Надеяться и действовать – наша обязанность в несчастье.

Рождество – а я

как не рад ему.

Польские друзья

брошены в тюрьму.

Когда Хоецкий узнал о случившемся, он находился в шести часовых поясах от Польши, в Вирджинии. Он прилетел в США в начале декабря, и его визит стал кульминацией плана Гедройца и Новака, которые хотели показать вашингтонским власть имущим «лицо независимого польского самиздата» и рассказать о новых перспективах издательской деятельности.

Новак встретил его в аэропорту и привез в свой дом в Аннандейле, где он жил с женой Гретой. Яркие краски вирджинской осени к тому времени уже поблекли. Снаружи дом Новаков ничем не отличался от типичного американского жилища: двухэтажный кирпичный особняк в пригороде, серебристый Volkswagen Dasher на подъездной дорожке и цветочная клумба на заднем дворе.

Однако внутри дом был абсолютно польским. «Если у тебя нет своей страны, – говорила Грета, сидя в гостиной, увешанной польскими картинами, польскими коврами и уставленной шкафами с польскими сувенирами и фотографиями папы римского, – ты можешь создать себе другую».

– Это – независимая Польша, – объясняла она гостям. – Здесь, в этих четырех стенах.

О принципиальности Новаков говорил тот факт, что даже в 1981 году они продолжали жить под своими подпольными псевдонимами времен Второй мировой войны. Ян – урожденный Здзислав Езеранский – тогда был связным, доставлявшим секретные сведения варшавским подпольщикам из Лондона через оккупированную нацистами Европу. «Грета» (настоящее имя Ядвига Вольская) делала то же самое в Польше: она перевозила документы из ячеек сопротивления в подпольные типографии и всегда носила с собой ампулу с ядом на тот случай, если попадет в руки гестапо.

Они поженились поздно вечером в 37-й день Варшавского восстания в разрушенной церкви, с трудом добравшись до алтаря по хрустящему под ногами битому стеклу. Там они обменялись медными обручальными кольцами, которые Грета выменяла на банку тушенки. Церемония длилась всего семь минут, потому что в трехстах метрах от них находились немцы, а священнику еще нужно было успеть на похороны.

После войны Новаки бежали в Великобританию. Шесть лет спустя Ян возглавил польскую службу «Радио Свободная Европа»[62], которая стала важнейшим инструментом кампании ЦРУ по борьбе с советской пропагандой. Впервые радиостанция вышла в эфир из Мюнхена в 1952 году. В течение следующих 25 лет Новак руководил радиостанцией, часто выступая в прямом эфире, и его голос стал знаком практически каждому поляку. Кароль Войтыла, будущий папа римский, слушал Новака каждое утро, пока брился.

После выхода Яна на пенсию супруги перебрались в США, где Новак примкнул к кругу влиятельных польских эмигрантов с обширными связями в разведывательных структурах. Среди них был советник президента Картера по национальной безопасности Збигнев Бжезинский и профессор из Гарварда Ричард Пайпс – «ястреб»[63], которого Рональд Рейган назначил главой отдела по Восточной Европе и СССР в Совете национальной безопасности.

Сам Новак стал консультантом Совета и заодно выступал в роли неофициального посла польской оппозиции. Место проживания в Аннандейле они выбрали не случайно: отсюда было всего двадцать минут езды до Белого дома, пятнадцать минут до здания Госдепартамента в Фогги-Боттом и столько же – до штаб-квартиры ЦРУ в Лэнгли.

Хоецкий раньше не был знаком с Новаками, но они знали его мать еще с военных времен, и Грета настояла на том, чтобы он называл их «дядя» и «тетя» и всегда останавливался у них во время визитов в Вашингтон. Это был один из плюсов польского происхождения – всегда находился кто-то из соотечественников, готовый оказать гостеприимство.

Ян возил Хоецкого по Вашингтону и представлял его своим знакомым. Вскоре после приезда он отвез Мирека в Госдеп, где тот выступил перед группой из тридцати дипломатов и политиков с докладом о ситуации в Польше, а 11 декабря они отправились в Фогги-Боттом на встречу с Пайпсом.

Когда Хоецкого проводили в кабинет в здании Гарри С. Трумэна, он знал только имя Пайпса, написанное на двери. Он понятия не имел, что Пайпс родился и вырос в Польше и что в 16 лет он видел триумфальный парад Гитлера в Варшаве. Первые пятнадцать минут он пытался говорить на ломаном английском, пока Пайпс не сказал: «Давайте говорить по-польски».

На округ Колумбия 32-летний Хоецкий смотрел широко раскрытыми глазами. Всего два месяца назад он сидел в своей скромной квартирке в Жолибоже, а годом ранее давился кашлем во время принудительного кормления в Мокотувской тюрьме. Теперь же он ходил по мраморным коридорам величайшей сверхдержавы мира и проводил брифинги для экспертов по внешней политике, оставивших профессорские кафедры в Гарварде ради госслужбы. Он беседовал с журналистом Washington Post с «нервозным возбуждением», которое выдавало в нем «человека, оказавшегося в эпицентре великих событий и подхваченного их мощным потоком».

Буквально за несколько дней до введения военного положения Хоецкий убеждал всех своих собеседников, что коммунизм уже стоит одной ногой в могиле и вот-вот рухнет. Он был уверен, что, несмотря на пугающие слухи, «красные» не осмелятся применить силу против «Солидарности», ведь очень многие солдаты либо сочувствуют этому движению, либо имеют родственников и знакомых среди его членов. «Военное положение? Это абсолютно исключено! – категорично заявлял он. – Этого не будет ни при каких обстоятельствах!»

Вечером в субботу 12 декабря Хоецкий был в гостях у друга, который работал на американской пропагандистской радиостанции «Голос Америки»[64]. Когда тот вернулся домой и сообщил, что на улицах Варшавы и других городов появились войска, первой мыслью Хоецкого было, что молодые поляки, служащие в армии, скорее поднимут мятеж, чем станут атаковать «Солидарность», и что это приведет к краху режима. Он рвался домой, чтобы стать свидетелем похорон польского коммунизма. «Что я здесь делаю?» – думал он.

Они тут же бросились звонить в Варшаву, листая телефонную книгу Хоецкого. Было ясно, что Служба безопасности начала блокировать телефонные линии и действовать нужно быстро. Они пытались связаться с журналистами, включая корреспондента Newsweek Анджея Нагорского, обзванивали активистов из «Солидарности» и друзей из КОР. Дозвониться удалось лишь однажды – до знакомого биохимика, который подтвердил информацию о репрессиях и сказал, что все телефоны, похоже, отключены, кроме его. После каждого звонка раздавался один и тот же механический голос: «Невозможно установить соединение».

В ту ночь во всем мире в польских семьях телефоны разрывались от звонков. Люди пытались дозвониться домой, но слышали только гудки. Тогда они начали звонить друг другу.

Тем временем в Мальмё, портовом городе на юге Швеции, Мариан Калета пытался дозвониться до Гжегожа Богуты, чтобы убедиться, что тот благополучно вернулся в Варшаву после поездки во Франкфурт. Не сумев пробиться через перегруженную линию, он поставил телефон на автодозвон, но на другом конце провода царила зловещая тишина. В час ночи в воскресенье жена велела ему прекратить это занятие и лечь спать.

Он послушался, но ненадолго – в 5:30 утра его разбудил телефонный звонок. Калета подскочил с кровати, споткнулся о дремлющую собаку и схватил трубку. На проводе был Эугениуш Смоляр из Лондона – ветеран сети Миндена, который руководил издательством «Анекс» и одновременно работал на польскую службу Би-би-си.

– Ярузельский начал в Польше войну! – кричал Смоляр в трубку.

Калета мгновенно проснулся и стал вникать в подробности, которые сообщал его друг: начались массовые аресты активистов «Солидарности», их отправляют в лагеря, куда точно – неизвестно. Калета был в шоке. «Всё, веселье закончилось», – подумал он. Он умылся, сварил себе чашку крепчайшего кофе и в 7 утра начал череду телефонных звонков, которые продолжались весь день. Сначала он набрал номер Юзефа Лебенбаума, своего партнера по контрабанде, который жил в соседнем городе Лунд. Тот уже был в курсе последних новостей.

Затем позвонили с радиостанции «Свободная Европа»[65] и попросили собирать любую имеющуюся информацию и передавать им. Калета согласился, потому что, как он сказал позже, «все, что мы, поляки, можем сейчас сделать – это объявить всему миру, что в нашей стране коммунисты совершили еще одно чудовищное преступление».

В 8 утра он поговорил с Гедройцем, а затем – с членами польского правительства в изгнании в Лондоне. Ни у кого не было никакой мало-мальски конкретной информации, которой можно было бы поделиться. К полудню телефон Калеты разрывался от звонков шведских и датских журналистов, которые хотели узнать что-нибудь новенькое. Но что именно?

Лебенбауму, бывшему журналисту, пришла в голову идея устроить голодовку в Лундском кафедральном соборе, чтобы удовлетворить потребность СМИ в новостях. «Я просто подумал, что нужно срочно что-то делать», – сказал он. Участники голодовки потребовали, чтобы Швеция обратилась в ООН с просьбой направить в Польшу мониторинговую миссию по правам человека. Калета должен был присоединиться к ним как наблюдатель.

Под вечер воскресенья Калета наконец-то дозвонился до Хоецкого. Поддерживать эти отношения, по мнению Калеты, было «чрезвычайно важно», поскольку издатель уже получил известность на Западе, и это могло бы оказать неоценимую помощь в организации будущей политической деятельности.

«Я решил, что [Хоецкий] станет нашим маяком, – вспоминал он, – и что сотрудничество с ним будет весьма плодотворным».

Положив трубку после разговора с Америкой, он сел в большое кресло и сразу уснул.

* * *

«Психологически невыносимо» – так Хоецкий описывал последующие дни и недели, когда из Польши приходили ужасающие вести, а его надежды на скорый крах коммунизма рушились на глазах, словно карточный домик. По странному стечению обстоятельств он мог смотреть по американскому кабельному телевидению все восточноевропейские пропагандистские каналы, но чтобы понять, что на самом деле происходит с его друзьями и семьей, ему приходилось звонить в Париж, Стокгольм, Лондон и Вену.

Чем больше он узнавал, тем яснее осознавал масштаб и жестокость происходящего. Все, за что он боролся, все достижения августа 1980 года планомерно уничтожались, включая издательскую инфраструктуру. Единственное, что ему оставалось, – это попытаться организовать ответные действия. Хоецкий метался между Вашингтоном и Манхэттеном на поезде железнодорожной компании Amtrak, встречался с активистами, журналистами и единомышленниками, выступал против репрессий, собирал средства и лоббировал интересы «Солидарности».

Во вторник он провел в Нью-Йорке пресс-конференцию в офисе правозащитной организации Helsinki Watch. «Польское правительство расправляется со своим народом более жестоко, чем нацистские оккупанты, – заявил Хоецкий представителям СМИ. – Практически все общество находится под домашним арестом».

Хоецкий опасался, что кризис усугубится настолько, что СССР введет войска в Польшу, чтобы поддержать Ярузельского, а это может привести к гражданской войне. Вместе с другими поляками он основал в Нью-Йорке «Комитет в поддержку “Солидарности”» и дал еще несколько интервью. Журналист Washington Post, ранее отмечавший у Хоецкого «нервозное возбуждение», теперь подметил, что его голос «охрип из-за всех этих печальных новостей и неопределенности».

В четверг его имя появилось в The New York Times – газета сообщила, что он значится в списке подлежащих аресту врагов режима, объявленном по варшавскому радио. В этот момент он понял, что если попытается вернуться в Польшу, то его снова посадят – возможно, на долгие годы. Поскольку такая жертва была бы бессмысленной, ему пришлось смириться с участью изгнанника.

В конце той первой недели он отправился в Швейцарию на встречу в Цюрихе сторонников «Солидарности», оказавшихся на Западе. К тому времени они уже получали сообщения и документы из Польши, в том числе один из первых самиздатовских бюллетеней оппозиции. Было очевидно, что они должны сделать все возможное, чтобы поддержать своих товарищей на родине, продолжавших борьбу. Договорились, что друг Хоецкого, журналист Северин Блюмштайн, работавший с Хеленой Лучиво, станет связующим звеном для передачи информации западным СМИ. Самому Хоецкому предстояло заняться выполнением запросов на печатные материалы, которые они уже начали получать.

По возвращении в США (Новак и Бжезинский помогли уладить вопросы с визой, поскольку срок действия его польского паспорта давно истек) Хоецкий выступил перед Конгрессом с показаниями, основанными на полученной им информации. Он сообщил, что в настоящее время в Польше почти десять тысяч человек содержатся в более чем полусотне лагерей для интернированных. Режим с крайней жестокостью подавляет любые протесты по всей стране. Порядка ста человек были убиты.

Армейские вертолеты распыляли газ, который вызывает паралич и кому, силовики стреляли из водометов при температуре, которая временами опускалась до –20 °C (–4 °F), что могло привести к летальному исходу. Власти угрожали расстрелом за участие в забастовках и запретили печатную деятельность, распространение листовок, ношение значков и рисование граффити. Иностранные журналисты подвергаются цензуре, все фото– и видеосъемки запрещены.

Хоецкий отметил слабую реакцию США и их союзников на происходящие в Польше события и призвал к всеобъемлющим санкциям против стран Варшавского договора, а также к немедленному взысканию польских долгов перед западными банками. Лидеры Конгресса, с которыми встречался Хоецкий, выслушали его с сочувствием, но не предложили никакой конкретной поддержки. «Все, конечно, были очень ко мне добры, – вспоминал он позже. – Они выразили сожаление о происходящем в Польше и о том, что мне пришлось оставить там жену и детей, но этим все и ограничилось».

Незадолго до Рождества Ян Новак организовал новую встречу со своими знакомыми из числа высокопоставленных сотрудников вашингтонских спецслужб. На этот раз решили собраться за ужином у него дома в Аннандейле. Хоецкому отвели роль почетного гостя, но самым влиятельным человеком в списке приглашенных был Уильям Дж. Кейси, директор Центральной разведки, глава ЦРУ.

* * *

Польский кризис застал американское правительство врасплох. По выходным Вашингтон традиционно пустеет, и, когда в субботу вечером в 20:10 в Белый дом поступило зашифрованное сообщение, переданное через спутниковый канал из посольства в Варшаве, ключевые фигуры администрации Рейгана в столице отсутствовали.

Президент, который занимал свой пост всего десятый месяц, был в Кэмп-Дэвиде, а его ближайший советник, юрисконсульт Белого дома Эд Миз, – на Гавайях. Госсекретарь Эл Хейг находился в Брюсселе с дипломатическим визитом, а министр обороны Каспар Уайнбергер летел в самолете где-то над Атлантикой. Администрация также находилась в процессе смены советников по национальной безопасности, поэтому когда Ричард Пайпс прибыл на экстренное совещание, то застал в зале лишь горстку людей. Самыми высокопоставленными фигурами оказались вице-президент Джордж Буш-старший и руководитель аппарата Белого дома Джеймс Бейкер, но и они задержались ненадолго.

Главный вопрос, стоявший перед собравшимися, заключался в том, считать ли происходящее советским вмешательством (что требовало военной мобилизации в ответ) или же это исключительно внутренняя польская проблема (что такой реакции не предполагало). Пайпс, отвечавший в СНБ за Восточную Европу, крайне мало знал о происходящем на местах. Как и все остальные поляки на Западе, он провел большую часть ночи в безуспешных попытках дозвониться хоть до кого-нибудь, чтобы раздобыть хоть какую-то информацию, но раз за разом натыкался на глухую стену молчания, возведенную Ярузельским.

Единственным поляком, кто смог дозвониться Пайпсу, оказался Хоецкий, который вновь озвучил свой изначально оптимистичный взгляд на ситуацию: режим не сможет подавить «Солидарность», поскольку та слишком сильна.

Позднее Пайпс частично возложит на Хоецкого вину за медленную реакцию администрации. Он заявит, что тот «был одним из тех деятелей “Солидарности”, кто ввел правительство в заблуждение, что стало одной из причин, почему мы оказались застигнутыми врасплох». Это было странное обвинение, учитывая, что ЦРУ располагало исчерпывающей информацией о готовящихся событиях. Она была получена благодаря самому успешному агенту в Восточном блоке за всю историю Холодной войны – полковнику Войска польского Рышарду Куклинскому (оперативный псевдоним «Джек Стронг»).

Куклинский – в доме которого, кстати, имелась большая библиотека нелегальных изданий – с самого начала принимал активное участие в разработке плана введения военного положения и на всех этапах его подготовки держал ЦРУ в курсе происходящего. Еще в октябре аналитики подготовили служебную записку под названием «Текущее состояние подготовки к введению военного положения в Польше», в которой говорилось, что «польское правительство, судя по всему, готово объявить военное положение на всей или части территории страны… Фактор внезапности крайне важен, чтобы представители оппозиции не успели призвать к массовому сопротивлению».

В ноябре 1981 года, незадолго до введения военного положения, Куклинский догадался, что его раскрыли, и немедленно предупредил об этом ЦРУ. Была спешно организована операция по экстренной эвакуации полковника и его семьи до того, как им займется КГБ. Согласно плану, Куклинский вместе с женой и двумя сыновьями должны были встретиться с американскими агентами в заранее согласованном месте в Варшаве. Их отвезли в посольство США, погрузили в фургон и спрятали в большие коробки. Затем грузовик направился на запад, в сторону границы с ГДР.

На контрольно-пропускном пункте Куклинские слышали сквозь стену фургона, как их водитель о чем-то громко спорит с восточногерманскими пограничниками. Оказалось, что сотрудники ЦРУ забыли зарегистрировать номер автомобиля в системе восточногерманского пограничного контроля, а это означало, что фургон подлежал тщательному досмотру. Если бы пограничники открыли ящики, то полковника ждал бы расстрел за государственную измену. Затаив дыхание, семья слышала, как пограничники подошли к задней части машины, но по каким-то причинам не открыли двери – возможно, сыграли роль дипломатические номера, уверенный тон водителя или усталость дежурных. Так или иначе, машину пропустили, и через несколько часов Куклинские уже были в безопасности в Западном Берлине.

Когда в понедельник полковник не явился на работу, к его дому прибыла целая толпа сотрудников госбезопасности в форме и штатском – но было уже поздно. Куклинского заочно приговорили к смертной казни за измену, а в начале 1990-х годов оба его сына погибли при загадочных обстоятельствах в результате несчастных случаев.

Полученные от Куклинского разведданные были настолько ценными, что ЦРУ не стало делиться ими даже с союзниками из «Солидарности» – да и, судя по всему, с самим Пайпсом. Так что обвинять Хоецкого в том, что администрация Рейгана оказалась застигнута врасплох в ночь с 12 на 13 декабря, было, по меньшей мере, несправедливо.

В тот вечер ведущие эксперты разведывательных служб свободного мира встретились за столом у Новаков в Аннандейле, чтобы выслушать молодого польского издателя. В просторной столовой на первом этаже собралось десять человек – слишком много, чтобы Грета могла приготовить ужин сама, поэтому она наняла повара, чтобы тот помог с обслуживанием гостей. Из всех собравшихся, не считая самих хозяев, Хоецкий знал только Пайпса и Бжезинского. Как вспоминал он позже, остальные представились настолько невнятно, что он «не смог разобрать их имена».

Среди гостей был высокий плешивый 68-летний мужчина в больших очках с толстыми стеклами и с выступающими вперед зубами. У него была настолько невнятная дикция, что, когда он выступал перед президентом или членами конгресса на Капитолийском холме, было трудно разобрать, что он говорит. Звали его Билл Кейси. Он был человеком энергичным, харизматичным и, как могли бы подтвердить минимум два президента США, совершенно не подходящим для руководства ЦРУ. Джеральд Форд был «крайне удивлен», узнав, что Рейган выбрал его в качестве главы своей шпионской сети, поскольку он, по словам самого Форда, «не обладал необходимой квалификацией». Вице-президент Буш-старший вообще назвал это назначение «неуместным».

Во время войны Кейси служил в Управлении стратегических служб[66] – предшественнике ЦРУ, которое возглавлял легендарный Уильям «Дикий Билл» Донован. Однажды Донован так хотел продемонстрировать президенту Рузвельту преимущества нового глушителя для пистолета, что тайно пронес оружие в Белый дом, ворвался в кабинет президента и выпустил десять пуль в мешок с песком.

Во времена Донована можно было делать все что угодно. Не существовало никаких правил, и Кейси это нравилось. Когда Рейган назначил его на должность главы ЦРУ, Кейси повесил в своем кабинете портрет «Дикого Билла» и развернул серию рискованных и порой бесконтрольных секретных операций, за что сотрудники прозвали его «вольным корсаром». Его руководство запомнилось чередой провалов по всему миру – от Камбоджи до Чада и от Эфиопии до Бейрута. Однако настоящим фиаско стала тайная операция по финансированию ультраправых повстанцев в Никарагуа за счет продажи оружия Тегерану в обход законодательства США. Попытка скрыть скандал, получивший название «Иран-контрас» (Iran-Contra), привела к тому, что в него оказался втянут сам президент Рейган. Это послужило причиной крупнейшего политического кризиса в Вашингтоне со времен Уотергейта.

Однако в случае с Польшей Кейси проявлял не свойственную ему осмотрительность. Он воздерживался от новых тайных операций ЦРУ в Восточной Европе, помимо уже существовавшей книжной программы, поскольку объединение американских профсоюзов АФТ – КПП[67] (AFL-CIO) и без того превосходно справлялось с открытой поддержкой «Солидарности» во время «Карнавала». Прямое вмешательство ЦРУ могло бы только все испортить.

Введение военного положения в Польше вызвало в Вашингтоне бурю негодования, и в первую очередь у президента. В понимании Рейгана коммунизм был абсолютным злом, а «Солидарность» состояла из героев, современных революционеров, которые боролись за независимость от СССР, подобно тому, как Джордж Вашингтон когда-то сражался против англичан. Он рассматривал действия Ярузельского как шанс оказать беспрецедентное давление на Москву. За четыре дня до Рождества на заседании Совета национальной безопасности Рейган торжественно заявил: «Впервые за 60 лет у нас появилась такая возможность».

– Можем ли мы позволить себе упустить такой шанс? – обратился он к собравшейся в комнате Рузвельта[68] команде, в которую входили Кейси, госсекретарь Хейг и министр обороны Уайнбергер. – Я имею в виду полную изоляцию Советского Союза, – продолжил Рейган. – Никакой разрядки! Мы знаем – и весь мир знает, – что за этим стоят Советы. Мы столько раз шли на попятную! Неужели сейчас мы не можем сказать нашим союзникам: «Это игра по-крупному! Другого шанса может и не быть!»

Буш, Уайнбергер и Кейси единодушно согласились с этим мнением.

– Ярузельский – это русский генерал в польском мундире, – заявил Уайнбергер и призвал Рейгана проявить инициативу и обратиться к мировому сообществу, чтобы обеспечить Польше необходимую поддержку.

Кейси настаивал на введении всеобъемлющих санкций. По его мнению, военное положение было не чем иным, как «крахом коммунистической экономической системы». Настало время использовать это преимущество. Хейг, которому предстояла нелегкая задача – склонить на сторону США европейских союзников, был более осторожен.

– Моя проблема в том, – сказал он, – что если я выступлю завтра, в Сочельник, то это прозвучит как предупреждение о Третьей мировой войне.

– А когда еще прикажете предупреждать о Третьей мировой? – парировал Уайнбергер.

В итоге было решено ввести ограниченные санкции с возможностью их ужесточения в случае ухудшения ситуации. Рейган изложил детали в личных письмах Брежневу и Ярузельскому, а в своем рождественском обращении из Белого дома прямо возложил вину на Советский Союз.

– Трагические события, происходящие сейчас в Польше, почти через два года после советского вторжения в Афганистан, были спровоцированы как открытым, так и тайным давлением со стороны Советского Союза, – заявил он американцам.

Из слов Рейгана следовало, что если «силы тирании в Польше» не отступят, то это приведет к «серьезным последствиям». Президент призвал людей зажечь в канун Рождества свечи «в знак поддержки наших действий по защите храброго польского народа в час тяжких испытаний». Таково было настроение администрации в тот вечер, когда Кейси и другие официальные лица пришли на встречу с почетным гостем Новака, чтобы обсудить возможность активизации действий ЦРУ в Польше.

Но в какой форме это должно было произойти? Они расспрашивали Хоецкого о его опыте работы с «Солидарностью» и с оппозицией. Как функционирует подпольное издательство? Насколько эффективна была его работа? Кто из поляков слушал западные радиопередачи? На какие волны можно было настроиться?

«Вопросов было много, очень много», – вспоминал потом Хоецкий. Пока гости допрашивали его между закусками и основным блюдом, попыхивая сигаретами и подливая друг другу вино в бокалы, молодой человек чувствовал себя не в своей тарелке. Это напоминало ему многочисленные допросы в Польше. Он почувствовал облегчение, когда вопросы закончились. Подали десерт, и беседа наконец переключилась на более отвлеченные темы.

* * *

Вернувшись в Нью-Йорк после встречи с Кейси, Хоецкий остановился в манхэттенской квартире своей польско-американской подруги Агнешки Колоковской, чей отец, Лешек, представлял KOР за рубежом. Но она уехала на праздники к своей семье в Чикаго, а он не мог себя заставить встретиться с кем-то еще. Одинокий и подавленный, он бродил по нью-йоркским улицам. Это было самое безрадостное Рождество в его жизни. Даже елка перед Рокфеллер-центром навевала на него тоску.

Запросы о помощи из Польши продолжали поступать к нему через Новака. Чаще всего это были просьбы технического характера – о запчастях для печатных станков и расходных материалах для немногих уцелевших подпольных типографий. В письмах сообщали, что «здесь сломался валик» или «нам не хватает марли», и просили прислать что-нибудь на замену.

Найти финансирование и поддержку в Америке не составляло труда. Даже финансист Джордж Сорос сам вышел на Хоецкого, чтобы узнать, чем он может помочь. Встретившись в нью-йоркском офисе Сороса, они договорились о покупке наборной машины стоимостью 10 тысяч долларов. Цена их не пугала. Проблема заключалась не в деньгах, а в географии. Авиарейсы в Польшу были отменены, а между США и Европой раскинулся Атлантический океан.

«Я ужасно чувствую себя в Америке, – писал Хоецкий другу. – Это огромное расстояние стало для меня невыносимым».

Неожиданно прямо перед Новым годом ему поступило сразу два предложения о сотрудничестве, причем оба от организаций, связанных с ЦРУ. Не зная, как поступить, он обратился за советом к Ежи Гедройцу – своему единственному знакомому с богатым опытом работы с американской разведкой.

Первое предложение было от «Радио Свободная Европа»[69]. которое хотело нанять Хоецкого в качестве журналиста. Он сразу же отказался, так как чувствовал, что не подходит для этой работы. «Я не умею и не хочу это делать», – сказал он Гедройцу.

Второй вариант выглядел более привлекательным. Недавно скончался Анджей Стыпулковский, который долгое время возглавлял книжный фонд «Полония», и ЦРУ искало кого-то, кто мог бы занять его место. В канун Нового года Хоецкий встретился с двумя англоязычными сотрудниками ЦРУ, которые объяснили ему ситуацию. По их словам, было бы жаль закрывать организацию с такой богатой историей, уходящей в 1950-е годы, или передавать руководство кому-то, кто не был поляком. Какое бы будущее ни ждало Польшу, необходимость в книжном фонде «Полония» никуда не исчезнет. Даже если Хоецкий когда-нибудь сможет вернуться на родину, он вполне мог бы руководить работой организации оттуда.

Хоецкий знал о «Полонии» и ее связях с ЦРУ. «Разумеется, – сказал он Гедройцу, – для меня не секрет, кто финансирует книжный фонд “Полония”». Хотя он понимал, что вернуться в Польшу в качестве сотрудника ЦРУ будет невозможно, сама перспектива работы на ЦРУ его не пугала. Его больше беспокоило, не будут ли они пытаться ограничить его издательскую деятельность. Ирония заключалась в том, что в Польше независимая пресса могла свободно публиковать все, что угодно. Сохранится ли такая свобода в «Полонии»?

– Что вы думаете или знаете о связях Анджея Стыпулковского? – спросил он у Гедройца. – Меня здесь интересуют не формальности, а то, насколько он был свободен в выборе редакционной политики.

Без сомнения, роль издателя его привлекала, и он был бы рад принять предложение от «Полонии» в будущем, но сначала хотел получить совет от старшего товарища, поскольку на Западе издательская индустрия отличалась от того, с чем он сталкивался раньше. «Одно дело – скрываться от милиции, добывать бумагу и налаживать распространение нелегальной печатной продукции, – писал он, – и совсем другое – издавать книги».

О том, что ответил ему Гедройц, история умалчивает. Однако уже через шесть дней Редактор начал поиски средств для своего подопечного, сделав в своем дневнике краткую пометку: «Хоецкий – стипендия».

Спустя три недели молодой издатель отправился во Францию. Он отказался от предложения «Полонии» и решил переехать в Париж – духовный центр эмиграции. Там он окажется среди друзей, в многочисленной и дружной польской общине, всего в нескольких сотнях километров от родины. И, что немаловажно, совсем рядом с QRBERETTA.