Петрик, ну что ты за человек?

Скажи, как так вышло, что

Мы должны нести тебя в машину скорой помощи

С пулей в голове?

Тридцать шесть миллионов человек в центре Европы оказались отрезаны от всего мира, распределены по изолированным блокам, похожим на клетки, чтобы каждого можно было терроризировать и репрессировать по отдельности. Режим, не способный накормить собственное население, не способный обеспечить заводы запчастями для продолжения работы, все же сумел за одну ночь превратить целую страну в гигантский лагерь для интернированных.

Хелена Лучиво была настоящим трудоголиком. Вместе со своей командой журналистов, состоявшей в основном из женщин, она получила от соратников прозвище «Темные круги» – за вечные синяки под глазами от хронического недосыпа. Маленькая, принципиальная, острая на язык, она всего за год превратила возглавляемое ею информационное агентство «Солидарности» в один из самых надежных источников информации в стране.

В ту вторую неделю декабря 1981 года она прекрасно понимала, что надвигается новый кризис. Советские войска проводили учения у польских границ, в партии нарастало давление со стороны сторонников жесткой линии, требовавших ввести военное положение, а все более раздираемая разногласиями «Солидарность» угрожала объявить всеобщую забастовку.

В последнее время пресс-агентство стало получать тревожные сигналы о подозрительной активности вооруженных сил внутри страны. Были замечены колонны танков, грузовиков и бронемашин, которые покидали места базирования и перебрасывались к стратегическим объектам. Одновременно проводилась мобилизация резервистов и курсантов народной милиции. С пугающей быстротой распространялись слухи: неужели это первые признаки давно ожидаемых репрессий? Или же это начало того самого советского вторжения, которого все так боялись?

Вечером в субботу, 12 декабря, Хелена пошла с мужем Витеком в кино, чтобы посмотреть фильм «Дрожь» (Dreszcze) – историю взросления молодого парня, подвергшегося сталинской идеологической обработке. Такие фильмы в странах Восточного блока можно было увидеть только в Польше времен «Карнавала “Солидарности”».

Примерно в 10 часов вечера они вышли из кинотеатра на широкую Маршалковскую улицу. Холодало, легкий снегопад становился все сильнее, размывая четкие очертания города и подчеркивая блеклый желтый свет уличных фонарей. Хелена решила заглянуть в офис, чтобы проверить обстановку. Это было совсем недалеко: они прошли мимо костела Святого Спасителя, чьи шпили, похожие на ружейные стволы, словно держат небо на прицеле, и подошли к облицованному плиткой зданию варшавской штаб-квартиры профсоюза на Мокотувской улице.

Вот уже десять лет чета Лучиво вращалась в тех же кругах молодых активистов, что и Хоецкий. Они участвовали в одних и тех же акциях протеста, ходили на одни и те же вечеринки, встречались с одними и теми же людьми, пили красное вино из одного и того же болгарского винограда сорта Гамза и просыпались с одинаковым похмельем.

Если Хелена добилась успеха, редактируя подпольную газету «Рабочий», то Витек был настоящим гуру независимой печати. Его самое известное изобретение в те далекие времена заключалось в том, что он прикрепил одну сторону рамки шелкографии к абажуру с помощью резинки, чтобы та сама поднималась после нанесения краски на лист – это сокращало количество необходимых печатников на треть. Он перепробовал множество эластичных материалов, прежде чем остановился на резинке для трусов, которую пожертвовала его подруга Барбара Фелишко.

С тех пор подпольное издательское дело прошло долгий путь: теперь Хелена руководила информационным агентством профсоюза, а Витек координировал все печатное производство в столице.

Когда они вошли в офис «Солидарности», внутри все еще находилось около двух десятков сотрудников. Вечер выдался напряженным: на верфи имени Ленина в Гданьске проходило заседание Национальной комиссии профсоюза, и варшавскому офису предстояло оперативно передавать международным СМИ принимаемые там решения.

Витек не горел желанием задерживаться. Они оставили свою восьмилетнюю дочь Люцию у родителей Хелены, и он настаивал на том, что им пора возвращаться. Но Хелена была поглощена звонками друзьям и знакомым. Судя по сообщениям, военная активность усиливалась. Были замечены направлявшиеся к столице войска, а триста милиционеров только что провели рейд в кинотеатре.

Около 23:30 телетайп, передававший свежие новости из Гданьска, внезапно замолчал на середине сообщения. Они проверили соединения – все казалось исправным, – попробовали подключить второй аппарат, но и он не работал. Все телетайпы вышли из строя. Затем один за другим стали отключаться телефоны. Последняя линия оборвалась в 23:42.

Двое сотрудников спустились вниз, чтобы проверить, заперта ли парадная дверь. Остальные собрались в комнате, обсуждая, что делать дальше. В ту же минуту ночную тишину огласил рев моторов – с обоих концов Мокотувской улицы к зданию стремительно приближалась целая дюжина милицейских фургонов. Это были машины печально известного своей жестокостью ЗОМО (Zmotoryzowane Odwody Milicji Obywatelskiej) – военизированного спецподразделения милиции. Из них тут же высыпали бойцы в полной экипировке для разгона массовых беспорядков: в комбинезонах, с дубинками, щитами и касками на головах.

Двое членов «Солидарности», стоявших у входа в здание, в панике рванули наверх, перескакивая по четыре ступеньки за раз и громко крича:

– ЗОМОвцы идут!

Хелену охватил страх. Она понимала: нужно уходить, и чем быстрее, тем лучше. В задней части здания ЗОМОвцев еще не было. Нужно было воспользоваться моментом и выбраться через черный ход.

Каково же было ее изумление, когда коллеги наотрез отказались уходить! Казалось, здравый смысл полностью их покинул. Хелена умоляла:

– Что толку ждать? Вы что, хотите, чтобы вас просто арестовали? Или избили? Уходите, пока не поздно!

Но никто даже не сдвинулся с места.

По всему зданию разносились глухие удары – кто-то с яростью лупил пожарными топорами по входной двери из стали и стекла. Понимая, что времени у них в обрез, Хелена и Витек помчались к черному ходу. Последними словами, которые она услышала от коллег, было:

– Хелена! Вернись! Они уже здесь!

«С какой стати я должна возвращаться? – пронеслось у нее в голове. – Ерунда какая-то!»

Они выскочили в ночь и окинули взглядом темную площадь, окруженную деревьями. Милицейские машины продолжали подъезжать. Чтобы выбраться отсюда, нужно было пройти через калитку в заборе, но прямо перед ней уже стоял какой-то человек.

«Эсбешник», – мелькнуло в голове у Хелены.

Витек не был так уверен. Терять было нечего, и они спросили незнакомца напрямую. Мужчина ответил, что он никакой не милиционер, а дворник из соседнего жилого дома. И да, он может их спрятать.

Дворник проводил беглецов в квартиру, окна которой выходили на заднюю часть здания «Солидарности». Они выключили свет и стали наблюдать за тем, как через ту самую дверь, через которую они только что сбежали, проникают дополнительные отряды милиции. В считанные минуты ЗОМОвцы установили полный контроль над всем зданием. Профсоюзных активистов грузили в автозаки, доставляли в городское управление милиции, а оттуда отправляли в заранее подготовленные лагеря для интернированных.

Сквозь тюль на окне Витек наблюдал за происходящим. Он чувствовал себя героем приключенческого фильма про капитана Блада, который следит за врагом и выжидает момент, когда можно будет покинуть укрытие.

Милиционеры прочесали квартал, окружили их дом, но внутрь так и не зашли. Примерно в три часа ночи наступило затишье, и они осторожно выскользнули на улицу.

Возвращаться домой было небезопасно – позже они узнали, что милиция взломала дверь их квартиры и продолжала регулярно наведываться, проверяя, не вернулась ли чета Лучиво. Вместо этого они решили пойти к родителям Хелены, которые жили всего в нескольких кварталах отсюда. Однако подойдя к их дому, они поняли, что стучаться прямо к ним слишком опасно. Тогда они разбудили Павла Спевака – своего знакомого, который жил в том же доме.

Когда они рассказали Спеваку о случившемся, тот сказал, что им следует предупредить единственного человека в Польше, обладавшего официальной властью вне партийных структур, – католического примаса Юзефа Глемпа.

Начался долгий путь через ночную Варшаву к резиденции примаса. Было уже три или четыре часа утра, и после первой вспышки милицейской активности ночная Варшава показалась Хелене зловеще тихой. Подойдя к резиденции, они постучали, но никто не открыл. Они остались стоять у ворот, размышляя, что делать дальше. Крупные тяжелые снежинки густо, почти слышно падали на выложенный брусчаткой двор архиепископа.

Именно в этот момент они поняли, что им придется надолго уйти в подполье.

* * *

Аналогичные события происходили по всей Польше. В ночь на 13 декабря 1981 года 80 тысяч солдат и 30 тысяч сотрудников милиции при поддержке 1750 танков и 1900 бронемашин начали внезапную операцию по захвату собственной страны. Под колоссальным прессингом со стороны Москвы, требовавшей подавить «Солидарность», премьер-министр Польши – генерал Войцех Ярузельский в отчаянии предложил решение, которое могло бы предотвратить интервенцию. Он предложил дать полякам возможность самостоятельно расправиться с «Солидарностью».

Советское руководство согласилось с таким планом, и Ярузельский больше года готовился к операции. Чтобы держать генерала под контролем, Кремль приказал провести крупномасштабные военные учения на территории Польши и вдоль ее границ, а также направил в страну делегации из высших чинов КГБ и армии, включая верховного главнокомандующего войсками Варшавского договора в Европе маршала Виктора Куликова, который лично курировал подготовку.

К осени 1981 года терпение советского руководства иссякло: в Москве были готовы отстранить Ярузельского и передать полномочия следующему по рангу генералу, если он не сможет реализовать задуманный план. У Ярузельского не оставалось выбора – он вынужден был действовать. На случай, если бы польская армия потерпела неудачу, на границе Польши уже стояли советские, чешские и восточногерманские дивизии, готовые к вторжению.

В субботу в 13:20 Ярузельский отдал окончательный приказ начать операцию, после чего ключевые элементы тщательно продуманного плана начали воплощаться в жизнь. В 22:00 генерал Куликов и сорок высокопоставленных советских офицеров прибыли в Варшаву на борту советского транспортного самолета.

Спустя полчаса, в 22:30, пять тысяч солдат и офицеров Службы безопасности начали операцию «Азалия», направив вооруженные отряды к 451 телекоммуникационному узлу по всей Польше, чтобы отключить связь. Также под контроль была взята система теле– и радиовещания: на все объекты вошел спецназ с заряженным оружием и примкнутыми штыками, после чего питание было отключено. Ведущим польского телевидения позволили сказать «Спасибо. Спокойной ночи», после чего трансляция вечернего фильма «У святого Михаила был петух» была прервана на середине.

В это же время войска перекрыли границы, установили контрольно-пропускные пункты на главных дорогах и разместили бронетехнику в стратегически важных точках. Один из фоторепортеров обратил внимание на то, что техника стояла даже возле кинотеатра, где показывали фильм «Апокалипсис сегодня».

В полночь милиция начала операцию «Ёлка». Вооруженные ломами арестные группы отправились по заранее составленным спискам адресов, методично обходя квартиру за квартирой в ночной темноте.

В час ночи во дворце Бельведер, расположенном на окраине живописного варшавского парка Лазенки, Государственный совет (высший конституционный орган страны) объявил о введении военного положения и передал всю полноту власти военной хунте Ярузельского – «Военному совету национального спасения». Это был не только государственный переворот, но и внутренняя интервенция.

В ту ночь и в последующие дни милиционеры и сотрудники госбезопасности выбивали двери и арестовывали активистов, писателей и даже отдельных членов партии, заподозренных в недостаточной лояльности к Москве. Некоторых увозили прямо в пижамах. Иногда уводили обоих родителей, а значит, забирали и детей – их отправляли в специальные детские приемники-распределители.

Массовые ночные аресты стали настоящим потрясением для страны, где многие еще помнили о массовых убийствах и лагерях смерти времен войны. В некоторых случаях силовики намеренно играли на этих трагических воспоминаниях. Арестованных вывозили в дремучий лес и ставили перед строем вооруженных людей. Один из задержанных вспоминал, как пытался успокоить известного философа, когда их грузили в автозак. «Не беспокойтесь, – ответил тот, – я уже был в лагере. В Освенциме».

Той ночью Ежи Зеленский находился в больнице. 53-летний журналист и ветеран Варшавского восстания, он часто делился с друзьями опасениями, что не сможет пережить еще раз те испытания, которые выпали на его долю во время войны. Недавно его назначили главным редактором новой газеты Tygodnik Mazowsze («Мазовецкий еженедельник») которую планировалось выпускать под эгидой «Солидарности». Однако он испытывал сильное беспокойство и тревогу из-за возложенной на него ответственности. «Справлюсь ли я с этой задачей? – спрашивал он коллег. – Получится ли у меня сделать хорошую газету?»

Последнюю неделю Зеленский провел на лечении в психиатрической клинике на улице Хожа. Когда в ту ночь к нему пробрались двое приятелей и рассказали, что члены отрядов гражданской милиции ворвались в штаб-квартиру движения «Солидарность» и начали арестовывать всех активистов и сочувствующих, он покончил с собой.

Многих арестованных доставили в Бялоленку (Bialoleka) – тюрьму строгого режима к северу от Варшавы, где для них заранее подготовили целый этаж.

Вечером в субботу Гжегож Богута ужинал дома со своей женой Магдой. Они договорились переночевать в квартире ее родителей, которые в это время сидели с детьми у них дома. Около полуночи, когда они уже лежали в постели, раздался стук в дверь. Магда была возмущена до глубины души: не успел Гжегож вернуться с Запада, а его друзья-активисты уже беспокоят их посреди ночи!

– Не волнуйся, – успокоил ее муж. – Давай просто не будем открывать.

Но минут через пятнадцать они услышали, как в замке провернулся ключ, после чего в квартиру вошли трое милиционеров. Вслед за ними на пороге появился отец Магды. Когда в квартиру Богутов явилась группа оперативников с ордером на арест, он запаниковал и сам привел их по этому адресу. Гжегож был в ярости: «Ну почему ты не мог им просто сказать, что не знаешь, где мы?!»

В Бялоленке к Богуте вскоре присоединился его друг Адам Михник – член редколлегии NOWa. Когда избитого окровавленного Михника со скрученными за спиной руками завели в центральное отделение варшавской милиции, в помещении воцарилась гробовая тишина. Его схватили возле дома вскоре после полуночи. Когда он попытался оказать сопротивление, его жестоко избили двое эсбековцев.

Вместе с ними в тюрьме оказался еще один соратник Хоецкого по NOWa – Конрад Белинский. Позже он вспоминал, как их заставили пройти строем между двумя рядами охранников со злобными овчарками, которые рычали и бросались на заключенных, когда те проходили мимо. Арестанты постарше были в ужасе. «Они думали, что их ведут на расстрел», – рассказывал Белинский.

Той же ночью в Гданьске были арестованы лидеры «Солидарности», которые остались там ночевать после заседания Национальной комиссии. Между половиной второго и двумя часами ночи подразделения ЗОМО окружили три гостиницы – «Монополь», «Гранд» и «Гевелиуш», – в которых профсоюз заранее забронировал места для проживания. После этого милиционеры начали обходить номера с заранее составленными списками, взятыми из гостиничных журналов регистрации посетителей.

Поскольку Валенса жил в Гданьске, вечером он вернулся домой к беременной жене Дануте и их шестерым детям. В половине второго ночи к нему явилась делегация местных партийных руководителей, которые сообщили, что в стране объявлено военное положение, и пригласили его в Варшаву на встречу с генералом Ярузельским. Валенса, уже знавший об обысках в отелях, ответил, что ему не о чем с ними разговаривать, пока его друзья находятся под арестом.

Чиновники удалились, а в три часа ночи вернулись с отрядом ЗОМО. Валенсу арестовали и специальным рейсом доставили в столицу, где для него уже была подготовлена государственная вилла. Следующие 11 месяцев ему предстояло провести под стражей.

В Гданьске также был задержан Яцек Куронь, 47-летний соучредитель Комитета защиты рабочих. Его нашли в номере гостиницы «Новотель», где он распивал виски Johnnie Walker с двумя сотрудницами американского информагентства. Куроня доставили в милицейском фургоне в изолированное здание на окраине города и проводили в большой ярко освещенный подвал.

На дальней стене были видны отверстия от пуль, пол был посыпан песком, а у двери стояли вооруженные автоматами люди в форме. Когда один из офицеров рявкнул: «К стенке!» – Яцек понял: сейчас его расстреляют. В последнее время он слышал так много разговоров о советской интервенции, что внутренне уже был готов к смерти. «Ну, вот и все, – пронеслось в его голове. – Так скоро? Какая жалость…» Куронь замер в ожидании, но залпа так и не последовало.

Несмотря на тщательно спланированную операцию, нескольким лидерам «Солидарности» удалось избежать ареста. Среди них был 27-летний Збигнев Буяк – харизматичный глава варшавского отделения профсоюза, который пользовался почти таким же авторитетом в организации, как и сам Валенса. В прошлом рабочий тракторного завода «Урсус», Буяк начал свою оппозиционную деятельность с того, что занимался распространением подпольных изданий среди своих коллег и собирал членские взносы. Со временем он наладил прочные связи с интеллектуальным крылом движения, внимая их советам и читая все предложенные ими книги. «Если раньше сопротивление означало взяться за оружие, – вспоминал он о тех временах, – то теперь люди инстинктивно брались за пишущие машинки».

Когда в тот вечер завершился съезд «Солидарности», Буяк вместе с другом отправился в ресторан, где они засиделись допоздна, попивая бренди. Около двух часов ночи, пошатываясь, они побрели на вокзал, чтобы успеть на ночной поезд до Варшавы. Стоя на перроне, Буяк заметил скопление милицейских машин у соседнего отеля. «Наверное, проводят облаву на спекулянтов», – подумал он. Но вскоре знакомый делегат съезда сообщил им страшную новость: обыски идут во всех отелях, где остановились профсоюзные активисты.

Продолжая сжимать в руках брошюры и наклейки «Солидарности», которые они прихватили на съезде, нетрезвые Збигнев с приятелем отправились выяснять, что происходит. Добравшись до отеля «Монополь», они обнаружили, что дверь заперта, и начали стучать в стекло. По ту сторону двери молоденькая сотрудница пресс-службы «Солидарности» отчаянно пыталась показать им жестами, чтобы они убегали, но мужчины были настолько пьяны, что не сразу поняли, в чем дело.

Наконец появился швейцар с ключами и открыл дверь. Тогда сотрудница – а это была не кто иная как Иоанна Ярачевская, внучка самого маршала Юзефа Пилсудского, – быстро им объяснила, что всех профсоюзных деятелей уже арестовали, а милиция до сих пор находится в здании. Буяк был вне себя от ярости.

– Они что там, совсем спятили? – воскликнул он. – Неужели они не понимают, что своими действиями сами толкают нас на крайние меры? Придется объявить всеобщую забастовку – другого выбора у нас нет!

– Всех забрали, – четко и спокойно повторила Ярачевская. – На каждом этаже куча милиционеров, они обходят номера и проверяют документы.

В этот момент в вестибюле раздались крики – их узнали. Тут до Буяка наконец дошла вся серьезность ситуации. Они с другом рванули к выходу, пулей вылетели из отеля и помчались прочь. По дороге они выбросили агитационные материалы «Солидарности» и разошлись в разные стороны.

* * *

В 6 утра, после нескольких часов молчания, во всей Польше вновь ожили радиоприемники. Голос диктора звучал спокойно и не выражал никаких эмоций:

Говорит Радио Польша, Варшава. Сегодня воскресенье, 13 декабря 1981 года. Наступает особый день в истории нашей страны и нашего народа. Сейчас перед микрофонами польского радио выступит генерал армии Войцех Ярузельский.

Раздались звуки национального гимна. Голос генерала, диктатора Польши, звучал тихо, словно на похоронах.

Граждане Польской Народной Республики! Я обращаюсь к вам сегодня как солдат и как глава польского правительства. Я хочу поделиться с вами чрезвычайно важными новостями…

Ярузельский записал это обращение глубокой ночью – одну версию для радио, другую для телевидения, где он должен был появиться в полдень того же дня. Мутная телевизионная картинка показывала 58-летнего генерала в форме с четырьмя звездами, в больших очках с толстыми стеклами и высоким лбом, который неподвижно сидел за столом перед польским флагом. В бледных от напряжения пальцах генерал сжимал лист бумаги, с которого сосредоточенно зачитывал текст.

Наша родина оказалась на краю пропасти. Польский дом, созданный трудом многих поколений и возрожденный из пепла, рушится…

Он заявил, что экономика стремительно падает, а государственные структуры перестали функционировать, условия жизни становятся все тяжелее для народа, раскол царит на каждом предприятии и проходит через многие польские семьи. Атмосфера непрекращающихся конфликтов, непонимания и ненависти несет психологическое опустошение и переходит все границы терпимости. Забастовки и акции протеста, акты террора и насилия стали нормой жизни.

Нация достигла предела своей психической выносливости. Многих охватило отчаяние. Надвигается национальная катастрофа – речь идет уже не о днях, а о часах.

Генерал намекнул на некоторые ошибки, допущенные партией («последние месяцы были непростыми»), но заметил, что нет никаких сомнений в том, кто несет ответственность за кризис. Все более агрессивные действия экстремистов из «Солидарности» продемонстрировали их стремление «полностью разрушить» социалистическое государство. Пора положить этому конец, пока новый виток протестов не охватил страну!

Инстинкт самосохранения нации должен выйти на первый план. Необходимо связать руки зачинщикам беспорядков, прежде чем они ввергнут страну в пучину братоубийственной войны… Надо предотвратить конфронтацию, которую открыто объявили предводители «Солидарности», преградить ей путь…

Для этого по всей стране введено военное положение и образован Военный совет национального спасения, члены которого не стремятся к военному перевороту или диктатуре, но намереваются «восстановить порядок и дисциплину» и спасти страну от распада.

Мы будем последовательно очищать польскую жизнь от зла.

Затем он обратился к другой, более важной аудитории – «социалистическим союзникам и друзьям» в Москве:

Мы высоко ценим их доверие и постоянную помощь. Польско-советский союз является сегодня и будет оставаться и впредь краеугольным камнем польской государственности, гарантией нерушимости наших границ… Польша была и остается прочным звеном Варшавского договора, бессменным членом социалистического содружества народов…

Сограждане!

Для всего польского народа и для всего мира я хочу повторить эти бессмертные слова: «Jeszcze Polska nie zginęła, kiedy my żyjemy!»[58]

Снова заиграл национальный гимн.

Обращение генерала повторяли ежечасно в течение дня. В тюремном блоке в Бялоленке его транслировали через специальные динамики, вмонтированные в бетонный потолок над туалетами. К концу дня заключенные уже знали его наизусть.

* * *

К утру ночной снегопад сменился яркими солнечными лучами, которые искрились на укутавшем город ледяном покрове. В белых одеждах Варшава выглядела такой прекрасной, что одна журналистка не удержалась и воскликнула: «Какой прекрасный день! Мы запомним его на всю жизнь».

После долгой ночи, проведенной в скитаниях по Варшаве, Лучивы нашли приют у Спивака – одного из своих друзей, который жил недалеко от кинотеатра, где начался тот роковой вечер. Когда они снова вышли на улицу, то увидели, что город не только укрылся снежным покрывалом, но и преобразился в ином смысле. Повсюду стояли танки, бронемашины, контрольно-пропускные пункты и блокпосты.

Люди инстинктивно потянулись к зданию «Солидарности» на Мокотувской улице, и к тому времени, когда туда добрались Хелена с Витеком, собралась большая толпа. Воспользовавшись временным затишьем, несколько активистов смогли проникнуть внутрь и спасти все, что можно было унести. Сообразительная помощница Хелены вместе со своим парнем, у которого была машина, умудрилась даже вывезти драгоценную наборную машину IBM – устройство, с помощью которого верстали страницы для печати. Спасение этого аппарата стало одним из самых счастливых моментов в жизни Лучиво в эти апокалиптические двадцать четыре часа.

Все последующие дни прошли под грохот тяжелой военной техники и рев моторов черных «воронков», которые носились туда-сюда со своим грузом. Все это сопровождалось бравурными маршами и грозными призывами, которые доносились из радиоприемников:

«Мы прощаем все проступки, совершенные до 13 декабря! У каждого есть шанс раскаяться!»

По всему городу были расклеены отпечатанные в СССР агитационные плакаты, а рядом с ними – портреты разыскиваемых активистов, которых еще не успели схватить. Витек обнаружил среди них свою фотографию и порадовался, что накануне так удачно сбрил бороду.

Хунта приостановила деятельность «Солидарности», запретила все забастовки и политические собрания, а также ввела комендантский час с 22:00 до 6:00. Людям старше 13 лет запрещалось выходить из дома без документов, удостоверяющих личность. Все граждане старше 16 и моложе 60 лет подлежали принудительной мобилизации на бесплатные работы «в целях обороны».

Весь бензин переходил в собственность государства, что фактически запрещало использование частных автомобилей. За длинный список мелких правонарушений предусматривались наказания «вплоть до смертной казни».

Военные комиссары взяли под контроль ключевые предприятия и учреждения, включая железные и автомобильные дороги, средства массовой информации, телекоммуникации, распределение топлива, порты, энергетические компании и пожарные службы. Все сотрудники этих «милитаризованных» предприятий теперь подчинялись законам военного времени – за неповиновение приказам им мог грозить расстрел.

Рабочая неделя увеличивалась с пяти дней, отвоеванных «Солидарностью», до шести, при этом хунта оставляла за собой право сделать ее семидневной. Смена могла длиться 12 часов, а ежегодный отпуск сокращался до 12 дней.

Почтовые цензоры получили расширенные полномочия, а польские СМИ отныне ограничивались одним телевизионным каналом, одной радиостанцией и двумя газетами – партийной «Трибуна люду» и армейской «Солдат свободы» (Żołnierz Wolności). Особенно жестко репрессии ударили по независимой прессе: цензура возвращалась к строгим нормам, действовавшим до 1980 года. Печатное оборудование разрешалось использовать только госучреждениям и только с письменного разрешения.

Любой, кто распространял информацию, подпадавшую под расплывчатое определение «ослабление обороноспособности Польской Народной Республики», рисковал получить от одного года до восьми лет лишения свободы. За распространение информации, способной вызвать общественные беспорядки, грозило от шести месяцев до пяти лет заключения. За подготовку, сбор, хранение, перевозку, передачу или пересылку письменных и печатных материалов, записей или фильмов, содержащих подобную информацию, полагалось до пяти лет, а любое лицо, распространившее такую информацию, могло быть осуждено на срок от одного года до десяти лет лишения свободы.

Теперь у граждан новой Польши оставалось только три занятия: работать, стоять в очередях за продуктами и потреблять государственную пропаганду через контролируемые властями СМИ. Телеведущие щеголяли в армейской форме, а «развлекательная» программа состояла из фильмов об освобождении Польши Красной армией от нацистов в 1945-м или о подавлении венгерского восстания в 1956-м.

В то воскресенье голова Хелены Лучиво была занята мыслями о своей дочери, с которой она так и не смогла увидеться. Через Спивака она передала своей матери Дороте записку, в которой указала место, где они могли бы встретиться. На следующий день она отправилась в Уяздовский парк – ближайшее общественное место рядом с домом ее родителей. Она выбрала для встречи скамейку на пригорке у ручья – сюда она часто приходила в детстве. Хелена решила, что здесь будет безопаснее разговаривать, потому что, сидя на возвышенности, они могли видеть всех, кто проходил мимо.

Пока Люция играла, Хелена с матерью Доротой обсуждали будущее. Впрочем, говорить было особо не о чем – они обе хорошо знали, как им придется жить дальше. Хелене предстояло работать в подполье, а это значило, что ей в первую очередь нужно было думать о том, как не попасться в лапы эсбекам. Скрываться вместе с ребенком было слишком рискованно, и единственным выходом было оставить Люцию с бабушкой и дедушкой. Позже она будет мучиться чувством вины, считая, что они с Витеком никогда не были хорошими родителями – работа всегда была для них на первом месте. Но ее мать все понимала, а Люция, умная не по годам девочка, прекрасно ладила с бабушкой и дедушкой.

– Не переживай, – успокоила Дорота дочь, – мы о ней позаботимся.

Следующие несколько ночей Лучивы перебирались с одной квартиры на другую, стараясь опередить Службу госбезопасности и держаться подальше от всех, кто знал их слишком хорошо. Они ночевали то у знакомых друзей, то у соседей приятелей – каждый раз у все более дальних знакомых. Постепенно выработался определенный ритм: днем они были в движении, старались выйти на связь с теми, кто еще на свободе, передать сообщения, наладить цепочки; ночью – смена адреса, диван тут, поролоновый матрас там.

Это была изматывающая жизнь в постоянном страхе – где бы ни находились, они прислушивались к каждому шороху на лестнице, к каждому стуку в дверь, ожидая, что в любой момент может раздаться тот самый роковой стук – резкий и властный. Хелена прекрасно понимала: если организованная оппозиция хочет выжить, ей придется уйти в подполье. Именно так всегда действовали поляки, когда сталкивались с угнетением. Прямо на улицах она начала искать и привлекать людей, которым могла доверять. Среди них были друзья и коллеги из пресс-службы «Солидарности». Во вторник она организовала их первую встречу на конспиративной квартире в Жолибоже.

В тот день все семеро сообщников Лучиво были женщинами, что было вовсе не случайным: в пресс-службе «Солидарности» работало много женщин, а силы безопасности сосредоточили все свое внимание на арестах мужчин. 32-летняя Иоанна Щесна, заместительница Хелены в агентстве, была ветераном подпольной прессы и ранее уже отбывала срок в тюрьме. Эва Кулик, еще одна журналистка, в свои 24 года, по мнению Хелены, была «блестящим организатором» и некоторое время руководила «летучей библиотекой» запрещенных цензурой книг в Кракове. Самой молодой в этой группе была Анна Биконт, 23-летняя аспирантка Варшавского университета, которая работала у Хелены печатницей – довольно необычная профессия для женщины. Остальные трое – Анна Додзюк, Зофия Быдлинская и Малгожата Павлицкая – так или иначе были связаны с агентством печати.

Несмотря на молодость, все эти женщины имели большой опыт конспирации и знали, как уходить от слежки. У каждой из них была своя сеть оппозиционных контактов. А еще все они непрерывно курили, прикуривая одну сигарету от другой. По воспоминаниям одной из участниц, на этих собраниях все дымили так, что «хоть топор вешай».

Так началась деятельность «Женской оперативной группы» (Damska Grupa Operacyjna) поставившей перед собой три ключевые задачи: военное положение должно быть отменено, легальный статус «Солидарности» – восстановлен, а все арестованные – освобождены. Чтобы достичь этих целей, необходимо было вести переговоры с хунтой с позиции силы. А это означало, что «Солидарность» должна была вновь заявить о себе.

Поскольку политические собрания теперь находились под запретом, лучшим способом показать обществу, что «Солидарность» не сломлена, было издание бюллетеня. Иоанна Щесна прекрасно понимала: они должны собирать и распространять как можно больше информации о деятельности режима. «Это наше оружие», – думала она.

Подполью также были необходимы легитимные, избранные представители «Солидарности», поэтому они решили отыскать всех, кто еще оставался на свободе.

Главным практическим результатом первой встречи стал информационный бюллетень под названием «“Солидарность” сообщает» (Solidarność Informuje). Он вышел на следующий день после собрания. Не имея доступа к печатным станкам, девушки печатали копии на пишущих машинках, используя копировальную бумагу. Выходило всего восемь-десять экземпляров за раз, но они знали, что люди будут следовать установленному КОР правилу: прочитал – сделай копию и передай обе дальше. Они надеялись, что по мере роста сети читателей и распространителей люди начнут присылать им новости.

Первый выпуск содержал лишь отрывочные сведения – о рейде милиции в Польскую академию наук и забастовке на тракторном заводе «Урсус». Щесну смущало то, что каждую новость приходилось сопровождать оговоркой «не подтверждено», но стандартная журналистика в тех условиях была невозможна. Главной задачей бюллетеня было просто существовать.

«Нам важно было показать людям, что мы никуда не делись», – объясняла она. Послание бюллетеня было простым: «Мы не сдались, мы выжили, и нам необходимо поддерживать связь».

Как они и рассчитывали, вскоре в редакцию начали поступать письма, плакаты, листовки и другие материалы со свежей информацией. Так они стали собирать информацию без особых усилий. Важной миссией группы было документально фиксировать преступления и репрессии, творимые режимом. Это помогало людям понять, что они не одиноки, и демонстрировало властям, что их злодеяния не останутся безнаказанными.

Дух ответственности, который они стремились пробудить, был прекрасно передан в стихотворении Чеслава Милоша «Обидевший простого человека», которое Щесна и ее коллеги решили опубликовать в бюллетене:

Ответственность подразумевала не только внутреннюю документацию репрессий, но и передачу информации на Запад. Это было необходимо, чтобы прорвать установленную Ярузельским информационную блокаду и выставить действия хунты на всеобщее обозрение в мировых СМИ. Хелена отлично понимала, что польское руководство все еще можно было пристыдить – в том числе потому, что оно по-прежнему было должно колоссальные суммы западным банкам. Режим зависел от валютных вливаний, и подрыв его имиджа угрожал финансированию.

Кроме того, «Радио Свободная Европа»[59] и Би-би-си регулярно ретранслировали эту информацию обратно в Польшу. Это было эффективным способом защиты политзаключенных. Как говорила одна из активисток: «Если твое имя становится достоянием общественности и звучит в эфире “Радио Свободная Европа”[60], то тебя уже гораздо, гораздо сложнее пытать, избивать или заставить исчезнуть».

Самым надежным способом переправить новости за границу стали международные поезда, курсировавшие между Востоком и Западом Европы и делавшие остановку в польской столице.

После запуска Solidarność Informuje следующей задачей на повестке у Женской оперативной группы стало «найти мужчин», то есть разыскать легитимных избранных лидеров профсоюза, которые сумели избежать ареста в ходе облавы Ярузельского и все еще находились на свободе.

Самым известным из них был Збигнев Буяк, молодой и харизматичный лидер варшавской ячейки «Солидарности». Он также возглавлял Мазовецкое отделение профсоюза, в котором работали женщины и в которое входила Варшава и ее окрестности. Буяк был самой ценной политической фигурой, которую они только могли найти. А еще он был самым разыскиваемым человеком в Польше.

* * *

Те дни перед Рождеством, когда обезглавленные, но не сломленные остатки оппозиции вели беспорядочные стихийные бои против армии и милиции, поляки впоследствии прозвали «зимней войной» (wojna zimowa). Не имея конкретных лидеров, группы рабочих и студентов организовывали стихийные забастовки и сидячие акции протеста, о которых сообщалось в листовках и бюллетенях, печатавшихся в уцелевших подпольных типографиях.

Режим отвечал тем, что бросал против них специализированные подразделения ЗОМО, которые при поддержке армии разъезжали по всей стране, подавляя один оплот «Солидарности» за другим. Сначала в ход шли танки и бронетранспортеры, которые прорывались через баррикады, а за ними следовали милиционеры с дубинками, слезоточивым газом, кулаками и тяжелыми сапогами.

Самые жестокие столкновения произошли в Силезском каменноугольном бассейне, где сплоченные горняки гневно отреагировали на аресты. В ночь на 12 декабря милиция ворвалась в дом председателя «Солидарности» угольной шахты «Вуек» (Wujek) на окраине Катовице. Выломав топорами дверь, они избили активиста на глазах у перепуганных жены и детей и выволокли его из квартиры, оставив кровавые следы на дверном косяке.

Когда рано утром в воскресенье весть об этом дошла до ночной смены, шахтеры устроили сидячую забастовку. Режим стянул для «усмирения» мятежной шахты целую армию численностью почти 2 тысячи человек, вооруженную 7 водометами, 44 бронемашинами, 22 танками и несколькими вертолетами.

В 11 часов утра в среду 16 декабря местный командир силовиков приказал начать штурм. Горняки оборонялись всем, что было под рукой, – гайками и болтами, лопатами и кирками, камнями, цепями и наконечниками для бурения скважин. Когда милиция начала отступать под градом самодельных снарядов, взвод вооруженных ЗОМОвцев открыл огонь. Они выпустили по толпе 157 пуль, ранив 32 человека (большинство попаданий было в голову и туловище). Девять шахтеров погибли.

В тот же день милиция открыла огонь по участникам забастовки в Гданьске. В первый день военного положения было арестовано более 160 человек, на что судоверфь имени Ленина ответила забастовкой. В среду по улицам города прошли маршем 30 тысяч человек. Когда демонстранты подошли к зданию партийного комитета, силовики открыли огонь из автоматов и винтовок. Более трехсот человек получили ранения, один подросток погиб. К четвергу забастовка была прекращена.

После того как ему чудом удалось избежать ареста в гостинице «Монополь», Буяк скрывался в городе еще неделю. Однако Гданьск был для него чужим, и он решил вернуться в Урсус. Кто-то из друзей раздобыл ему форму железнодорожника и очки, которые ему не понадобились, – для маскировки он уже сбрил усы. Переодевшись в форму, он сел на поезд, идущий на юг, и связался с Виктором Кулерским – своим заместителем из Мазовецкого отделения «Солидарности», которому тоже удалось избежать ареста.

По «сарафанному радио» до команды Хелены дошли слухи, что один священник в Урсусе может знать, где скрываются Буяк и Кулерский. Эва Кулик отправила ему два письма с курьером. Не получив ответа, она решила сама сходить в церковь. Там она вручила священнику третье письмо, в котором были написаны знакомые беглецам шифры.

– Буяк и Кулерский наверняка поймут, что это весточка от меня, – сказала она.

Через неделю Кулик опять пришла в церковь, где обнаружила ожидавшего ее Кулерского.

– Что вам от нас нужно? – спросил он.

– Нам нужны вы.

Эва посвятила его в детали своего плана: переправить их в Варшаву и спрятать в надежном месте. При этом она подробно описала, как их будут забирать, где они будут прятаться и какие фальшивые документы она приготовила, чтобы они смогли пройти через контрольно-пропускные пункты.

– Вы оба должны отсюда уехать как можно скорее, – настаивала она.

Вскоре после этого Эва с подружкой переоделись в деревенскую одежду и сели на автобус до Урсуса. Они встретились с Буяком и Кулерским в поле и разбились на пары, изображая влюбленных крестьян. Затем каждая парочка по отдельности добралась до Варшавы, где мужчин разместили на разных конспиративных квартирах.

Поскольку Валенса находился в руках Ярузельского, жизненно важно было спасти Буяка и не позволить ему угодить в застенки режима. «Он был нашим живым символом», – вспоминала Кулик.