3 декабря 1941 года
Крюково, Каменка
Волоколамское направление
Немецкую оборону было почти не видно.
Именно это тревожило больше всего.
Мы лежали на краю леса, прижавшись к промёрзшей земле. До немецких позиций оставалось больше километра. Ветер шёл навстречу, стелил по полю сухой снег и время от времени закрывал местность белой пеленой.
Когда позёмка стихала, впереди снова появлялось Крюково.
Каменные дома.
Железнодорожная насыпь.
Кирпичный завод с высокой трубой.
Огороды, разделённые заборами.
Низкие сараи.
Чернеющие печные трубы.
Дороги, которые казались пустыми.
Слишком пустыми.
Я смотрел в бинокль.
Один дом стоял без крыши. Верхний этаж был разрушен. В двух нижних окнах темнели одинаковые прямоугольники.
Не просто выбитые рамы.
Амбразуры.
Правее, возле кирпичного завода, снег казался чуть темнее. Там проходили свежие гусеничные следы. Они поднимались к насыпи и исчезали.
Танк мог стоять за ней.
Мог быть вкопан в землю.
Мог уйти ещё ночью.
Мог оставаться приманкой для нашей артиллерии.
— Видишь что-нибудь? — тихо спросил Федотов.
Он лежал справа, закрыв лицо воротником полушубка.
— Вижу слишком мало.
— Это тоже что-нибудь.
За нами находились командиры танков, пехотный разведчик и сапёрный лейтенант. Все смотрели на одну и ту же местность.
Каждый видел своё.
Пехотинец искал пулемётные позиции.
Сапёр — места, где логично было поставить мины.
Танкисты — противотанковые орудия и машины.
Я искал не позиции.
Систему.
Где противник наблюдает.
Где откроет огонь.
Куда отойдёт после первого удара.
Где оставил проход для собственных танков.
Откуда сможет ударить во фланг, если мы пойдём по очевидной дороге.
Но немецкая оборона не собиралась раскладываться перед нами на понятные части.
Немцы сидели здесь не первый день.
Они успели:
промерить расстояния;
пристрелять перекрёстки;
укрепить каменные здания;
проделать амбразуры;
вкопать машины;
поставить мины;
выбрать запасные позиции;
подготовить пути отхода.
Они прошли Польшу.
Францию.
Балканы.
Почти шесть месяцев войны в России.
Эти люди знали, как остановить танки.
Они не будут стрелять по первой машине только потому, что увидели её.
Они дождутся, пока остальные войдут в сектор.
Ударят по головной.
Потом по последней.
Остановят колонну.
И начнут разбирать её по частям.
Я уже видел такой приём.
Глазами Лавриненко.
На снежном поле, где восемнадцать немецких танков вошли в засаду.
Он первым ударил по голове колонны.
Потом по хвосту.
После — по середине.
Не потому, что так красиво выглядело на схеме.
Потому что после двух первых попаданий колонна перестала быть колонной.
Она стала скоплением отдельных машин, каждая из которых мешала соседней.
Память Лавриненко не давала готовых ответов.
Она давала привычки.
Не ставь танк туда, откуда нельзя выйти.
Не доверяй дороге только потому, что на ней нет минных знаков.
Если позиция кажется идеальной, проверь, не кажется ли она такой и противнику.
Первый выстрел должен менять обстановку, а не просто попадать в цель.
Я отвёл бинокль.
На стекле выступил иней.
Протёр его чистым краем рукавицы.
— Где поведёшь машины? — спросил сапёрный лейтенант.
Я показал левее дороги:
— Через поле, вдоль низины.
Он нахмурился:
— Там могут быть мины.
— На дороге их будет больше.
— Это не значит, что в поле нет.
— Поэтому сначала пройдёте вы.
Он посмотрел на меня без удовольствия.
Сапёры всегда шли туда, куда остальные боялись поставить ногу.
— Если найдём проход, обозначим.
— Двумя линиями.
— В темноте одну не увидишь?
— В дыму можно принять одну линию за край прохода.
Лейтенант кивнул.
Правее кирпичного завода мелькнул человек.
Вышел из-за стены.
Наклонился.
Исчез.
Секунда.
Но хватило.
Там был окоп или ход сообщения.
— Правее трубы, — сказал я. — Двести метров. Видели?
Пехотный разведчик кивнул:
— Видел.
— Наблюдатель?
— Или связной.
Мы снова замолчали.
Местность перед боем никогда не выглядела так, как после него.
Сейчас дома стояли.
Заборы делили дворы.
Дорога уходила между деревьев.
Через несколько дней здесь будут:
воронки;
горящие стены;
гусеничные следы;
тела;
разбросанное имущество;
броня, которую уже никто не станет ремонтировать.
Я пытался запомнить поле до того, как мы его разрушим.
— Засаду где бы поставил? — спросил Федотов.
— На их месте?
— На их.
Я показал на низкий каменный дом возле поворота:
— Там противотанковое орудие.
— Почему?
— Не знаю.
— Хорошая причина.
— Подъезд закрыт домами. С фронта почти не видно. Сектор — вдоль улицы. После выстрела можно откатить во двор.
Федотов прищурился:
— А если там ничего нет?
— Значит, поставил бы.
Он усмехнулся:
— Вот потому ты и не немец.
Я снова посмотрел на дом.
Засада начиналась не с выстрела.
Даже не с маскировки.
Она начиналась с дороги, по которой ты ещё не поехал.
В штабе карту разложили на двух соединённых ящиках.
На бумаге оборона выглядела проще.
Синие линии.
Стрелки.
Условные знаки.
Крюково.
Каменка.
Кирпичный завод.
Железная дорога.
Участки предполагаемых минных полей.
Предполагаемые позиции артиллерии.
Предполагаемые резервы.
Слишком много предположений.
По данным штаба, в районе могло находиться до нескольких десятков немецких танков. Часть машин была вкопана. Каменные постройки превращены в огневые точки. Подходы прикрыты противотанковой артиллерией и минами.
Нашу ударную группу разделяли.
Одна часть должна была действовать под командованием Бурды, за ней двигались кавалеристы.
Вторая — под моим командованием.
За нашими танками должна была идти пехота.
Я смотрел на стрелку, проведённую от исходного рубежа к Крюкову.
На карте она была прямой.
В действительности там находились:
снег;
воронки;
мины;
противотанковые орудия;
дома;
люди, которые будут стрелять из подвалов и окон;
наши пехотинцы, способные отстать после первых двухсот метров;
танки, которые могут сломаться ещё до контакта с противником.
— Вопросы? — спросил штабной офицер.
Вопросов было столько, что задавать их не имело смысла.
— Артиллерия проходы сделает? — спросил один из командиров.
— Артиллерия подавит выявленные позиции.
Это был не ответ.
Выявленные.
Самые опасные позиции обычно выявлялись после первого выстрела.
— Связь с пехотой? — спросил я.
— Через командиров подразделений. Радио и посыльные.
— Если пехота отстанет?
Офицер посмотрел на карту:
— Не должна отставать.
Я не стал спорить.
На войне выражение «не должна» чаще всего означало, что никто не знает, что делать, когда это всё-таки произойдёт.
Мы вернулись к танку вечером.
Мельников сидел на корточках возле левой гусеницы и очищал траки от замёрзшей земли.
— Как там? — спросил он.
— Хорошо устроились.
— Они?
— Они.
— А мы?
— Устроимся хуже.
— Значит, всё как обычно.
Журавлёв был внутри. Из открытого люка доносился треск радиостанции.
Федотов принялся проверять укладки.
Я обошёл Т-34.
Белая зимняя окраска местами стёрлась. На борту проступали тёмные пятна. Ветви, которыми мы маскировали машину в предыдущие дни, оставили царапины.
Мельников посмотрел на меня:
— В наступление?
— В наступление.
Он сплюнул в снег:
— Засада лучше.
— В засаде место выбираем мы.
— А в наступлении?
— В наступлении место выбирает тот, кто успел остановить нас первым.
Мельников постучал ключом по траку.
— Тогда будем надеяться, что не успеют.
Я посмотрел на него.
— На надежду машину не готовят.
— Вот я и не надеюсь. Я траки проверяю.
5 декабря 1941 года
В наградном листе было написано: тридцать семь.
Штабной писарь сидел за столом в тесной землянке. На нём была шинель, но пальцы всё равно замёрзли. Он время от времени подносил их к коптилке, потом снова брал карандаш.
Рядом стоял политработник.
— Тридцать семь немецких танков, — повторил он. — Подтверждаете?
Я смотрел на цифру.
Она была написана ровно.
Уверенно.
Как будто каждый подбитый танк можно было отделить от остальных и положить в собственную клетку.
Тридцать семь.
Сколько из них видел сам Лавриненко?
Сколько горело полностью?
Сколько было оставлено немцами и потом восстановлено?
Сколько подбили другие танки, стрелявшие по той же цели?
Сколько остановила артиллерия?
На войне цифры любили порядок.
Бой — нет.
— Товарищ старший лейтенант? — напомнил политработник.
— Запишите: экипажем.
Он нахмурился:
— Что?
— Уничтожено экипажем.
— Награждают вас.
— Стрелял я. Заряжал Федотов. Вёл машину Бедный. Шаров видел то, чего не видел я.
Писарь поднял глаза.
— Формулировка есть.
— Тогда оставьте формулировку. Но цифра принадлежит экипажу.
Политработник немного помолчал.
— Хорошо.
Он не стал спорить.
Возможно, потому что Бедный и Шаров были мертвы.
Мёртвым позволяли участвовать в победах, если это не требовало новых документов.
Писарь продолжил заполнять лист.
Тридцать семь.
Цифра зацепила что-то в памяти Бессонова.
Сначала — только имя.
Дмитрий Лавриненко.
Потом фотография.
Чёрно-белое лицо в танковом шлеме.
Статья в старом журнале.
Разговор преподавателя по истории военного искусства.
Лучший советский танковый ас первых месяцев войны.
Пятьдесят два танка.
Погиб под Волоколамском.
В декабре сорок первого.
Я замер.
— Что-то не так? — спросил политработник.
— Нет.
Память была неполной.
Я не помнил точную дату.
Не помнил населённый пункт.
Но знал главное.
Дмитрий Лавриненко не пережил этот декабрь.
До конца месяца оставалось двадцать шесть дней.
Возможно, меньше.
Я посмотрел на собственные руки.
Руки человека, чья смерть уже была записана в учебниках.
До сих пор будущее оставалось неизвестным.
Я не знал, в каком теле открою глаза.
Не знал, где умру.
Теперь впервые получил предупреждение.
Не точное.
Но достаточное.
— Подписывайте, — сказал писарь.
Я взял карандаш.
Почерк Лавриненко лёг под текстом.
Уверенный.
Быстрый.
Человек подписывал представление к награде и не знал, что награда не успеет найти его живым.
Бессонов знал.
И ничего не мог доказать.
Федотов ждал снаружи.
— Долго.
— Бумаги.
— Сколько насчитали?
— Тридцать семь.
Он присвистнул.
— Хорошо живём.
— Это не жизнь считают.
— А что?
— То, что успели сжечь.
Федотов посмотрел на меня внимательнее:
— Опять голова?
— Нет.
— Врёшь.
— Вру.
Он не ожидал признания.
— И что теперь?
— Теперь готовим машину.
— Это я понимаю. А врёшь зачем?
Я посмотрел на снег.
— Чтобы ты не задавал следующий вопрос.
— Уже задал.
Я прошёл мимо.
Федотов догнал.
— Командир.
— Что?
— Ты узнал что-то?
На войне люди быстро замечали, когда человек начинал смотреть на мир как на уже случившееся.
— Вспомнил, — сказал я.
— Что?
— Имя.
— Чьё?
Я остановился.
— Своё.
Он усмехнулся, но смех не получился:
— После контузии полезно.
Ночь с 6 на 7 декабря
К бою готовились в темноте.
Снег перестал, но ветер усилился. Он ходил между машинами, срывал с брони сухие снежинки и забивал их в щели.
Мельников проверял двигатель.
Не запускал надолго.
Только коротко проворачивал, слушал, глушил.
— Утром заведётся? — спросил Журавлёв.
— Если не заведётся, понесёшь.
— Танк?
— Двигатель.
Федотов принимал снаряды.
Осколочно-фугасные.
Бронебойные.
Каждый укладывался на своё место.
В темноте нельзя было ошибиться. Боеприпасы различали не только по маркировке, но и руками, по форме, по привычке.
Журавлёв проверял связь и позывные.
Теперь он говорил коротко.
— Первый — наш.
— Второй — Власов.
— Третий — Громов.
— Пехота?
— «Сосна».
— Артиллерия?
— Через штаб. Прямой связи нет.
Я заставил его повторить.
Потом ещё раз.
— Если потеряешь меня в эфире?
— Выполняю задачу.
— Какую?
— Передаю соседям обстановку. Слежу за пехотой. Не забиваю эфир.
— Если не понимаешь сообщение?
— Не повторяю как факт.
Федотов усмехнулся:
— Учёный стал.
— С вами станешь.
Я собрал командиров возле танка.
Карту положили на моторную крышу. Под ней ещё оставалось немного тепла, и снег вокруг бумаги медленно таял.
— Сложных команд не будет, — сказал я. — У каждого первая цель и сектор.
Показал Власову:
— Держишь правую сторону. Не лезешь за мной в одну улицу.
Громову:
— Остаёшься левее. Если видишь противотанковое орудие — не ждёшь разрешения.
— А если это танк?
— Тем более.
— Смена позиции?
— После двух-трёх выстрелов, если нас обнаружили. Не привязывайтесь к месту.
Один из командиров спросил:
— Если пехота отстанет?
Я посмотрел на него:
— Докладываете.
— А дальше?
— Дальше решаем по обстановке.
Ответ прозвучал правильно.
Слишком правильно.
Я ещё не знал, как скоро сам его нарушу.
Сапёрный лейтенант показал проходы.
— Обозначим ветками и белыми лентами. Двигаться строго между ними.
— Если головная машина подорвётся?
— Останавливаетесь. Не обходите без проверки.
Мельников хмыкнул:
— А если по нам стреляют?
Лейтенант посмотрел:
— Тогда выбирайте, что вам больше нравится. Снаряд или мина.
— Спасибо. Успокоил.
Мы ещё раз повторили сигналы.
Красная ракета — остановка.
Зелёная — продолжать.
Две белые — сбор за кирпичным заводом.
Потом командиры разошлись.
Экипаж остался возле нашего Т-34.
Федотов провёл ладонью по борту.
— Поспать дадут?
— Час.
— Два бы.
— Проспишь войну.
— Было бы неплохо.
Мельников устроился возле моторного отделения.
Журавлёв полез в корпус.
Федотов лёг под брезентом.
Я остался снаружи.
Вдалеке слышалось движение.
Ночью фронт не молчал.
Где-то работал двигатель.
Кто-то рубил промёрзшую землю.
Шли грузовики.
Лошади фыркали в темноте.
Люди шептались, чтобы не выдать себя противнику, хотя весь горизонт гудел от подготовки.
Я смотрел на танк.
Если память не обманывала, Лавриненко оставалось жить несколько дней.
Возможно, две недели.
Возможно, меньше.
Я мог изменить маршрут.
Не выходить из танка.
Избегать каждого миномётного обстрела.
Отказаться от опасного приказа.
Но тогда кем стану?
Человеком, который знает будущее и прячется от него?
Или человеком, который своей попыткой спастись создаст другую смерть?
История не была дорогой, по которой можно просто обойти яму.
Она напоминала минное поле без обозначенных проходов.
Каждый шаг мог спасти одного и убить другого.
Я закрыл глаза.
Сразу увидел берег Омахи.
Потом горящий Т-34.
Потом фотографию Лавриненко из старого журнала.
Открыл глаза.
Снег лежал на броне.
Танк ждал.
7 декабря 1941 года
До рассвета
Артиллерия начала издалека.
Сначала в темноте заговорили отдельные орудия.
Глухо.
С паузами.
Каждый выстрел проходил через землю и отзывался в днище танка.
Потом к ним присоединились другие.
Звук разросся.
Стал непрерывным.
Над нами шли снаряды.
Внутри Т-34 их слышали как тяжёлое движение воздуха, словно по небу над башней проносились невидимые поезда.
Впереди вспыхнул горизонт.
Первый разрыв.
Второй.
Потом десятки.
Немецкая линия исчезла в огне, дыме и поднятом снеге.
Земля дрожала под гусеницами.
Мельников держал двигатель на низких оборотах.
Танк вибрировал.
Внутри было тесно и темно. Горели слабые лампы. Лица казались серыми.
Федотов стоял возле укладки.
Журавлёв слушал радио.
— Артиллерия работает, — сказал он.
— Мы заметили, — ответил Федотов.
Я приподнялся к люку.
Снаружи морозный воздух ударил в лицо.
Разрывы медленно двигались вперёд.
Огневой вал.
За ним должны были идти мы.
Не слишком близко.
Собственный снаряд не спрашивает, к какой армии принадлежит танк.
Не слишком далеко.
Иначе немецкая пехота успеет выйти из укрытий, занять орудия и встретить нас готовой.
— Приготовиться.
Мельников взялся за рычаги.
Федотов проверил первый снаряд.
Журавлёв передал команду.
Танк тронулся.
Впереди шли сапёры.
Чёрные фигуры на белом снегу.
Они двигались согнувшись, проверяли проходы, показывали направление.
Один остановился.
Наклонился.
Поднял руку.
Мы замерли.
Мельников не спрашивал почему.
Сапёр очистил снег, обозначил мину и пополз дальше.
Справа двигался другой Т-34.
Гусеницы выбрасывали снег.
Башня была повёрнута немного в сторону.
Командир стоял в люке.
По радио слышались обрывки:
— Первый… вижу разрывы…
— Пехота идёт…
— Левее проход…
Наша артиллерия перенесла огонь.
— Вперёд! — приказал я.
Мельников прибавил.
Т-34 вошёл в полосу воронок.
Танк качало.
Казённик двигался в тесноте.
Федотов переступал по крышкам укладок, удерживаясь одной рукой.
Первую линию немецких окопов мы увидели почти вплотную.
Земля была разорвана артиллерией.
Брёвна блиндажа лежали поперёк траншеи.
Несколько человек бежали к другой позиции.
— Пулемёт справа! — крикнул Журавлёв.
Его курсовой пулемёт заговорил короткими очередями.
Не длинно.
Он научился.
Я увидел вспышку возле разрушенного забора.
Опустился к прицелу.
В этот момент поле исчезло.
Осталась узкая картина.
Забор.
Снег.
Чёрный прямоугольник.
Дальность.
Наведение.
— Осколочно-фугасный!
— Есть!
Федотов поднял снаряд.
Развернул.
Дослал.
Затвор закрылся.
— Готово!
Мельников остановил танк на несколько секунд.
Я поймал цель.
Выстрел.
Башню наполнил гром.
Казённик откатился.
Внутрь ворвались пороховые газы.
В прицеле забор исчез во вспышке.
— Вперёд!
Танк снова двинулся.
Короткая остановка.
Выстрел.
Движение.
На ходу прицел прыгал. Мишень уходила вверх и вниз. Можно было стрелять.
Попасть — другое дело.
Т-34 не был машиной, которая безошибочно поражает цели, не снижая скорости.
Каждое точное попадание требовало хотя бы нескольких секунд относительного покоя.
А остановившийся танк становился удобнее для противотанкового орудия.
В этом и состоял выбор.
Промахнуться в движении.
Или остановиться, чтобы успеть раньше противника.
Мы прошли первую траншею.
Пехота шла следом.
Пока.
Я видел шинели между воронками.
Люди бежали, падали, снова вставали.
Некоторые отставали.
Но цепь ещё держалась.
Впереди показались дома Крюкова.
Огневой вал ушёл дальше.
Теперь немецкие позиции оживали.
Из подвала ударил пулемёт.
Пули застучали по броне и прошли над пехотой.
— Дом справа!
Мельников довернул корпус.
Я навёл орудие.
— Фугасным!
Федотов уже держал снаряд.
Дослал до окончания команды.
Выстрел.
Снаряд ударил в угол здания.
Стена рухнула.
Пулемёт замолчал.
Над башней прошёл тяжёлый свист.
Слева вспыхнул снег.
Противотанковое орудие.
Где?
Я открыл люк и поднялся.
Снаружи свистели осколки.
Впереди — кирпичный завод.
Слева — каменный дом, тот самый, который я заметил при разведке.
В одном окне появилась короткая вспышка.
Снаряд ударил по нашей лобовой броне.
Мир превратился в колокол.
Внутри вспыхнуло.
Не пламя.
Мелкие частицы окалины и краски.
Броня выдержала удар под углом, но внутреннюю поверхность осыпало металлической пылью.
Журавлёв вскрикнул.
Федотов пригнулся.
В ушах появился звон.
— Все живы?
— Жив! — крикнул Мельников.
— Жив! — Журавлёв провёл рукой по лицу.
Федотов не ответил.
Я повернулся.
Он стоял, прижав ладонь к щеке.
Между пальцами была кровь.
— Осколок?
— Окалина. Пустяки.
Кровь текла, но глаз был цел.
— Орудие в доме! Левое окно!
— Фугасный готов!
Мельников начал сдавать назад.
Правильно.
Второй выстрел немцев прошёл там, где мы стояли секунду назад.
Каменная крошка ударила по башне.
— Стой!
Танк замер за низким завалом.
Я поймал окно.
Оно было пустым.
Орудие откатили внутрь после выстрела.
Немцы не оставляли ствол в амбразуре.
— Ждём, — сказал я.
— Они тоже, — ответил Федотов.
В окне ничего не было.
Десять секунд.
Пятнадцать.
Справа другой наш танк вышел на улицу.
Немцы должны были стрелять.
Я держал прицел.
В темноте окна появилось движение.
Край щита.
Ствол.
— Готово, — тихо сказал Федотов.
Я нажал спуск.
Снаряд вошёл в амбразуру.
Внутри дома вспыхнуло.
Оконный проём расширился.
Из него вылетели кирпичи, доски и чёрный дым.
— Вперёд!
Мы прошли мимо.
На снегу перед домом лежала часть колеса.
Дальше — человек в немецкой форме. Он ещё двигался.
Я увидел его только на секунду.
Танк уже повернул.
Война не позволяла проверить каждую смерть.
Мы двигались за артиллерийскими разрывами.
Сначала всё шло правильно.
Танки держали направление.
Пехота шла следом.
Германские позиции одна за другой замолкали или отступали.
У кирпичного завода мы подавили ещё одну огневую точку.
Громов уничтожил машину, стоявшую за насыпью. Возможно, танк. Возможно, штурмовое орудие. В дыму силуэт различить было трудно.
Власов сообщил, что справа противник отходит.
Я высунулся из люка.
На улице бежали немецкие солдаты.
Кто-то тащил пулемёт.
Другие отходили к следующим домам.
Они не паниковали.
Отступали, прикрывая друг друга.
На перекрёстке дымился грузовик.
За ним улица уходила к Каменке.
Если дать немцам время, они займут следующие здания.
Поставят орудия.
Перекроют улицы.
Мы потеряем темп.
В предыдущей засаде я ждал слишком долго.
Пытался сохранить идеальный план, когда противник уже начал его разрушать.
Теперь решение пришло быстро.
— Вперёд! За перекрёсток!
Мельников не тронул машину.
— Пехота отстала.
Я посмотрел назад.
Сквозь дым были видны отдельные фигуры.
Не цепь.
Пехоту остановил пулемёт где-то возле завода.
— Подтянутся.
— Могут не подтянуться.
— Если остановимся, немцы закрепятся.
Мельников сжал рычаги.
— Командир?
Вопрос был не о направлении.
О решении.
— Вперёд.
Т-34 тронулся.
Власов и Громов пошли следом.
Сначала всё подтвердило мою правоту.
На перекрёстке противника не оказалось.
Мы уничтожили пулемётную точку возле сарая.
Немцы оставили два грузовика.
Один танк отступал по дальней улице. Я успел дать по нему бронебойным. Снаряд ударил в борт. Машина остановилась и загорелась.
— Попал! — крикнул Журавлёв.
— Вижу.
Он радовался.
Я тоже почувствовал короткий подъём.
Мы прорвали линию.
Противник отходил.
Нужно было давить.
Не давать опомниться.
Мы вошли глубже между домами.
Улицы стали узкими.
Обзор исчез.
Справа каменная стена.
Слева заборы и дворы.
Впереди дым.
Танк видел только то, что находилось перед пушкой и в небольших секторах приборов.
Пехоты не было.
Первым это понял Журавлёв.
— Наших сзади не вижу.
— Радио?
— Пехота не отвечает.
— Танки?
— Власов за нами. Громов левее.
Мельников сказал:
— Командир, здесь плохо.
— Почему?
— Слишком тесно.
Т-34 шёл между домами как большой слепой зверь.
Орудие нельзя было быстро повернуть в сторону — ствол мог упереться в стену или забор.
Борта находились близко к дворам.
Из окон верхних этажей можно было бросить гранату.
Из подвала — подползти к гусенице.
Я знал всё это.
И всё равно продолжал.
Потому что впереди немецкая линия колебалась.
Потому что остановиться означало признать, что новый урок я тоже понял неправильно.
Слева мелькнула фигура.
— Пехота! — крикнул Журавлёв.
Курсовой пулемёт ударил.
Пули прошили забор.
Немец исчез.
Впереди на дороге лежала телега.
Мельников начал обходить.
— Стой! — сказал Федотов.
Не крикнул.
Именно поэтому я услышал.
— Что?
— Справа.
Я повернулся.
Через прицел ничего.
Из башни — только край двора.
Журавлёв закричал:
— У гусеницы!
Человек возник почти вплотную к борту.
Немецкий солдат.
Белая маскировочная накидка.
В руках связка гранат или подрывной заряд.
Он подполз из-за забора в мёртвой зоне.
Орудие не могло достать его.
Курсовой пулемёт не имел нужного угла.
— Право! Резко право! — приказал я.
Мельников уже тянул рычаг.
Танк дёрнулся.
Правая гусеница замедлилась.
Левая протолкнула корпус вперёд.
Машина начала разворачиваться, ломая забор.
Немец бросился назад.
Журавлёв стрелял короткими очередями.
Пули били в землю.
Человек исчез под рухнувшими досками.
В тот же момент сверху на броню упала граната.
Ударилась.
Покатилась.
Федотов увидел её через открытый люк.
— Граната!
Я захлопнул крышку.
Взрыв ударил по башне.
Танк вздрогнул.
Осколки застучали по броне.
Внутри погас свет.
Журавлёв закричал.
— Все целы?
— Цел!
— Цел! — ответил Мельников.
Федотов ругался.
— Что?
— Ухо.
Кровь шла из-под шлемофона.
Граната не пробила броню.
Но ударила по открытому пространству возле люка.
Ещё одна могла попасть внутрь.
Снаружи по танку застучали пули.
Германская пехота открыла огонь по приборам и щелям.
Власов по радио кричал:
— Первый! Справа противник! В дворах!
Голос прерывался.
— Пехота где? — спросил я.
— Отстала! Нас отсекли огнём!
Вот оно.
Не неожиданность.
Последствие.
Я сам привёл танки туда, где им некого было прикрывать.
Мельников сказал:
— Назад надо.
Впереди ещё отходили немцы.
Я видел дым.
Знал, что за следующими домами может быть новая позиция.
Если продолжим, возможно, прорвёмся.
Возможно.
А если нет — нас остановят в узкой улице.
Подобьют головную машину.
Остальные не смогут развернуться.
Пехота не придёт.
Я вспомнил засаду из предыдущей главы.
Тогда ждал слишком долго.
Теперь пошёл слишком быстро.
Человек легко учится на собственной ошибке.
Труднее понять, что исправление тоже может стать ошибкой.
— Назад, — приказал я. — По одному. Власов первый. Громов прикрывает. Мы последними.
Федотов повернулся:
— Командир…
Он ожидал, что я продолжу.
— Назад.
Журавлёв передал приказ.
Мельников начал сдавать.
Узкая улица не позволяла развернуться.
Танк шёл задним ходом.
Механик почти не видел дорогу.
Я поднял крышку люка на несколько сантиметров.
В щель ворвался дым.
Слева двигалась фигура.
Журавлёв ударил из пулемёта.
Немцы бросали гранаты из-за заборов, но теперь мы знали, где их ждать.
Громов остановился на перекрёстке и бил осколочными по дворам.
Власов вышел первым.
Мы отходили медленно.
Слишком медленно.
Каждые несколько метров Мельников спрашивал:
— Левее?
— Левее.
— Яма сзади.
— Правее.
Командир снова стал глазами механика.
Не наводчиком.
Не историком из будущего.
Просто человеком, который должен вывести машину из улицы, куда сам её завёл.
У перекрёстка немецкое противотанковое орудие открыло огонь.
Снаряд прошёл мимо и ударил в дом.
Стена рухнула на дорогу.
— Проход закрыт! — сказал Мельников.
Власов уже вышел.
Громов оказался с другой стороны завала.
Наш танк оставался внутри.
— Через двор, — сказал Федотов.
Справа был деревянный забор и дом.
— Там подвал может быть.
— Здесь орудие точно есть.
Выбор занял секунду.
— Вправо. Через забор.
Мельников бросил машину вперёд.
Т-34 ударил в ограду.
Доски разлетелись.
Корпус вошёл во двор.
Крыльцо дома рухнуло под гусеницей.
Из окна выскочил немец.
Журавлёв выстрелил.
Человек упал у стены.
Мы прошли между домом и сараем.
Места почти не оставалось.
Ствол повернули вперёд, чтобы не зацепить строения.
В углу двора лежала перевёрнутая телега.
Мельников провёл гусеницу по колесу.
Дерево треснуло.
Сзади разорвался снаряд.
Нас обдало обломками.
Впереди был другой забор.
За ним — улица, по которой подошла наша пехота.
Я увидел серые шинели.
Сразу стало легче.
Не потому, что опасность закончилась.
Потому что танк снова перестал быть слепым.
Пехотинцы показали направление на противотанковое орудие.
Оно стояло за каменной стеной.
Мы вышли из двора.
Остановились.
— Фугасным!
Федотов поднял снаряд.
Лицо было в крови, но руки работали.
Дослал.
— Готово!
Я поймал край щита.
Выстрел.
Стена взорвалась.
Орудие замолчало.
Пехота пошла вперёд.
Теперь медленнее.
Дом за домом.
Танки подавляли огневые точки.
Пехотинцы проверяли дворы, подвалы и сараи.
Больше я не пытался обогнать их.
Иногда приходилось ждать.
Пять минут.
Десять.
Немцы использовали паузу, чтобы отойти.
Но наши люди оставались рядом с бронёй.
Танк мог разрушить стену.
Не мог увидеть человека, который лежал за ней с гранатой.
К вечеру мы вышли к Каменке.
Снег был изрыт гусеницами.
Дома горели.
Ветер прижимал дым к земле.
Немцы отходили, но на каждом удобном рубеже оставляли заслон.
Один вкопанный танк открыл огонь по машине Громова.
Первый снаряд лёг коротко.
Второй ударил в башню под углом.
Броня выдержала, но механизм поворота заклинило.
Громов сообщил:
— Башня не идёт!
— Отходи корпусом! — приказал я.
Он развернул весь танк.
Продолжил стрелять, наводя орудие движением машины.
Медленно.
Грубо.
Но работало.
Власов обошёл вкопанный танк справа.
Мы ударили спереди.
Немецкая машина загорелась после нескольких попаданий.
Экипаж пытался выйти.
Пехота открыла огонь.
Я видел, как один человек выпрыгнул и упал на снег.
Второй застрял в люке.
Пламя поднялось выше.
Никакой радости.
Только понимание:
несколько секунд назад они пытались убить нас;
теперь горят;
через минуту появится следующая цель.
Федотов заряжал всё медленнее.
В башне накопились пороховые газы.
Глаза слезились.
Воздух стал тяжёлым.
Вентиляция не успевала.
— Люк приоткрыть, — сказал он.
— Осколки.
— Задохнёмся раньше.
Я приподнял крышку.
Дым вышел наружу.
Холодный воздух ворвался внутрь.
Федотов жадно вдохнул.
Руки его дрожали от усталости.
Каждый снаряд весил одинаково.
Но десятый был тяжелее первого.
Двадцатый — тяжелее десятого.
К концу боя заряжающий поднимал не металл.
Он поднимал всю накопившуюся усталость.
— Сколько осталось? — спросил я.
Федотов проверил ближайшие укладки:
— Фугасных мало. Бронебойных есть.
— Экономить.
— Скажи немцам.
Журавлёв передал:
— Пехота справа вышла к дороге.
— Наши танки?
— Власов на месте. Громов идёт корпусом. Ещё одна машина отстала — гусеница.
Мельников сказал:
— Топливо тоже не бесконечное.
Наступление расходовало машину иначе, чем засада.
Там мы ждали.
Стреляли.
Уходили.
Здесь танк постоянно двигался.
Пересекал воронки.
Ломал заборы.
Трогался и останавливался.
Менял направление.
Жёг горючее.
Изнашивал траки.
Получал удары даже там, где не было прямого боя.
Победа не означала только заставить противника отступить.
Нужно было иметь силы последовать за ним.
8 декабря 1941 года
Утром Крюково и Каменка уже считались освобождёнными.
Слово появилось в донесении раньше, чем закончили стрелять в отдельных дворах.
Где-то ещё находили немецких солдат.
Где-то сапёры снимали мины.
Из подвалов выходили жители.
Медленно.
С недоверием.
Люди не сразу верили, что бой ушёл дальше.
Женщина в длинном тёмном платке стояла возле разрушенного дома. Рядом держалась девочка лет шести.
На ногах у ребёнка были обмотки из тряпок.
Сапоги, если они когда-то существовали, давно исчезли.
Возле немецкого грузовика нашли тюки с вещами.
Женские пальто.
Платья.
Детскую обувь.
Посуда.
Одеяла.
Награбленное в других деревнях.
В донесении это назовут трофейным имуществом.
Мельников принёс пару детских ботинок.
— Эти, наверное.
Ботинки были слишком большие.
Женщина взяла их обеими руками.
Не благодарила.
Просто смотрела.
Потом посадила девочку на обломок стены и начала обувать.
Носки пришлось заполнить тряпками.
Ребёнок встал.
Сделал несколько шагов.
Ботинки хлопали.
Девочка посмотрела на мать.
Не улыбнулась.
Наверное, разучилась радоваться вещам, которые появились после смерти других людей.
Мельников стоял рядом.
Потом отвернулся.
— Велики, — сказал он.
— Дорастёт, — ответила женщина.
В сводке грузовик останется трофеем.
На ногах ребёнка он превращался в возвращённую зиму.
Наш танк стоял возле кирпичного завода.
Федотов очищал башню изнутри.
Журавлёв возился с радиостанцией.
Мельников осматривал ходовую.
Я сидел на броне.
Снял шлемофон.
Впервые за двое суток услышал тишину.
Не полную.
Вдалеке работала артиллерия.
Кто-то кричал возле ремонтной машины.
Стучал молоток.
Ржали лошади.
Но рядом не стреляли.
Федотов высунулся из люка:
— Командир.
— Что?
— Спуск барахлит.
— Сильно?
— Пока работает.
Мельников снизу сказал:
— «Пока» — хорошее слово. На нём вся армия держится.
Журавлёв добавил:
— Радио тоже пока работает.
— А ты? — спросил Федотов.
— Я лучше радио.
— Такое же шумное.
Я слушал их.
Голоса уже не были отдельными.
Мельников говорил — я представлял двигатель.
Федотов — орудие.
Журавлёв — связь и правый сектор корпуса.
Четыре сердца начали биться в одном ритме.
Не потому, что мы стали друзьями.
Потому что в тесной улице каждый сделал то, чего не успевал другой.
Журавлёв увидел человека у гусеницы.
Мельников развернул танк.
Федотов заметил гранату.
Я приказал отойти.
По отдельности ни одно решение не спасло бы машину.
Вместе — спасли.
— Почему остановились? — спросил Федотов позже.
Мы сидели за танком и ели холодную кашу.
— Где?
— В деревне. Когда назад пошли.
— Потому что без пехоты дальше нельзя.
— Это ты сейчас так говоришь.
— А тогда?
— Тогда ты долго молчал.
Я вспомнил узкую улицу.
Дым.
Гранату на броне.
Человека возле гусеницы.
— Думал.
— Опять?
Он улыбнулся.
В предыдущей главе именно размышление задержало команду.
Но сейчас было иначе.
Я не искал идеальный момент.
Пытался признать, что уже сделал неправильный выбор.
Это занимало больше времени, чем само решение.
— Я хотел продолжить, — сказал я.
— Видел.
— Немцы отходили.
— Тоже видел.
— Если бы надавили…
— Может, прорвались бы.
— А может, остались бы там.
Федотов поднял ложку:
— Умный разговор.
— Почему?
— В нём никто не знает, что было бы.
Он съел кашу.
— Главное — назад вышли.
— Не главное.
— А что?
— Почему пришлось выходить назад.
Федотов пожал плечами:
— Потому что вперёд полезли одни.
Просто.
Без теории.
Без анализа.
Иногда заряжающий видел бой яснее командира.
Потому что не обязан был оправдывать решение.
9–11 декабря 1941 года
После наступления началась другая работа.
Танки ремонтировали.
Заправляли.
Перекомплектовывали боеприпасы.
Меняли повреждённые приборы.
Подтягивали гусеницы.
Выбивали замёрзшую землю между траками.
Очищали прицелы от снега и копоти.
Наш Т-34 получил несколько вмятин и царапин.
На лобовой броне оставался светлый след от попадания.
Краска вокруг него облупилась.
Федотов иногда проводил по отметине пальцем:
— Хорошо лёг.
— Кто?
— Снаряд. Чуть правее — хуже было бы.
Мельников ворчал:
— Не гладь. Не кошка.
Журавлёв заменил повреждённый кабель.
Работал дольше, чем обещал.
Но связь стала чище.
Федотов получил перевязку на ухо.
Слышал хуже слева.
Начал поворачивать голову, когда к нему обращались.
Мы пополнили боекомплект.
Снаряды снова заполнили пол.
В танке исчезло последнее свободное место.
Спали мало.
Ели на броне.
Чай пах соляркой, потому что кружки стояли возле канистр.
Хлеб замерзал.
Его приходилось держать возле печки или под одеждой.
Мокрые рукавицы ночью становились твёрдыми.
В землянках было тесно.
В избах — дымно.
Возле танка — холодно.
Люди выбирали не удобное место.
Наименее плохое.
Я начал учить экипаж действиям без меня.
Не объявлял это отдельно.
Просто задавал вопросы.
— Мельников, если меня убило и связи нет?
— Веду машину к месту сбора.
— Если места сбора уже нет?
— Ищу ближайшего старшего.
— Если танк подбит?
— Если можно — вытаскиваем. Если нельзя — снимаем оружие и уходим.
Журавлёву:
— Если я не отвечаю?
— Передаю командование по цепи.
— Позывные?
Он перечислил.
Федотов слушал.
— Ты что, новый экипаж себе готовишь?
— Старый учу.
— Без командира?
— Командир тоже может сломаться.
— Машина или командир?
— И то и другое.
Он посмотрел на меня:
— Ты куда собрался?
Ответ пришёл сам:
— Вперёд.
— Это я знаю.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Потому что ты готовишь нас так, будто сам не пойдёшь.
Я отвернулся к танку.
Федотов ждал.
— Все должны знать работу после гибели другого, — сказал я.
— Это правильно.
— Тогда в чём вопрос?
— В том, почему ты вспомнил об этом именно сейчас.
Я не ответил.
Он больше не спрашивал.
Но начал смотреть внимательнее.
В эти дни память Бессонова продолжала искать точную дату.
Лавриненко.
Пятьдесят два танка.
Гибель под Волоколамском.
Декабрь 1941 года.
Фотография.
Короткая биография.
Возможно, я читал её в училище.
Возможно, видел в журнале.
Знание находилось рядом, но не открывалось полностью.
Как слово, которое вертится на языке.
Я пытался вспомнить место.
Горюны?
Гряды?
Покровское?
Названия появлялись и исчезали.
Не был уверен, принадлежат ли они будущей памяти Бессонова или настоящей памяти Лавриненко.
Чем сильнее пытался, тем больше смешивались два человека.
Иногда просыпался и не понимал, кто именно боится декабря.
Александр, знающий историю.
Или Дмитрий, которому тело подсказывает приближение смерти.
17 декабря 1941 года
21:00
Офицер связи прибыл после наступления темноты.
Сапоги были покрыты снегом. Воротник шинели поднят. Он вошёл в землянку, стряхнул с плеч белую пыль и сразу развернул карту.
Командиры собрались вокруг.
Коптилка давала мало света. Лица появлялись и исчезали в дыму.
— Получена задача на Волоколамск, — сказал офицер. — Передовой отряд действует по направлению Гряды, Чисмена, Покровское, Горюны.
Слово ударило сильнее выстрела.
Горюны.
Память открылась.
Не постепенно.
Сразу.
Дмитрий Фёдорович Лавриненко погиб 18 декабря 1941 года возле деревни Горюны.
После боя.
Вышел из танка, чтобы доложить командованию.
Миномётный осколок.
Я вспомнил всё.
Точную дату.
Место.
Даже нелепую простоту смерти.
Человек пережил десятки танковых боёв.
Выходил из горящих машин.
Стоял под противотанковым огнём.
И погиб пешком, с докладом, когда бой уже считался законченным.
— Выступление восемнадцатого, — продолжил офицер. — До рассвета быть готовыми.
Восемнадцатого.
Завтра.
Я смотрел на карту.
Гряды.
Покровское.
Горюны.
Тридцать восемь километров до Волоколамска.
Одна ночь до смерти.
— Вопросы есть? — спросил офицер.
Вопрос был один.
Можно ли пережить день, в который ты уже однажды умер в чужой истории?
Я мог не выходить из танка.
Передать донесение через связного.
Изменить маршрут.
Не идти к штабу.
Не приближаться к Горюнам.
Но что изменится вместе с этим?
Кто пойдёт вместо меня?
Кто окажется под той миной?
История не обещала, что спасённая жизнь исчезнет из её счёта.
Она могла просто вписать другое имя.
— Товарищ старший лейтенант? — офицер смотрел на меня.
Я понял, что остальные ждут.
— Вопросов нет.
Совещание закончилось.
Командиры начали расходиться.
Федотов догнал меня у выхода:
— Что там?
— Волоколамск.
— Это слышал. С тобой что?
Я вышел наружу.
Мороз усилился.
Снег скрипел под сапогами.
Танки стояли в темноте. Между ними двигались люди. Проверяли топливо, боеприпасы, буксирные тросы.
Наш Т-34 был почти неразличим возле деревьев.
Мельников находился у моторного отделения.
Журавлёв возился с кабелем.
Обычная подготовка.
Последняя.
Я подошёл к машине.
Положил руку на холодную броню.
Федотов стоял рядом.
— Ты знаешь что-то, — сказал он.
Это не было вопросом.
— Знаю.
— Что?
Я посмотрел на него.
Хотел сказать правду.
Что завтра Дмитрий Лавриненко должен погибнуть.
Что Федотов, возможно, останется жив.
Что спустя десятилетия имя Лавриненко будут печатать в книгах, а имена его экипажей часто оставлять в примечаниях.
Что вся эта ночь уже закончилась в истории.
Но для Федотова она только начиналась.
— Завтра будет тяжело, — сказал я.
Он выругался:
— Для этого не надо быть пророком.
— Не надо.
— Тогда спи.
— Не смогу.
— Всё равно ложись. Танку без разницы, спал командир или нет. А ошибаться будет человек.
Он ушёл к машине.
Я остался.
Над деревней не было звёзд.
Низкие облака отражали далёкие пожары.
Где-то на западе глухо работала артиллерия.
Один выстрел.
Пауза.
Следующий.
Я слушал приближающийся бой.
До Волоколамска оставалось тридцать восемь километров.
До смерти Дмитрия Лавриненко — одна ночь.