем по официальному курсу. «Это была фантастическая, просто нереальная куча денег, – вспоминала Лучиво. – Такое количество денег позволяло нам работать в весьма комфортных условиях». Этих средств хватало на то, чтобы выплачивать зарплату за полный рабочий день примерно сорока сотрудникам.

Хелена не знала точно, как Гедройц переправлял им деньги – прежде чем попасть в подполье, они проходили через целую цепочку посредников, но всегда доходили до адресата. Она, конечно же, слышала о его связях с ЦРУ – режим выдвигал такие обвинения еще с 1960-х. Сама она не питала симпатий к американским спецслужбам, которые, по ее мнению, творили «ужасные вещи», особенно в Чили. Но если они поддерживали материально «Культуру», то, опять же по ее мнению, «делали благое дело». Тот факт, что издатели получали деньги от ЦРУ (если это действительно было так), ее нисколько не смущал; не беспокоило это и остальных ее коллег, чье мнение она уважала. Однажды она призналась своему американскому другу-правозащитнику: «Наверное, мы получили деньги от ЦРУ», на что тот рассмеялся в ответ. «Они нам помогали», – добавила она.

Гедройц также оказывал финансовую поддержку Мариану Калете. Тот был ключевой фигурой в контрабандных операциях с конца 1970-х годов, а теперь стал фактическим заместителем Хоецкого на этом поприще. Раз в месяц он приезжал в Париж, чтобы обсудить стратегию с Миреком и Гедройцем. Он закрыл свою оптическую практику в Мальмё и полностью посвятил себя поддержке подпольной деятельности, но пособия по безработице, которое он получал от шведского правительства, едва хватало на жизнь.

«Господин редактор, дело до банального простое, – сказал он Гедройцу. – Мне нужны средства к существованию, иначе шведы заставят меня работать». До конца 1982 года Гедройц ежемесячно выплачивал ему тысячу долларов. Хотя Калета и сетовал, что это была слишком скромная сумма (такова была «самая низкая зарплата в стране… столько зарабатывала уборщица в больнице в Мальмё»), этих денег хватало – особенно с учетом некоторых махинаций с платежами.

В случае с Хоецким Гедройц и его соратники действовали комплексно. Безусловно, книжная программа оставалась надежным источником финансирования, и вскоре после прибытия Мирека в Париж Редактор предложил ему выпускать ежемесячный журнал, который должен был финансироваться МЛЦ. Гедройц объяснил ему, что каждое поколение польских эмигрантов имело свой печатный орган, который служил объединяющим фактором для эмигрантского сообщества. Пришло время обзавестись своим журналом и «Солидарности».

Поначалу Хоецкий колебался. Он с трудом представлял себе, как организовать новое издание на Западе, и к тому же не любил писать. По словам Гедройца, именно это делало его идеальным кандидатом для этой работы, поскольку он не будет эгоистично продвигать свои материалы, а отойдет в сторону и даст возможность высказаться другим». Сам Гедройц тоже не был писателем, и многие считали, что именно поэтому «Культура» добилась такого успеха.

Хоецкий поступил так, как ему было сказано. В результате весной увидел свет ежемесячный новостной журнал «Контакт». Рудзкий согласился регулярно закупать несколько сотен его экземпляров в месяц. Хотя сам Хоецкий изначально рассматривал журнал как побочный продукт своей основной деятельности – руководства контрабандными операциями, «Контакт» быстро превратился в солидную организацию с собственным офисом и типографией, а впоследствии и с собственными аудио– и видеоотделами. Кроме того, журнал выполнял и другую важную функцию – создавал «дымовую завесу», отвлекая внимание от нелегальной деятельности. «Все сотрудники “Контакта” были на карандаше у спецслужб, – объяснял Хоецкий, – но люди, которые занимались контрабандой, были совершенно из другого круга». Для Хоецкого журнал «Контакт» и связанное с ним финансирование от ЦРУ стали одним из источников дохода. Но были и другие.

В феврале Гедройц предложил создать «Фонд польских изданий и культуры», в котором Хоецкий должен был занять руководящую должность секретаря с окладом. На листке бумаги Гедройц набросал несколько имен. Председателем фонда значился нобелевский лауреат Чеслав Милош. Сразу после Милоша Гедройц вписал себя, а затем – Константина Еленского, постоянного сотрудника «Культуры», который много лет проработал в секретариате «Конгресса за свободу культуры» – давнего проекта ЦРУ. Там он помогал редактировать ежемесячный политический и культурный журнал на французском языке Preuves («Превью»), который распространяла организация Миндена. В досье польской разведки Еленский значился как «давний сотрудник ЦРУ и Радио Свободная Европа»[74]. Далее в списке Гедройца фигурировали и другие ветераны «Конгресса за свободу культуры» – художник Юзеф Чапский и писатель Густав Херлинг-Грудзинский.

Но кто будет финансировать новый фонд? В марте в Париж приехал Фрэнсис Ксавье Саттон, долгое время руководивший «Фондом Форда». Он должен был встретиться с Еленским, который теперь координировал работу «Фонда поддержки независимой польской литературы и гуманитарных наук». Саттон внимательно выслушал план работы фонда, ознакомился с некоторыми книгами, которые предполагалось издать, и заявил, что его организация может начать финансирование уже в мае, что было на удивление быстро по меркам предоставления грантов.

В последующие годы «Фонд Форда» будет выплачивать Хоецкому зарплату в размере около 28 тысяч долларов в год, а также выделять сотни тысяч на поддержку польских писателей и переводы и публикации произведений авторов, одобренных МЛЦ, в том числе Оруэлла, Михника, Милоша, Курта Воннегута, Солженицына и Милана Кундеры.

Был ли в данном случае «Фонд Форда» лишь каналом для получения финансирования от ЦРУ? В прошлом он неоднократно играл эту роль. В 1950-х годах фонд настолько часто выступал посредником в финансировании, что его президент создал внутренний комитет для рассмотрения запросов из Лэнгли. По словам одного из наблюдателей, в то время фонд выглядел «продолжением функций правительства в сфере международной культурной пропаганды».

Независимо от того, сохранялась ли эта тенденция в 1982 году или нет, Гедройц и комитет хорошо понимали, как это будет выглядеть в Польше. В одном из первых документов фонда подчеркивалось, что для любого автора, получившего грант, будет важным иметь возможность заявить о том, что он или она «ничего не знает о финансовой стороне дела».

До середины 1980-х годов Хоецкий получал зарплату от этой организации. Впоследствии финансирование от ЦРУ поступало к нему через Международный союз работников почты, телеграфа и телефонной связи (PTTI). Генеральный секретарь союза Стефан Недзинский открыл для Хоецкого счет в швейцарском банке, расположенном недалеко от его офиса в районе Лийон в Женеве.

Каждые три месяца Хоецкий приезжал в этот банк, чтобы снять 10 тысяч долларов в швейцарских франках. Ему не нужно было подписывать какие-либо документы или отчитываться о расходах – первый признак того, что это были «грязные деньги»[75]. Еще одним подтверждением его догадок стало то, что Недзинский спустя некоторое время сам рассказал ему, что средства поступали от ЦРУ.

Однако первое регулярное финансирование, которое Хоецкий получил в Париже, поступило из «Фонда европейской интеллектуальной взаимопомощи» (FEIF) – еще одного источника, связанного с ЦРУ. Этот фонд был еще одним ответвлением «Конгресса за свободу культуры», в котором Еленский снова играл ключевую роль. В первые полгода пребывания Хоецкого в Париже FEIF предоставлял ему почтовый ящик в своем офисе на бульваре Бомарше и ежемесячную выплату в размере 3000 французских франков, то есть примерно 700 долларов.

Как это часто бывало с финансированием ЦРУ, деньги поступали через нарочито запутанную сеть источников, призванную скрыть их истинное происхождение, и смешивались с законными пожертвованиями, обеспечивая получателю официальное прикрытие. Обеспечив финансовую поддержку и получив убедительное прикрытие в виде журнала «Контакт», новый «министр контрабанды» «Солидарности» приступил к выполнению своей тайной миссии по снабжению польского подполья.

* * *

Запросы о помощи поступали в Париж не только поездами, но и через систему конфиденциальной дипломатической почты, известную как «дипломатическая вализа»[76], по обычной почте, а также, по мере открытия польских границ в последующие недели, через журналистов, туристов и работников транспорта. Как метко выразился Калета, в Париже полякам было «как медом намазано». Активисты стекались туда с рекомендательными письмами от видных деятелей подполья, и у каждого был свой список заявок и требований. Команда Хоецкого тратила большую часть своего времени на поиск нужных материалов.

Список потребностей подпольщиков поражал своим разнообразием. Помимо огромного количества печатного оборудования, они заказывали краски для волос, поддельные водительские права, химические вещества для изготовления фальшивых удостоверений личности, аэрозольные баллончики для нанесения антикоммунистических граффити и фотоаппаратуру для фиксации актов репрессий. Одна из группировок боевиков в Гданьске даже запросила «небольшие взрывные устройства… для поджога, например, милицейских машин».

Томаш Лабёндз из Парижского комитета, который свободно говорил по-французски и был одним из ближайших помощников Мирека, особенно мучился с поиском сменных печатных головок для печатных машинок IBM Selectric и наборных устройств. Эти головки были сделаны из легкого пластика и часто ломались, к тому же во Франции было непросто найти модель станка с польским алфавитом. Доставку печатных головок для машинок Лабёндз организовывал за две-три недели, а для наборных аппаратов – до месяца, поскольку они были еще большей редкостью.

Контрабандисты могли переправлять деньги и небольшие посылки теми же путями, какими поступали запросы из Польши: через дипломатов, журналистов и поляков, которые решили вернуться домой, несмотря на репрессии. У Лабёндза были обширные связи среди французских журналистов из газеты Libération и на радиостанции RTL. Когда его знакомые отправлялись в Польшу, он просил их захватить с собой посылки. Даже довольно крупные предметы, такие как подаренная Джорджем Соросом типографская машина для фотонабора стоимостью 10 тысяч долларов, легко помещались в багаже одного человека, отправлявшегося поездом.

Однако не все поставки проходили гладко. Одной из организаций, которую снабжал Хоецкий при поддержке ЦРУ, было «Радио “Солидарность”» – подпольная радиостанция, созданная Збигневом Ромашевским и его женой Зофией, которые сумели избежать ареста в ночь введения военного положения. Хоецкий успешно отправил Ромашевским радиодетали, и 12 апреля они впервые вышли в эфир и сообщили: «Солидарность жива!»

Когда их передатчик был конфискован, Хоецкий приобрел более мощный его аналог и отправил его с гражданином Бельгии по имени Роже Ноэль. Тот, решив передать оборудование лично, явился с передатчиком в большой сумке в варшавскую квартиру Ромашевских, где его уже поджидала Служба безопасности. Ситуация усугублялась тем, что в квартире находилась и Иоанна Щесна, которую пригласили отметить годовщину свадьбы Ромашевских.

Присутствие ключевых фигур подполья в одном и том же месте в момент доставки с Запада важного оборудования грубо нарушало правила «техники безопасности». Збигневу удалось сбежать до того, как милиция поняла, с кем имеет дело, но все остальные были арестованы. Щесна вышла на свободу только в следующем году, а Ромашевские предстали перед судом и были приговорены к длительным срокам заключения. «Радио “Солидарность”» продолжало выходить в эфир, но уже с перебоями.

Наиболее габаритные грузы, включая офсетные печатные машины и крупные партии книг от МЛЦ, приходилось доставлять на грузовиках. По счастливой для Хоецкого случайности, благотворительные организации и фонды помощи начали собирать средства для отправки гуманитарных грузов в Польшу еще до прихода к власти Ярузельского, а после введения военного положения их действия активизировались. Весной 1982 года из одной только Франции в Польшу было отправлено около полутора тысяч гуманитарных транспортов.

Иногда благотворительный фонд сначала обращался к местной группе «Солидарности», чтобы узнать, что именно нужно отправить, а те уже сообщали об этом в Париж. Когда Хоецкий узнавал о том, что транспорт готов к отправке, он на своей машине отвозил посылки к месту выезда и передавал их местному активисту, который загружал их в грузовик – самому ему нельзя было попадаться на глаза полиции вместе с водителями. В восьми случаях из десяти перевозчики соглашались взять контрабандный груз, который прятали под кипами постельного белья, ящиками с продуктами и коробками с лекарствами.

Поначалу из-за проблем с паспортом Хоецкий мог организовывать такие поставки только из Франции. Но вскоре он нашел маршрут через бельгийскую границу, где был неохраняемый переход, и расширил свою деятельность на всю территорию Бенилюкса. Со временем один из соратников добыл ему шведский паспорт – этот документ было легче всего подделать, поскольку в него просто вклеивалась фотография и ставилась круглая печать. Новый паспорт позволял Хоецкому свободно перемещаться по всей Европе. Единственным местом, куда он не мог поехать, была сама Швеция, поскольку он знал всего несколько слов на этом языке. Куда бы Мирек ни поехал, повсюду его преследовал страх столкнуться с пограничником, говорящим по-шведски.

Самая сложная часть доставки материалов с гуманитарными грузовиками заключалась в организации их получения на польской стороне. Единственным рабочим вариантом было отправить местной группе открытку с зашифрованным сообщением, уведомляя, что груз уже в пути. Однако у Хоецкого не везде были надежные контакты, и часто это походило на стрельбу вслепую – он пытался поразить цели, которые находились за тысячу километров и которые не мог увидеть.

Даже когда материалы доставлялись в целости и сохранности, он не мог отследить их дальнейшую судьбу и узнать, были ли они честно разделены между нужными группами или одна из фракций все присвоила себе? Нередко из-за этого между активистами вспыхивали ссоры, и жалобы доходили до Парижа. В лучшем случае Хоецкий получал подтверждение о доставке в виде послания, напечатанного в каком-нибудь подпольном издании, которое так или иначе доходило до него. Для этого он использовал псевдоним «Рафаэль». «Благодарим Рафаэля за подарок», – гласило сообщение. Эти скупые строки были единственным подтверждением того, что опасная миссия увенчалась успехом.

Список покупок, который прислал в Париж Витек Лучиво, дает представление о том, как работала система заявок из подполья. Чтобы подтвердить свою личность, Витек ссылался на разговор с неким «С» (возможно, с самим Хоецким), в ходе которого обсуждались «нюансы работы таможенной системы в Польше», и передавал привет от «симпатичной брюнетки», которая гостила в доме Калеты в Мальмё перед возвращением в Польшу.

Первым делом Витек хотел узнать рецепт изготовления чернил для простого ротационного дубликатора Rex-Rotary, который подпольщики часто использовали для тиражирования листовок и бюллетеней. Кроме того, ему требовались расходные материалы для больших офсетных машин, включая чистые печатные формы и пленку для фотомеханического переноса набранного текста на пластины. Далее в списке значилось оборудование для защищенной связи, в том числе радиоперехватчики для прослушивания милицейских разговоров.

а) Трансивер (приемопередатчик) – фирмы ICOM с усилителем мощности и автоматической настройкой антенны.

б) Радиостанции – производитель не важен – диапазон 432 МГц.

в) УКВ-передатчики – диапазон 68–73 МГц – 10 каналов – мощность 40 Вт – фирмы YASU.

г) Передатчики УКВ-диапазона 68–73 МГц, 10 каналов – мощность 5 Вт – фирмы YASU.

д) Многоканальные прослушивающие устройства с кварцевой стабилизацией для диапазона 172–175 МГц и 420–450 МГц – производитель не важен.

Витек настаивал на том, что ему нужны именно те модели, которые указаны в списке, потому что в предыдущей партии им прислали «нестандартные» устройства, от которых «больше проблем, чем пользы».

Чтение таких подробных запросов повергало Хоецкого в уныние. Санкции, введенные США против стран Восточного блока, запрещали экспорт американских технологий, а это значило, что за отправку подобного оборудования его могли привлечь к ответственности. К тому же Витек не указал конкретный адрес доставки. Куда именно он должен был все это отправить?