18 декабря 1941 года
Гряды — Чисмена — Покровское — Горюны
Волоколамское направление
1-я гвардейская танковая бригада
Я не спал.
К четырём утра перестал даже пытаться.
Лежал под брезентом рядом с танком, слушал, как ветер трёт сухой снег о броню, и ждал, когда чужая история догонит человека, который уже знал её конец.
Рядом дышал Федотов.
Тяжело, с коротким посвистом. После Крюкова левым ухом он слышал хуже и во сне иногда поворачивал голову, словно пытался поймать далёкий голос.
Под моторным отделением тихо стучал инструмент. Мельников не спал тоже. В темноте он проверял машину на ощупь, будто Т-34 был больным животным, которое нельзя будить резко.
Журавлёв сидел внутри у радиостанции.
Из открытого люка доносились треск помех и его приглушённое бормотание:
— Первый… первый… проверка связи…
Я знал этот день.
Восемнадцатое декабря.
Гряды.
Покровское.
Горюны.
Миномётный обстрел.
Доклад.
Осколок.
Когда человек знает, откуда придёт смерть, ему кажется, что всё остальное становится простым.
Не выходи из танка.
Не иди к командному пункту.
Передай донесение по радио.
Отправь связного.
Выбери другую дорогу.
Пережди обстрел.
Пять простых решений.
Каждое могло спасти Дмитрия Лавриненко.
И каждое могло поставить на его место другого человека.
Я закрыл глаза.
Сразу увидел мокрый песок Омахи.
Молодой солдат с разбитым подбородком полз к насыпи. Девять раз я находил его в чужом теле. Девять раз толкал вперёд.
Теперь у меня было три человека.
Федотов.
Мельников.
Журавлёв.
Можно было остаться внутри брони и сказать младшему:
— Сбегай с донесением.
Он бы побежал.
Не потому, что не боялся.
Потому что командир приказал.
Осколку было всё равно, чьё имя стоит в учебнике.
Я открыл глаза.
Над краем брезента серело небо.
До рассвета оставалось мало.
— Не спишь? — спросил Федотов.
— Сплю.
— Тогда храпишь глазами.
Он перевернулся на спину.
Несколько секунд смотрел в темноту.
— Ты нас к бою готовишь или к жизни без тебя?
Я не ответил.
— Вчера Журавлёва гонял по позывным. Мельникову объяснял, куда выводить роту, если связь с твоей машиной пропадёт. Мне рассказал, как передавать командование.
— Правильно рассказал?
— Правильно.
— Тогда в чём вопрос?
Федотов повернул голову ко мне:
— В том, почему именно сейчас.
Снег шуршал по брезенту.
Где-то в стороне коротко завёлся двигатель и сразу заглох.
— Сегодня может погибнуть любой, — сказал я.
— Это я с июня знаю.
— Значит, и вопросы лишние.
— Нет. Если погибнуть может любой, ты учишь всех всегда. А ты учишь нас так, будто знаешь, кто именно.
Я посмотрел на его лицо.
В темноте виднелась только светлая полоска повязки возле уха.
— Если узнаешь, что завтра умрёшь, что будешь делать?
Федотов немного подумал.
— Не поверю.
— А если поверишь?
— Высплюсь.
Я невольно усмехнулся.
— Серьёзно.
— Я серьёзно. Не хочу помирать уставшим.
Он сел, натягивая шлемофон.
— А потом сделаю работу. Потому что если не сделаю, значит, зря не спал.
Федотов откинул край брезента.
Холод ворвался внутрь.
— Подъём, командир. Твоя смерть подождёт. Мельников уже ругается.
Машины стояли вдоль лесной дороги.
Тёмные силуэты под снегом и редкими ветками.
Люди двигались между ними без лишних голосов. Подносили боеприпасы. Проверяли тросы. Закрепляли имущество. Сапёры складывали на санки миноискатели, щупы и белые ленты для обозначения проходов.
Ночь ещё держалась, но снег уже отражал слабый свет неба.
Мельников лежал под левой гусеницей.
Наружу торчали сапоги.
— Живой? — спросил я.
— Пока не завели, — ответил он снизу.
Через секунду вылез.
Усы покрылись инеем.
— Левая натянута. Правая тоже. Масло есть. Горючего могло быть больше.
— Сколько пройдём?
— Если никто не прострелит бак — достаточно.
Журавлёв показался из люка:
— Связь со штабом есть. С соседями тоже. Иногда пропадает второй позывной.
— Перед боем проверишь ещё раз.
— Уже два раза.
— Проверишь третий.
Он хотел сказать что-то, но передумал.
Федотов заглянул в башню:
— Боекомплект полный. Фугасные ближе. Бронебойные по правому борту.
Я поднялся на броню.
Положил карту на моторную крышу.
Командиры машин подошли ближе.
Власов — с уже зажившим порезом на лбу.
Громов — молчаливый, как всегда.
Ещё двое командиров из роты.
Сапёрный лейтенант развернул свою схему.
— Выходим на Гряды через этот участок. Здесь проверенный проход. Ширина — на одну машину. Не разъезжаться. Если головная остановилась, остальные стоят.
— А если по головной открыли огонь? — спросил Власов.
— Стоят.
— Хорошая мишень.
— За пределами прохода мины. Там ещё лучше.
Я показал на карте:
— Дистанция между машинами — не меньше пятидесяти метров. Не сбиваться. Если одна подорвалась, следующая не лезет рядом, пока сапёры не проверят.
— Немцы ждать будут? — спросил кто-то.
— Немцы свою работу сделают. Мы — свою.
Я распределил сектора.
Власов держит правую сторону.
Громов — левее дороги.
Две машины идут за мной.
Одна остаётся на коротком удалении и наблюдает тыл.
— Зачем тыл? — спросил Громов.
— Затем, что противник умеет обходить.
— Мы наступаем.
— Тем более.
Журавлёв слушал из люка.
— Если связь пропала, — продолжил я, — действуете по задаче. Не ищете меня в эфире. Первая цель — противотанковое орудие. Вторая — танк, который может остановить проход. Не стреляйте по бегущим людям, если рядом есть пушка.
Власов кивнул:
— Смена позиции?
— После первого обнаруженного выстрела противника. Не стоять там, куда уже навели ствол.
Я посмотрел на каждого.
— При моей гибели роту принимает Власов.
Он поднял глаза.
— Почему я?
— Потому что ты уже заплатил за плохой приказ и остался командиром.
Никто не улыбнулся.
Федотов стоял у борта, скрестив руки.
— Вопросы?
Вопросов не было.
Командиры разошлись.
Федотов дождался, когда остальные отойдут.
— Теперь точно всё?
— Что?
— Завещание.
— Это приказ.
— Назови как хочешь.
Он поднялся на башню.
— Только ты не забудь: мы ещё не согласились воевать без тебя.
Сапёры тронулись первыми.
Чёрные фигуры на белом поле.
Танк за человеком всегда выглядел несправедливо.
Тридцать тонн брони, двигатель, пушка, пулемёты — и впереди один солдат со щупом, который медленно втыкает стальной прут в снег.
Он шёл согнувшись.
Останавливался.
Проверял.
Делал шаг.
За ним тянулась узкая линия белых лент.
Слева и справа снег оставался нетронутым.
Красивым.
Чистым.
Смертельным.
Мы двигались на первой передаче.
Мельников держал машину точно между знаками. Иногда одна гусеница проходила в нескольких сантиметрах от ленты.
— Правее, — сказал я.
— Вижу.
— Лента под траком.
— Это ветер.
— Правее.
Мельников не спорил.
Танк сместился.
Внутри всё дрожало. Слабый свет ламп качался по броне. Федотов держался одной рукой за поручень. Журавлёв слушал радио и одновременно следил за своим сектором.
Сапёр впереди поднял кулак.
Мельников остановил машину.
Колонна замерла.
Человек лёг в снег.
Начал разгребать его руками.
— Мина? — спросил Федотов.
— Наверное.
— Хорошо, что нашёл.
Через минуту сапёр повернулся и показал направление обхода — несколько ладоней левее.
Мельников едва тронул рычаги.
Т-34 пополз.
Вторая машина повторила.
Третья вошла в проход.
Раздался взрыв.
Земля ударила снизу.
Наш танк качнулся, хотя мина сработала в сотне метров позади.
Я поднялся в люк.
Одна из машин стояла, накренившись на левый борт. Гусеница лежала развёрнутой чёрной лентой. Первый опорный каток был разбит. Из люка механика-водителя шёл дым.
— Кто? — спросил я.
Журавлёв ловил сообщения.
— Пятый! Пятый подорвался!
По проходу уже бежали сапёры.
Командир повреждённого танка открыл башенный люк.
— Механик ранен! Машина не идёт!
Слева на горизонте появилась вспышка.
Снаряд лёг возле прохода.
Снег и земля поднялись столбом.
Немцы заметили нас.
— Всем стоять! — приказал я. — Пятый, экипаж наружу! Сапёры, расширить проход справа!
По радио треск.
Крики.
Второй немецкий снаряд разорвался ближе.
Повреждённая машина блокировала дорогу.
Можно было попытаться столкнуть её.
Потерять время.
Подставить два танка под пристрелянный огонь.
Можно было обойти.
Но справа и слева — мины.
Сапёрный лейтенант бежал пригнувшись. Упал возле нашей гусеницы.
Я открыл люк.
— Сколько?
— Пять минут!
— У тебя две.
— Тогда сам ищи!
Он пополз вправо, втыкая щуп в снег.
Снаряд прошёл над нами с тяжёлым воем.
Ударил позади колонны.
Федотов сказал:
— Пристреливаются.
Я видел.
— Пятый, экипаж вышел?
— Трое! Механик зажат!
Я посмотрел назад.
Двое танкистов тянули человека через верхний люк. Третий лежал на броне и прикрывал их из автомата, хотя противника ещё не было видно.
— Власов, если сапёры найдут проход, идёшь первым. Я за тобой.
— А пятый?
— Оставляем. Ремонтники подойдут.
— Немцы добьют.
— Если останемся, добьют всех.
Решение было правильным.
Это не делало его легче.
Повреждённый танк был почти новым домом для четырёх людей.
Теперь его оставляли на снегу, как раненого, которого невозможно нести.
Сапёр поднял руку.
Показал вправо.
— Проход!
Мельников завёл машину.
— Власов, пошёл!
Второй Т-34 медленно вышел за пределы прежней колеи. Сапёр шёл перед самой гусеницей.
Земля рядом вздрогнула от попадания.
Человек упал.
Я подумал, что его убило.
Он поднялся.
Продолжил идти.
Мы тронулись следом.
Повреждённый танк остался позади.
Из его люка вытаскивали механика.
Один из членов экипажа повернулся и смотрел нам вслед.
Я не знал, обвиняет он меня или просто запоминает машины, которые уходят.
Гряды
Рассвет пришёл незаметно.
Небо посветлело, но солнца не было. Снег, дым и облака слились в один серый цвет.
Гряды появились впереди как несколько тёмных пятен на белом поле.
Низкие дома.
Сараи.
Дорога.
Несколько машин возле дворов.
Германцы не ожидали, что мы подойдём так быстро.
Первый грузовик стоял с работающим двигателем. Из кабины валил пар. Возле борта курили солдаты.
Один увидел танки.
Сигарета выпала изо рта.
Он закричал.
— Пулемёт! — приказал я.
Журавлёв открыл огонь.
Коротко.
Не по всей деревне.
По людям возле машин.
Грузовик попытался тронуться.
Я опустился к прицелу.
— Фугасным!
— Готов!
Выстрел.
Снаряд ударил перед кабиной.
Машину развернуло.
Немецкие солдаты побежали между домами.
Второй наш танк вошёл с другой стороны.
Власов ударил по сараю, из которого выкатывали противотанковое орудие. Расчёт не успел развернуть станину.
Первые минуты были почти лёгкими.
Именно поэтому опасными.
Враг, застигнутый врасплох, не исчезает.
Он ищет человека, который начнёт отдавать приказы.
Такой человек у немцев нашёлся быстро.
Из центра деревни взлетела ракета.
Кто-то закричал команды.
Солдаты перестали бежать в разные стороны.
Они начали занимать дворы.
За каменной стеной появился пулемёт.
На дальней улице загрохотал танковый двигатель.
— Справа танк! — передал Журавлёв.
Я поднялся в люк.
Увидел немецкую машину между домами. Башня поворачивалась к Власову.
— Бронебойный!
Федотов уже вытаскивал снаряд.
Мельников довернул корпус.
— Стой!
Танк замер.
Я поймал борт цели.
Выстрел.
Пороховые газы ударили в лицо.
В прицеле немецкий танк дёрнулся. На броне вспыхнуло.
Не загорелся.
— Попадание! — сказал Федотов.
— Не пробили.
— Ещё!
Он подал следующий.
Немецкая башня продолжала поворачиваться.
Я навёлся ниже.
Выстрел.
На этот раз из моторного отделения вырвался дым.
Один люк открылся.
Танк остановился.
— Следующая цель, — сказал я.
Журавлёв сразу:
— Орудие слева! За домом!
Вспышка.
Снаряд ударил в снег перед нами.
Окно прицела залепило землёй.
— Назад! — приказал я.
Мельников уже давал ход.
Т-34 откатился за угол дома.
Второй снаряд прошёл через место, где мы стояли.
— Не вижу, — сказал я.
Федотов схватил тряпку.
— Снаружи чистить надо.
— Не вылезать.
— Тогда вслепую.
Журавлёв показал:
— Через мой прибор вижу край стены. Орудие правее сарая.
Он не мог наводить пушку.
Но мог дать направление.
— Мельников, правее на полкорпуса. Коротко.
Танк двинулся.
Я смотрел через другой прибор. Узкий сектор. Искажённая картина.
Край сарая.
Снег.
Часть щита.
— Стой.
— Фугасным готов, — сказал Федотов.
Я навёлся почти по памяти.
Выстрел.
Стена сарая рухнула.
Из-за неё показалось орудие. Расчёт бросился в сторону.
Власов ударил вторым снарядом.
Пушку перевернуло.
— Готово, — передал он.
Не «я уничтожил».
Не «попал».
Просто:
— Готово.
Рота работала.
Я больше не обязан был видеть каждую цель.
Это было новым ощущением.
Командир, который пытается сам выиграть каждый бой, рано или поздно проигрывает роту.
Мы прошли через деревню.
Не быстро.
Дом за домом.
Пехота подтягивалась следом.
Сапёры проверяли дорогу.
Германцы отходили к Чисмене и дальше.
У одного двора лежал немецкий офицер. Рядом — карта, прижатая к снегу пустым магазином.
Журавлёв сказал:
— Забрать бы.
— Пехота подберёт.
— Там маршрут может быть.
— Мы не вылезаем.
Он повернул голову.
Понял.
Сегодня я не собирался покидать танк ни ради карты, ни ради трофея, ни ради раненого противника.
История говорила: Лавриненко погиб после боя, выйдя с докладом.
Значит, пока я внутри брони, смерть не должна была достать меня.
Удобная мысль.
Почти успокаивающая.
И почти наверняка ложная.
После Гряд дорога на Покровское казалась открытой.
Немцы отходили.
На снегу тянулись свежие следы танков и бронетранспортёров. Вдалеке двигались тёмные машины.
Главные силы ещё не подошли.
Радио работало с перебоями.
Власов остановился рядом.
Командир высунулся из люка:
— Ждём?
Федотов посмотрел на меня.
Тот самый вопрос.
Исторический.
Лавриненко не дождался главных сил.
Атаковал Покровское.
Этим решением вошёл в историю.
Этим же решением вышел к собственной смерти.
Можно было остановиться.
Дождаться.
Изменить день.
Немцы получат время.
Вкопают орудия.
Заминируют подходы.
Подтянут танки.
Займут каменные дома.
Люди, которые придут после нас, будут платить за моё желание прожить ещё несколько часов.
— Главные силы далеко? — спросил я.
Журавлёв слушал эфир.
— Точного нет. Говорят, движутся.
— Пехота?
— Подтягивается к Грядам.
Мельников сказал:
— Горючее есть. Дорога пока свободна.
Федотов:
— Если ждём — немцы закрепятся.
Все смотрели на меня.
Не на Лавриненко.
На человека, который должен принять решение сейчас.
Я мог сослаться на приказ.
На необходимость взаимодействия.
На отсутствие пехоты.
На плохую связь.
Все причины были настоящими.
Но дорога действительно была открыта.
Противник действительно отходил.
Промедление действительно стоило жизней.
Я понял, что даже зная конец, принимаю то же решение.
Не потому, что история заставляла.
Потому что обстановка заставляла.
— Не ждём, — сказал я. — Идём на Покровское.
Власов исчез в люке.
Я продолжил:
— Но одну машину оставляем наблюдать тыл. Громов, держишь шоссе. Если увидишь движение сзади — докладываешь сразу. Не геройствуешь.
— Понял.
— Дистанцию увеличить. В одну кучу не собираться. Журавлёв, слушай соседние позывные.
— Есть.
Федотов тихо произнёс:
— Значит, всё-таки идём.
— Идём.
— Ты знал, что пойдём?
— Нет.
Это была правда.
Я знал, что пошёл Лавриненко.
Но не знал, что снова выберу то же.
Покровское встретило нас огнём.
Не сразу.
Немцы позволили головным машинам войти в село.
Первая улица была пустой.
Вторая тоже.
Только открытые двери.
Брошенные ящики.
Остывающая печь в одном из домов.
Следы сапог.
Мельников сказал:
— Не нравится.
— Мне тоже.
— Слишком тихо.
Мы дошли до перекрёстка.
Тогда ударили.
Противотанковое орудие выстрелило из двора за каменной стеной.
Снаряд попал в машину позади нас.
Металлический удар.
Дым.
Танк остановился поперёк улицы.
Одновременно пулемёты открыли огонь из двух домов.
— В засаде! — крикнул Журавлёв.
— Вижу!
Я опустился к прицелу.
Ничего.
Только дым и стена.
— Где пушка?
— Справа! За колодцем!
Мельников резко довернул корпус.
Казённик пошёл в сторону.
Федотов отступил, удерживая снаряд.
— Стой!
Через прицел появился край щита.
— Фугасным!
— Уже!
Выстрел.
Каменная стена разлетелась.
Орудие осталось.
Немцы успели откатить его глубже во двор.
Второй выстрел ударил по нашей башне.
Не пробил.
Внутри осыпалась окалина.
Журавлёв вскрикнул.
— Цел?
— Цел!
— Назад на два корпуса!
Мельников вывел танк из сектора.
Власов ударил по дому с пулемётом.
Другой наш танк прикрыл повреждённую машину.
Немцы работали грамотно.
Орудие стреляло и откатывалось за стену.
Пулемёты заставляли пехоту держаться дальше.
Танк на дальней улице показался только на несколько секунд, дал выстрел и исчез за домами.
Они не защищали каждую постройку до последнего человека.
Задерживали.
Наносили удар.
Отходили на следующую позицию.
— Надо обойти двор, — сказал Мельников.
— Слева?
— Через огород. Забор деревянный. За ним низина.
— Мины?
— Могут быть.
Сапёров рядом не было.
Оставаться на улице означало ждать следующего попадания.
— Власов, подавляй стену. Мы обходим слева.
Т-34 пошёл через забор.
Доски треснули.
Гусеница раздавила поленницу.
Между домами было тесно. Ствол повернули вперёд.
Журавлёв стрелял из курсового пулемёта по окнам.
Не длинными очередями.
Три-пять выстрелов.
Пауза.
Следующая цель.
Мы вышли к низине.
Снег там был нетронутым.
Слишком ровным.
— Стой! — крикнул я.
Мельников остановил машину.
В нескольких метрах впереди из снега торчал тонкий колышек.
Мина?
Ограда?
Неизвестно.
— Назад.
— Пушка снова выйдет.
— Назад.
Мы потеряли минуту.
Власов продолжал стрелять.
Каменная стена осыпалась.
Немецкое орудие снова показалось.
Дало выстрел.
Снаряд попал в повреждённый танк и поджёг его.
Экипаж уже вышел.
Пламя поднялось над башней.
Федотов ударил кулаком по борту:
— Командир!
— Вижу.
Мы вернулись на улицу.
Прямой бой.
Без красивого обхода.
Иногда тактика заканчивалась там, где начиналось минное поле.
— Дымом прикрыть можете? — передал я пехоте.
Ответ пришёл с задержкой:
— Миномётчики ставят.
Перед двором начали рваться дымовые мины.
Белая завеса смешалась со снегом.
— Вперёд! Короткая остановка у колодца!
Мельников бросил танк вперёд.
Орудие противника выстрелило вслепую.
Снаряд прошёл над корпусом.
Мы достигли колодца.
— Стой!
Я увидел щит в дыму.
— Фугасным!
Федотов дослал.
Выстрел.
Вспышка.
Орудие опрокинулось.
Один расчётчик побежал к дому.
Пехотинец с нашей стороны выстрелил.
Человек упал возле крыльца.
— Дальше! — приказал я.
Покровское пришлось брать не одним ударом.
Мы выдавливали противника.
Двор за двором.
Улица за улицей.
Танки разрушали стены и подавляли огневые точки.
Пехота шла следом.
Сапёры проверяли проходы.
К полудню немецкие машины начали отходить к Горюнам.
Я видел их между деревьями.
Танки.
Бронетранспортёры.
Грузовики.
Уходили организованно.
Слишком организованно.
И всё равно мне показалось, что мы сломили их.
Это была ошибка.
Не в решении наступать.
В оценке противника.
Я решил, что он отступает, потому что не выдержал.
Он отступал, потому что уже готовил следующий ход.
Сообщение от Громова пришло обрывками.
— Первый… движение… шоссе… танки…
Журавлёв прижал наушники.
— Повтори! Третий, повтори!
Треск.
Чужой голос.
Потом снова Громов:
— Десять… может больше… идут нам в тыл!
В башне стало тихо.
Даже двигатель будто загрохотал дальше.
— Направление? — спросил я.
— Со стороны… шоссе… отрезают Гряды!
Мельников сказал:
— Я слышу.
— Что?
— Двигатели сзади.
Я поднялся в люк.
Ветер ударил в лицо.
За нами, над заснеженной дорогой, поднимался дым.
Несколько тёмных силуэтов двигались между перелесками.
Немцы позволили нам пройти.
Подтянули танки.
Теперь пытались закрыть дорогу к главным силам.
Я не заметил замысла.
Несмотря на память Лавриненко.
Несмотря на опыт Бессонова.
Несмотря на предупреждение самому себе следить за тылом.
Замысел обнаружили Громов, Журавлёв и Мельников.
Не командир.
Рота спасала меня от моей ошибки.
Федотов спросил:
— Назад?
Если просто отходить к Грядам, мы встретим немецкие танки лоб в лоб на дороге.
Они перекроют проход.
Прижмут роту к Покровскому.
Нужно было не возвращаться.
Нужно было ударить в сторону Горюн, навстречу главным силам.
То самое решение.
Снова история.
Снова выбор, который и без знания будущего оставался единственным разумным.
— Всем машинам, — сказал я. — Разворот на Горюны. Не отходим. Атакуем. Громов держит их до нашего подхода и откатывается к нам.
Журавлёв передал.
— Власов подтвердил.
— Остальные?
— Второй подтвердил. Четвёртый молчит.
— Повтори.
Я опустился к карте.
Снег и грязь на бумаге.
Покровское.
Горюны.
Шоссе.
Главные силы должны были подходить с другой стороны.
Если успеем — немецкая группа сама окажется между нами.
Если не успеем — нас отрежут.
— Мельников.
— Слышу.
— Быстро, но не угробь машину.
— Наконец-то нормальный приказ.
Т-34 развернулся.
Башня осталась обращённой назад.
Федотов проверил бронебойные.
— Сколько?
— Одиннадцать ближе. Остальные поднимать дольше.
— Фугасных?
— Пять.
— Береги для пушек.
Журавлёв передал:
— Громов вступил в бой!
В эфире появился грохот.
— Два танка впереди! — кричал Громов. — Остальные правее дороги!
— Отходи к высоте! Не стой!
Ответ утонул в помехах.
Мы вышли из Покровского.
Впереди белое поле.
Дым.
Горящие машины.
Горюны дальше за перелеском.
Слева показался танк Громова. Он двигался задним ходом, стреляя.
Немецкий снаряд упал рядом.
— Цели справа! — сказал Журавлёв.
Я увидел первый силуэт.
Немецкий танк шёл между деревьями, подставляя борт.
— Бронебойный!
Федотов уже держал.
— Готов!
— Мельников, коротко!
Т-34 остановился.
Прицел.
Силуэт.
Дистанция около пятисот.
Выстрел.
Попадание в борт.
Немецкая машина остановилась.
Дым не пошёл.
— Ещё!
Федотов вытаскивал следующий.
Танк противника повернул башню.
Мельников сам тронул машину вперёд.
Немецкий снаряд ударил позади.
— Стой!
Второй выстрел.
На этот раз пламя появилось у моторного отделения.
— Следующий! — сказал я.
Не номер.
Не счёт.
Просто следующая цель.
Вторая машина вышла на дорогу.
Лоб к нам.
Угол плохой.
— Левее! В низину!
Мельников бросил танк вниз.
Немец выстрелил.
Снаряд ударил в склон над башней. Земля и снег накрыли корпус.
Мы вышли ниже.
Теперь противник не видел нас полностью.
Я поднял башню на гребень.
— Стой!
Прицел показал нижнюю часть немецкого корпуса.
Выстрел.
Рикошет.
— Не взял! — сказал Федотов.
— Вижу.
Немец начал разворачивать корпус.
Подставил борт.
Федотов дослал следующий.
Выстрел.
Башня немецкой машины остановилась.
Из люка появился человек.
Соскочил.
Побежал.
Другой не успел выйти.
— Слева ещё три! — передал Журавлёв.
Рота входила в бой.
Власов стрелял справа.
Громов отходил к нам.
Одна наша машина загорелась у дороги. Экипаж выбирался через люки.
Немецкие танки не шли одной массой.
Двое держали фронт.
Другие пытались обойти.
Противотанковое орудие открыло огонь из-за скирды или низкой постройки.
Первый снаряд прошёл между нашими машинами.
— Пушка! Одиннадцать часов! — крикнул Журавлёв.
Я увидел вспышку.
— Фугасным!
Федотов потянулся к укладке.
Рука дрогнула.
Снаряд тяжело вышел.
Он поднял его к казённику.
Танк качнулся.
Федотов ударился плечом о броню, но не выпустил боеприпас.
— Готов!
Я навёлся.
Пушка противника успела выстрелить снова.
Снаряд ударил в башню Власова.
Машина дёрнулась.
Люк остался закрытым.
— Власов!
Нет ответа.
Я выстрелил.
Осколочно-фугасный разорвался перед немецким орудием.
Щит накрыло землёй.
Расчёт исчез.
— Власов, ответь!
Треск.
Потом голос:
— Живы! Прибор разбит! Башня идёт!
— Отходи за дом!
— Могу стрелять!
— За дом!
Он послушался.
Раньше мог бы остаться, доказывая, что машина ещё боеспособна.
Теперь понимал: способность выстрелить не означает, что нужно продолжать стоять под прицелом.
Федотов тяжело дышал.
В башне висели пороховые газы.
Я приоткрыл люк.
Холодный воздух ворвался внутрь.
— Сколько бронебойных?
— Семь ближе.
Руки у него дрожали.
Каждый следующий снаряд становился тяжелее.
— Сменить тебя некому, — сказал я.
— Поэтому не мешай разговорами.
Журавлёв передал:
— Главные силы! С другой стороны Горюн наши танки!
Я поднялся.
За деревней слышался новый бой.
Вспышки.
Грохот двигателей.
Немецкая группа оказалась между нами и подошедшими частями.
Клещи.
Но противник ещё мог прорваться.
Один немецкий танк вышел между двумя горящими домами.
Борт на мгновение открылся.
— Бронебойный!
Федотов дослал.
Выстрел.
Снаряд ударил низко.
Земля взлетела под гусеницей.
Промах.
Немец повернул башню.
Я увидел вспышку.
Удар по нашему танку пришёл почти одновременно.
Мир стал белым.
Внутри зазвенела броня.
Разлетелось стекло одного из приборов.
Антенна оборвалась и ударила по башне.
Журавлёв закричал:
— Радио пропало!
— Все целы?
— Цел!
— Мельников?
— Веду!
— Федотов?
— Заряжаю!
Немецкий танк продолжал двигаться.
Теперь связь с ротой исчезла.
Мы остались четырьмя людьми в одной машине.
Мельников резко увёл Т-34 за горящий сарай.
Правильно.
Без команды.
Немец выстрелил по прежней позиции.
— С другой стороны выйдем, — сказал он.
— Выходи.
— Там канава.
— Обойди.
— Долго.
— Живы будем — наверстаем.
Танк прошёл за строением.
Пламя лизало край башни. Жар проникал через броню.
Федотов стоял со снарядом.
— Готов.
Мы вышли с другой стороны.
Немецкая машина искала нас на прежнем месте.
Подставила бок башни.
— Стой!
Прицел.
Дыхание.
Не считать.
Не торопиться.
Выстрел.
Снаряд вошёл под башню.
Вспышка.
Дым.
Немец остановился.
Люк открылся, но никто не вышел.
— Попал, — сказал Федотов.
— Вижу. Следующий.
Он посмотрел на меня.
Наверное, ждал другого слова.
Пятьдесят второй.
Последний.
Легенда.
Я не знал числа.
Внутри боя числа не существовали.
Был только танк, который больше не стрелял.
И следующий, который ещё мог.
Германская группа не выдержала удара с двух сторон.
Часть машин попыталась уйти по шоссе.
Другие развернулись к лесу.
Пехота отступала между ними.
Наши главные силы били со стороны Горюн.
Рота давила с Покровского.
Противник, который хотел отрезать нас, сам оказался зажат.
Но победа не наступила в одну секунду.
Ещё стреляли отдельные орудия.
Ещё один немецкий танк горел возле дороги, но его пулемёт продолжал работать.
Ещё пехота держалась в домах.
Ещё сапёры снимали мины под огнём.
Мы вошли в Горюны ближе к вечеру.
Село было разбито.
Крыши горели.
Снег вокруг домов стал чёрным.
На дороге лежал перевёрнутый бронетранспортёр. Возле него — тела немецких солдат и один советский сапёр, всё ещё державший в руке белую ленту.
Наш Т-34 остановился за низкой каменной стеной.
Двигатель работал неровно.
Мельников слушал его.
— Что?
— Не нравится звук.
— Доедем до штаба?
— Если не стрелять в мотор.
Федотов сел на ящик укладки.
Впервые за весь бой.
Руки висели между коленями.
Пальцы были ободраны до крови.
— Сколько осталось? — спросил я.
— Мало.
Журавлёв держал в руках оборванный антенный провод.
— Радио не восстановлю быстро. Крепление разбито.
— Приём есть?
— Только треск. Передавать не можем.
Я посмотрел через люк.
Главные силы находились за селом.
Командный пункт полковника Черноярова — где-то впереди, за дорогой и низким насипом.
Доклад был необходим.
Германская группа разбита.
Часть машин ушла к лесу.
Один из маршрутов заминирован.
Наша повреждённая машина осталась у прохода.
Рота потеряла ещё один танк.
Нужно было сообщить, где противник может попытаться прорваться.
Можно было ждать связного.
Можно было послать Журавлёва.
Можно было остаться внутри.
Я знал, что будет дальше.
Знал точнее, чем положение на карте.
В этот момент на Горюны упала первая тяжёлая мина.
Разрыв прогремел за домами.
Столб дыма поднялся над крышей.
Потом вторая.
Ближе.
— Миномёты, — сказал Федотов.
— Тяжёлые, — добавил Мельников.
Немцы начали накрывать село.
Они потеряли позиции, но знали координаты.
Мины ложились вдоль дороги и возле домов.
Одна разорвалась за каменной стеной.
Осколки застучали по броне.
— Машину в укрытие, — приказал я. — За дом. Носом на выход.
Мельников повёл Т-34 назад.
Журавлёв сказал:
— Я сбегаю с докладом.
Слова прозвучали буднично.
Он уже собирал планшет.
Молодой.
Быстрый.
Радист.
Естественный выбор.
Я видел, как он бежит через снег.
Как мина падает возле насипа.
Как история принимает его вместо Лавриненко.
Нет.
Такой жизни я не хотел.
— Останешься.
— Товарищ старший лейтенант, радио не работает.
— Будешь ремонтировать.
— Я быстро.
— Нет.
Он нахмурился:
— Но донесение…
— Понесу сам.
В башне стало тихо.
Федотов медленно поднялся.
— Ты знал.
Не вопрос.
Я посмотрел на него.
Мельников тоже повернул голову.
Журавлёв держал планшет и ничего не понимал.
— Знал, чем закончится, — сказал я. — Не знал, почему пойду.
Федотов схватил меня за рукав:
— Тогда не ходи.
— Доклад нужен.
— Журавлёв добежит.
— Поэтому не пойдёт.
— Другого связного найдём.
— Пока найдём, обстановка изменится.
— Пусть изменится!
Он впервые кричал на командира.
Не от страха за себя.
За меня.
— Ты думаешь, если знаешь, где мина упадёт, обязан под неё лезть?
— Я не знаю, где она упадёт.
— Знаешь достаточно!
— Достаточно, чтобы не послать его.
Я показал на Журавлёва.
Тот побледнел.
— Командир, я не…
— Молчи.
Федотов не отпускал рукав.
— А мы?
— Что вы?
— Нас ты спросил? Может, нам проще рискнуть одним радистом, чем командиром роты?
Жёсткие слова.
Правильные.
Командир принадлежал не себе.
Его жизнь могла стоить больше для подразделения.
Но именно поэтому он не имел права спасать её чужой смертью, которую заранее ожидал.
— Роту примет Власов.
— Мне плевать, кто примет роту!
— А мне нет.
Федотов сжал ткань сильнее.
— Ты не Лавриненко сейчас.
Я замер.
Он не мог знать.
Но увидел достаточно.
— Что?
— Не знаю, кто ты. После того попадания стал другим. Смотришь иначе. Говоришь иногда будто чужой. Но для нас ты командир. Наш. Поэтому не имеешь права просто выйти и умереть, потому что тебе что-то привиделось.
Я почувствовал, как внутри поднимаются все имена.
Матиас.
Даулинг.
Феллерс.
Кэрфотт.
Тидрик.
Заппакоста.
Даллас.
Дональдсон.
Винклер.
Уэр.
Лимбер.
Лавриненко.
Бессонов.
Кто из них принимал решение?
Все.
Никто.
— Я не собираюсь умирать, — сказал я.
Федотов усмехнулся без радости:
— Ты это уже в письме написал.
За стеной разорвалась мина.
Танк качнуло.
С потолка посыпалась пыль.
— После залпа пойду, — продолжил я. — По воронкам. За насипом. Дождусь паузы.
— Я с тобой.
— Останешься в машине.
— Почему?
— Потому что если я не вернусь, ты должен вывести экипаж.
— Опять завещание.
— Приказ.
Он отпустил рукав.
Лицо стало пустым.
— Ты вернёшься.
— Постараюсь.
— Нет. Не постараешься. Вернёшься.
Я не смог обещать.
Миномётный огонь шёл сериями.
Три мины.
Пауза.
Пять.
Более длинная пауза.
Потом снова.
Я наблюдал из щели люка.
Маршрут до командного пункта:
за разрушенный дом;
вдоль каменной стены;
через две воронки;
к низкому насипу;
потом открытый участок дороги;
дальше здания, где должен находиться полковник Чернояров.
Около четырёхсот метров.
Не много.
В бою — отдельная жизнь.
Я написал основные сведения на листе.
Горюны заняты.
Противник отходит.
Часть танков ушла к северо-западу.
Проход через минное поле обозначен, одна машина повреждена.
Рота потеряла связь.
Боеприпасы ограничены.
Подписал.
Убрал бумагу под шинель.
Журавлёв смотрел.
— Товарищ старший лейтенант…
— Радио.
— Я уже…
— Ремонтируй.
Он опустил глаза к проводу.
Мельников не поворачивался.
Держал руки на рычагах.
Федотов стоял возле люка.
— Сейчас, — сказал он. — После следующего залпа будет пауза.
Он считал мины.
Тоже научился.
Первый разрыв.
Второй.
Третий.
Четвёртый ближе к дороге.
Пятый за домом.
Тишина.
Не настоящая.
Между залпами.
— Пошёл, — сказал я.
Федотов открыл люк.
Холод ворвался внутрь.
Я поднялся.
Над селом висел дым.
Снег падал мелко и почти горизонтально.
— Командир.
Я оглянулся.
Трое смотрели снизу.
Четыре сердца.
Одно собиралось выйти из брони.
— Не закрывайте люк, — сказал я. — Если вернусь, не хочу стучать.
Мельников выругался.
Федотов не улыбнулся.
Я спрыгнул.
Снег принял сапоги мягко.
Ноги после часов в танке плохо слушались. Колени дрожали.
Пригнулся.
Побежал к дому.
За стеной лежали немецкий солдат и наш пехотинец. Снег одинаково покрывал обоих.
Я не смотрел на лица.
Первая воронка.
Спустился.
Подождал.
Над головой прошёл миномётный шелест.
Сердце остановилось раньше тела.
Мина упала далеко справа.
Взрыв.
Земля посыпалась в воронку.
Я вспомнил Мервиль.
Мокрую траву.
Даулинга.
Тонкий звук летящей мины, который сначала узнаёт позвоночник.
Поднялся.
Побежал к следующему укрытию.
Не по прямой.
Короткими перебежками.
За насипом легли трое связистов. Один был ранен в ногу. Второй перевязывал. Третий держал катушку кабеля.
— Где Чернояров? — спросил я.
Он показал:
— За дорогой! Каменный дом!
— Обстреливает?
— Всю дорогу!
Я дождался нового разрыва.
Потом ещё одного.
Залп шёл левее.
Это не означало, что следующая мина не упадёт справа.
Миномёт не соблюдал ритм ради моего удобства.
Я перебежал к разрушенной ограде.
Осколки ударили по камням.
Один прошёл возле лица.
В воздухе пахло взрывчаткой, дымом и свежей землёй.
Доклад давил под шинелью.
Живой.
Целый.
Важный.
Можно было передать его любому связному здесь.
Сказать:
— Отнеси.
Я остановился.
Рядом лежал молодой красноармеец.
Он смотрел на меня.
Ждал.
Можно было отдать.
История бы изменилась.
Может быть.
Именно в этот момент я понял, почему должен дойти сам.
Не только из-за Журавлёва.
Не только из-за риска.
Я знал обстановку.
Знал, где немецкие танки ушли.
Знал, какой проход остался свободным.
Знал, какая машина повреждена.
На вопросы командира связной не ответит.
Доклад был не листом бумаги.
Он был тем, что оставалось в голове человека, который провёл роту через бой.
Я побежал дальше.
До дороги оставалось двадцать метров.
Открытое место.
Слева горел дом.
Справа низкий насип.
За дорогой — каменная постройка.
Люди входили и выходили.
Командный пункт.
Почти дошёл.
Я лёг за насипом.
Ждал.
Первая мина прошла высоко.
Упала за деревней.
Вторая ближе.
Третья разорвалась у дороги.
Снег, камни и осколки поднялись.
Я прижал лицо к земле.
В ушах снова появился тонкий писк.
Когда поднял голову, мир был приглушённым.
Люди двигались без звука.
Один человек махал мне из-за дороги.
Я видел рот:
— Давай!
Не слышал.
Можно было ждать следующей паузы.
Можно было вернуться.
Можно было лежать здесь до конца обстрела.
Но немецкие танки уходили.
Главные силы должны были знать направление сейчас.
Я поднялся.
Побежал через дорогу.
Сапоги скользили.
Снег казался слишком белым.
На середине услышал шелест.
Не громкий.
Почти ласковый.
Тот же, что у Мервиля.
Тот же, что преследовал меня через время.
Я не стал искать мину глазами.
Бросился к земле.
Успел.
Мина упала за насипом.
Не рядом.
Достаточно далеко, чтобы выжить.
Достаточно близко, чтобы осколок нашёл щель между случайностями.
Удар пришёл под левую лопатку.
Не боль.
Сначала толчок.
Будто кто-то ударил сзади кувалдой.
Тело бросило вперёд.
Лицо вошло в снег.
Воздух вышел.
Я попытался вдохнуть.
Не получилось.
Руки ещё работали.
Подтянулся.
Доклад остался под шинелью.
Каменный дом был впереди.
Десять метров.
Может быть, пятнадцать.
Я пополз.
Левая рука не слушалась полностью.
Правая цеплялась за снег.
За спиной стало тепло.
Слишком тепло для зимы.
Кровь.
Люди бежали ко мне.
Один из них был офицером.
Другой — санитаром.
Но я смотрел назад.
К танку.
Он стоял за домами, почти скрытый дымом.
Люк оставался открытым.
Как я приказал.
Из него показался Журавлёв.
Потом Мельников выбрался через свой люк.
Федотов выпрыгнул последним.
Все трое побежали.
Мельников первым.
Широкий, тяжёлый.
Журавлёв за ним, всё ещё державший танковый шлемофон в руке, будто связь могла понадобиться и здесь.
Федотов не надел перчатки.
Бежал с окровавленными пальцами.
Все трое были живы.
Значит, я всё-таки успел сделать главное.
Не пятьдесят два танка.
Не Горюны.
Не наградной лист.
Три человека бежали ко мне по снегу.
Живые.
Я попытался подняться.
Тело не подчинилось.
Офицер возле командного пункта опустился рядом:
— Лавриненко!
Полковник Чернояров.
Имя пришло из памяти.
Я полез под шинель.
Пальцы нашли бумагу.
Передал.
Он взял лист, но смотрел не на него.
— Санитара!
— Горюны… — произнёс я.
Голос вышел тихим.
Почти без звука.
— Взяты, — сказал полковник. — Знаю. Лежи.
Он не знал всего.
— Танки… ушли… северо-запад…
Чернояров наклонился ближе.
— Слышу.
— Проход… один… машина…
Воздух закончился.
Я вдохнул.
В груди что-то захрипело.
Федотов упал на колени рядом.
— Командир!
Он перевернул меня осторожно.
Увидел кровь.
Лицо изменилось.
— Санитар! Быстро!
Мельников стоял над ним, сжав кулаки.
Журавлёв держал шлемофон.
Из наушников доносился треск.
Связь снова работала.
Слишком поздно.
Или вовремя.
Я не знал.
— Ты вернёшься, — сказал Федотов.
Повторял приказ, который дал мне сам.
— Слышишь? Вернёшься.
Хотел ответить.
Сказать, что приказ плохой, если его нельзя выполнить сквозь двигатель, выстрелы и кровь.
Губы не слушались.
Писк в ушах становился тише.
Вместе с ним исчезали остальные звуки.
Журавлёв что-то кричал в шлемофон.
Мельников звал носилки.
Чернояров читал доклад.
Федотов держал мою руку.
Я чувствовал только его пальцы.
Третье сердце.
То, которое осталось от первого экипажа.
Рядом били ещё два.
Новый экипаж.
Они уже умели жить без меня.
Именно этому я учил их.
Именно этого не хотел увидеть.
Снег падал на лицо.
Не таял.
Тело остывало быстрее земли.
Я вспомнил броню Т-72 под августовским солнцем.
К ней нельзя было прикоснуться голой рукой.
Потом холодный Т-34 утром девятнадцатого ноября.
Четыре человека, которые ещё не были экипажем.
Бедного за рычагами.
Шарова возле радиостанции.
Сахар на столе.
Письмо:
«Погибать не собираюсь».
Смерть не обиделась на обещание.
Просто дождалась своего дня.
Федотов наклонился:
— Командир!
Я видел его губы.
Не слышал.
Попытался сказать:
— Выполнено…
Воздуха не хватило.
Возможно, слово осталось внутри.
Доклад лежал в руках полковника.
В нём было написано:
Горюны взяты.
Противник отходит.
Дорога для главных сил открыта.
Этого должно было хватить.
Над снегом снова появился тонкий шелест летящей мины.
Я больше не боялся открыть глаза.
Потому что уже знал:
где бы они ни открылись в следующий раз, эти трое останутся здесь.
Живыми.
Потом не стало ни снега.
Ни боли.
Ни восемнадцатого декабря.