15 сентября 1942 года, около 07:10

Сталинград, центральная переправа — улица Солнечная

7-я стрелковая рота, 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия

62-я армия, Юго-Восточный фронт

Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов

Командир роты

Последним остался удар лопатки о твёрдую землю.

Короткий.

Металлический.

Потом землю сменило дерево.

Оно билось мне в затылок, поднималось и проваливалось, а под ним грохотала вода.

Первым вернулся запах.

Не моря.

Не болота.

Широкой реки, смешанный с дымом, нефтью, мокрым деревом и ржавым железом.

Я этого запаха не знал.

Наумов знал.

Тело узнало Волгу раньше, чем я понял, что снова жив.

Рядом кто-то кричал:

— Ложись!

Удар пришёл со стороны воды.

Баржу качнуло.

Над бортом поднялся серый столб, на мгновение закрыл небо и рухнул на людей тяжёлым дождём.

Меня бросило затылком на деревянный настил.

Боли почти не было.

Только вспышка.

Потом тишина.

Теперь звук возвращался отдельными частями.

Сначала рокот мотора.

Затем удары воды в борт.

Потом артиллерия.

Далёкая.

Ближняя.

Совсем близкая.

И наконец человеческий голос:

— Товарищ лейтенант!

Кто-то держал меня за гимнастёрку.

— Товарищ лейтенант Наумов!

Звание пришло первым.

Имя — следом.

Иван Иванович Наумов.

Тридцать один год.

Командир седьмой стрелковой роты.

Сорок второй гвардейский стрелковый полк.

Тринадцатая гвардейская стрелковая дивизия.

Мысль выстроилась правильно.

Тело — нет.

При попытке подняться Волга встала вертикально.

Баржа накренилась вправо, хотя остальные продолжали сидеть на месте.

Я закрыл глаза.

Сосчитал до трёх.

Открыл.

Река снова лежала горизонтально.

— Сколько?

Склонившийся надо мной лейтенант не понял.

Лицо узкое, молодое, испачканное копотью. Память Наумова подала имя с запозданием.

Бойко.

Командир взвода.

— Сколько я лежал?

— Несколько секунд. Вас бортом приложило.

— Сильно?

— Крови нет.

Я коснулся затылка.

Под волосами нарастала шишка. Пальцы остались чистыми.

Значит, пока обойдёмся без санитара.

— Где рота?

— Здесь.

Бойко обвёл баржу рукой.

Люди сидели и лежали между ящиками, пулемётами, вещевыми мешками и связками инструмента. Старались держаться ниже борта. Некоторые смотрели на город. Другие — только на воду.

Кто-то крестился, пряча руку под гимнастёркой.

Кто-то курил, прикрывая огонёк ладонью, хотя скрываться от наблюдения уже не имело смысла.

Сталинград был впереди.

Точнее, то, что от него оставалось.

Над правым берегом поднималась сплошная завеса дыма. Через неё проступали обгоревшие стены, трубы и отдельные высокие здания, похожие на чёрные коробки без крыш.

Огонь вспыхивал в разных местах.

Не один большой пожар.

Десятки малых.

Город горел давно и уже не считал это чрезвычайным событием.

— Катер почему не тянет? — спросил я.

Бойко посмотрел к носу.

Буксирный трос провисал.

Мотор катера ревел, но мы почти не двигались.

По барже передавали:

— Намотало!

— Что намотало?

— Конец на винт!

— Трос!

— Не трос! Канат!

Слова ходили от человека к человеку, обрастая подробностями.

Никто толком ничего не знал.

Знали только, что баржа потеряла ход посреди реки, а немецкая артиллерия продолжала стрелять по переправе.

Вокруг нас шли другие суда.

Лодки.

Баржи.

Катера.

Одни двигались к городу с людьми и боеприпасами.

Другие возвращались с ранеными.

На одной лежали носилки в два ряда. Между ними сидел санитар и удерживал капельницу, которой тогда ещё не было. Я моргнул.

Не капельница.

Бутылка с раствором, подвешенная к деревянной стойке.

Мозг Бессонова на секунду дорисовал привычную форму.

Сталинград быстро исправлял ошибки восприятия.

Слева разорвался снаряд.

Осколки чиркнули по воде.

Баржа снова качнулась.

Кто-то поднялся.

— Сидеть! — крикнул я.

Человек замер.

— Товарищ лейтенант, если попадут…

— Если будешь стоять, попадут раньше.

Он опустился.

По рядам прошёл приказ приготовиться покинуть баржу.

Сразу несколько человек посмотрели на воду.

Один сказал:

— Я не умею плавать.

Сказал спокойно.

Будто докладывал о нехватке патронов.

Память подсказала фамилию.

Павлов.

Сержант Яков Федотович Павлов.

Командир пулемётного отделения.

Позже это имя будет знать весь мир.

Сейчас он сидел на ящике с лентами, прижимал к груди автомат и не умел плавать.

— Не спеши, сержант, — сказал я. — Пока приказа купаться не было.

Несколько бойцов усмехнулись.

Коротко.

Страх не исчез.

Но получил другое название.

Это уже помогало.

— Бойко.

— Я.

— Проверить взводы. Никто не прыгает сам. Оружие и пулемёты не бросать. Если баржа начнёт тонуть — сначала люди с тяжёлым снаряжением снимают вещевые мешки. Группами не сбиваться у одного борта.

— Есть.

— Куке где?

— В носовой части.

Старший сержант Куке отозвался сам:

— Здесь, товарищ лейтенант!

— Проследите за пулемётами. Один расчёт к левому борту, другой к правому. Ящики разнести.

— Разнесём.

— Не потому, что стрелять будем. Чтобы при попадании не потерять всё сразу.

— Понял.

Тело Наумова знало этих людей.

Кто сильнее.

Кто надёжен.

Кто выполняет приказ сразу, а кому нужно посмотреть в глаза.

Кто недавно прибыл.

Кто уже был под огнём.

Память не выдавала биографии целиком. Только то, что требовалось для следующего решения.

Я провёл ладонью по лицу.

Тошнота не уходила.

Перед глазами иногда двоилось.

Ничего страшного.

Умереть от контузии можно было позже.

Сейчас немецкая артиллерия предлагала более быстрые варианты.

Со стороны левого берега подошёл бронекатер.

Маленький, низкий, с башней и людьми на палубе.

Моряки бросили конец.

С первого раза не долетел.

Со второго его поймали.

Несколько человек потянули.

Канат натянулся.

Баржа медленно развернулась носом к берегу.

Бронекатер дал ход.

Мы снова двинулись.

Над водой прошли немецкие самолёты.

Высоко.

Их почти не было видно в дымке, но звук заставил людей вжаться в настил.

Зенитки на левом берегу открыли огонь.

Чёрные разрывы появились далеко от самолётов.

Один из них отделился и начал снижаться к городу.

Не к нам.

Пока не к нам.

Я посмотрел на людей.

Лица были молодыми.

Многие — слишком молодыми для того спокойствия, которое старались изображать.

Гвардейская дивизия.

Название звучало тяжело.

Люди внутри него весили столько же, сколько все остальные.

Гвардейское звание не останавливало пули.

Оно только не позволяло первым сказать, что страшно.

— Слушай сюда! — крикнул я.

Головы повернулись.

— На берегу не задерживаться. Взводы собираются за откосом. Пулемётчики не ждут, пока им найдут носильщиков. Боеприпасы наверх сразу. Раненых с берега не тащим к себе — там есть санитарные группы. Не смешиваться с другими ротами.

— А если сразу в бой? — спросил кто-то.

— Значит, войдём в бой своей ротой, а не толпой.

Баржа приближалась к правому берегу.

Город становился больше.

И хуже.

Издали руины казались неподвижными.

Вблизи они двигались.

По склону бежали люди.

К берегу несли носилки.

От стены к стене ползли связисты.

По дороге прошла повозка с боеприпасами. Лошадь была ранена, но продолжала тянуть.

Рядом лежала другая.

Мёртвая.

Телега зацепилась за неё колесом.

Двое красноармейцев пытались освободить ось.

Над ними рвались мины.

Вода у берега была чёрной от тени и нефти.

Бронекатер подвёл баржу не вплотную. До суши оставалось несколько метров.

— Приготовиться!

Люди поднялись.

Слишком много сразу.

— По отделениям! — крикнул я. — Не всем!

Первый взвод начал сходить.

Вода доходила до колен.

Кому-то выше.

Павлов спрыгнул вместе со своим пулемётным расчётом и сразу ухватился за борт.

— Здесь можно стоять, сержант.

— Вижу.

— Значит, уже научился плавать наполовину.

Он оскалился.

— Вторую половину после войны.

Люди передавали ящики из рук в руки.

Пулемёт тащили отдельно от станка.

Вода тянула сапоги.

Снаряд ударил выше по откосу.

Камни и земля посыпались к реке.

Кто-то упал.

Поднялся сам.

— Быстрее! Не кучиться!

Я сошёл последним из первой группы командиров.

Холодная вода вошла в сапоги.

От реки пахнуло сыростью и машинным маслом.

Тело Наумова снова узнало запах.

Волга.

Для него — река детства страны, которую не требовалось объяснять.

Для меня — вода, через которую в одну сторону шли живые, а в другую возвращались те, кому повезло стать только ранеными.

Мы выбрались на берег.

Баржа уже принимала следующих.

Над нами заговорил немецкий пулемёт.

Пули прошли по воде.

Люди пригнулись.

— За откос! — крикнул Бойко.

— Не бегом! — добавил я. — Интервалы!

Бежать хотелось всем.

Именно поэтому нельзя было бежать всем по одной тропе.

Мы поднялись выше.

За береговым уступом имелась узкая полоса относительного укрытия. Там уже стояли другие подразделения, лежали раненые, штабные что-то записывали на ящиках, связисты разматывали катушки.

Город начинался сразу.

Без перехода.

Без окраины.

В нескольких десятках метров от воды стояли первые разрушенные здания.

На стенах висели обрывки штукатурки.

Окна были пустыми.

Некоторые проёмы заложены мешками и кирпичом.

По улице прошла группа бойцов с противотанковым ружьём.

За ними двое тащили раненого немца.

Он шёл сам, но каждый шаг давался отдельно.

Боец с забинтованной головой спросил:

— Какая часть?

— Сорок второй гвардейский.

— Родимцева?

— Так точно.

Он кивнул на город.

— Опоздали.

— К чему?

— К целому городу.

И пошёл к берегу.

Собрать роту удалось не сразу.

Один взвод выгрузился выше по течению.

Два пулемётных ящика остались на барже и вернулись вместе с ней.

Несколько человек пристали к соседнему подразделению.

Один боец пропал.

Не погиб.

Не ранен.

Просто пропал среди дыма, носилок и людей.

На войне это случалось чаще, чем хотелось штабам.

По списку человек существовал.

В строю — нет.

— Найдётся, — сказал Бойко.

— Может быть.

— Куда он денется?

Я посмотрел на город.

— Здесь есть куда.

Начальник роты доложил, что собраны почти все.

Почти — слово, которым командиры закрывали слишком много пустых мест.

— Пулемёты?

— Все, кроме одного ящика с лентами.

— Миномётчики?

— Прошли выше.

Вместе с полком переправлялись миномёты и противотанковые средства. Основная артиллерия оставалась за Волгой, откуда должна была поддерживать нас через реку.

Река была широкой.

Дым — гуще.

Связь — хуже.

Всё остальное зависело от того, кто окажется ближе к цели.

Подошёл посыльный от батальона.

— Роте двигаться по Солнечной. Выйти в указанный район. Немцы прорвались к центру. Задача — очистить квартал и закрепиться.

Он показал на карте.

Карта была целой.

Город вокруг — нет.

На бумаге улицы шли ровно.

На земле дома лежали поперёк них.

— Связь с батальоном?

— Пока посыльными. Провод подтянут позже.

— Кто справа?

Назвал подразделение.

— Слева?

Посыльный помедлил.

— Должны быть наши.

— Кто именно?

— Уточняется.

Значит, слева пока никого, кому можно доверить фланг.

— Передай батальону: рота выдвигается. Связь установлю посыльными. Требуются данные по левому соседу.

— Есть.

Он побежал обратно.

Я собрал командиров взводов.

Голова снова качнулась.

Пришлось опереться рукой о стену.

Кирпич был тёплым.

День ещё не дошёл до полудня, но город нагрелся от пожаров.

— Товарищ лейтенант, вы как? — спросил Бойко.

— Прекрасно.

— Вас шатает.

— Значит, земля стоит неровно.

Он не улыбнулся.

— Контузия?

— Похоже.

— Санитару показать?

— После того, как найдём место, где санитар сможет лечь и не получить пулю.

Я указал на карту.

— Идём не колонной по улице. Первый взвод — по правой стороне, через дворы и подъезды. Второй — слева, уступом назад. Третий — резерв и прикрытие тыла. Пулемёты распределить. Один расчёт со мной, второй с Бойко. Интервалы держать.

— Немцы где? — спросил командир третьего взвода.

— Скоро узнаем.

— Разведку вперёд?

— Два отделения. Не дальше квартала. Местных милиционеров или бойцов истребительного батальона найдёте — ведите ко мне. Они знают проходы лучше карты.

Куке спросил:

— Если дом занят?

— Не штурмовать самостоятельно. Установить, откуда стреляют, и сообщить.

— А если нас заметят?

— Тогда сообщить быстрее.

Павлов стоял рядом.

На плече пулемётная лента.

В руках автомат.

— Сержант Павлов.

— Я.

— Ваше отделение прикрывает первый взвод. Окна не поливать для уверенности. Стрелять только по замеченным целям и для подавления при движении группы.

— Понял.

— В доме не стрелять длинными.

— Почему?

— Потому что стены возвращают часть пуль. Остальные уходят в соседние комнаты, где могут быть свои.

Он кивнул.

Мы двинулись.

Солнечную улицу нашли по уцелевшей табличке.

Она висела на одном гвозде.

Белые буквы на синем фоне были покрыты копотью.

Табличка обещала Солнечную.

Дым не оставил улице ни солнца, ни неба.

Мы шли вдоль домов.

Не строем.

Маленькими группами.

Перебегали от стены к стене.

Входили в подъезды.

Проверяли дворы.

Выходили через проломы.

На дороге лежали провода.

Некоторые действующие.

Некоторые давно оборванные.

Наступать на них не хотелось даже тогда, когда знал, что это телефонный кабель.

У разрушенного магазина валялись мешки с мукой.

Белая пыль смешалась с кирпичной.

На ступенях сидела женщина.

Одна туфля на ноге.

Другая потеряна.

Она смотрела на нас и ничего не говорила.

— К Волге, — сказал ей боец.

Женщина не отреагировала.

Я остановился.

— Слышите?

Она посмотрела.

— К Волге. По дворам. На улицу не выходить.

— Там тоже стреляют.

— Здесь будут стрелять больше.

— Дом сгорел.

— Кто у вас есть?

— Никого.

Тело Наумова хотело задержаться.

Командир роты не мог.

— Идите с санитарами, когда встретите. Сейчас в подвал.

Она поднялась.

Сделала два шага.

Вернулась за туфлей, которой не было.

Потом пошла босиком.

В первом дворе нашли троих милиционеров.

Один был в синей фуражке, двое — в гимнастёрках с гражданскими ремнями.

Они устроили баррикаду из телеги, дверей и мешков.

Куке подошёл к ним:

— Где немцы?

Старший из милиционеров посмотрел на него так, будто вопрос был странным.

— На соседней улице.

Куке оглянулся на нас.

— На соседней?

— А где им ещё быть?

— Сколько?

— В доме напротив двора видели пулемёт. По улице ходят группами. Танки дальше, к центру.

Он показал рукой.

Между нами и указанным домом стояло ещё одно здание.

Трёхэтажное.

Первый этаж почти цел.

Верхние окна без стёкол.

Я хотел спросить о проходах.

Не успел.

Из первого этажа ударил немецкий автомат.

Очередь прошла по окнам и дверям дома, вдоль которого двигался первый взвод.

Стёкол не было, но из рам полетели щепки.

Один боец упал.

Остальные залегли прямо на улице.

Плохое место.

Простреливаемое.

— В подъезды! — крикнул я. — Не лежать на дороге!

Люди начали отползать.

Немец снова дал очередь.

Пули ударили в стену выше голов.

Павлов развернул ручной пулемёт у пролома.

— Не стреляй, пока не увидишь окно! — крикнул я.

Он подождал.

Автомат заговорил снова.

Вспышка появилась в крайнем окне первого этажа.

Павлов дал короткую очередь.

Окно замолчало.

Не потому, что стрелок был убит.

Потому, что перестал показываться.

Этого хватило, чтобы люди покинули улицу.

Раненого затащили в подъезд.

Пуля прошла через бедро.

Санитар наложил жгут.

— Сколько?

— До вечера доживёт. Если вынесем.

Война не любила точных прогнозов.

— Милиционер!

Старший подбежал.

— Есть проход к тому дому со двора?

— Через два двора. Там забор проломлен. Но во втором доме лестница обвалилась.

— Подвал соединяется?

— Раньше не соединялся.

— А сейчас?

Он пожал плечами.

Разрушения создавали новые улицы быстрее, чем карты успевали их обозначить.

Я подозвал Бойко.

— Первый взвод через дворы. До контакта не стрелять. Найти боковой вход. Павлов прикрывает окна. Второй взвод остаётся здесь и показывает, что мы собираемся лезть через улицу.

— А мы не собираемся?

— Только немцам.

— Дым дать?

— Пока нет. Дым покажет, что мы двигаемся. Здесь и без него ничего не видно.

Куке спросил:

— Я с Бойко?

— Да. Милиционер ведёт.

— А вы?

— Здесь. Когда войдёте, связь посыльными. Если застрянете — не копить людей у входа.

Бойко кивнул.

— Понял.

— И ещё.

Он остановился.

— Чердак и подвал проверять отдельно.

— Сначала бы первый этаж.

— Поэтому и говорю сейчас.

Группа исчезла во дворе.

Мы остались у улицы.

Павлов выбрал позицию не в окне, а глубже в комнате. Стрелял через два проёма, чтобы вспышка не была видна снаружи.

Хорошо.

Кто-то уже научил его.

Или война успела за сорок минут.

Немецкий стрелок снова появился в крайнем окне.

Павлов дал очередь.

Штукатурка посыпалась с рамы.

Соседнее окно ответило.

Пуля ударила в стену рядом с его головой.

Он сменил позицию.

Без команды.

Ещё лучше.

Впереди послышалась стрельба.

Сначала одиночные выстрелы.

Потом граната.

Потом сразу несколько автоматов.

Бойко вошёл.

Я посмотрел на часы.

Прошло меньше часа с того момента, как мы ступили на берег.

Город не давал времени привыкнуть.

— Второй взвод, приготовиться!

Посыльный прибежал через двор.

— Товарищ лейтенант! Вошли сзади. Немцы на первом и втором этажах. Лестницу держат пулемётом. Бойко просит группу с гранатами.

— Потери?

— Один убит. Двое ранены.

— Где Бойко?

— Внизу.

— Командует?

Посыльный замялся.

— Его оглушило гранатой. Говорит, но плохо слышит.

Значит, управление внутри здания уже начало распадаться.

— Павлов, остаёшься. Окна держать. Если наши покажутся — огонь прекращаешь без команды.

— Понял.

— Второй взвод, отделение за мной. Остальные здесь. Командир взвода принимает участок.

Я вошёл во двор.

Начальник роты не должен был лезть первым в каждую дверь.

Но если командир группы потерял управление, а люди застряли в здании, ротный командир обязан был увидеть, почему.

Иначе скоро пришлось бы командовать только списком погибших.

Во дворе лежала перевёрнутая детская коляска.

Рядом — немецкая каска.

Без человека.

Группа Бойко вошла через разбитую дверь со стороны пристройки.

Внутри пахло штукатуркой, дымом и канализацией.

Где-то прорвало трубу.

Вода текла по лестнице тонкой чёрной полосой.

Первый этаж удерживали наши.

Точнее, три комнаты и коридор.

В четвёртой лежал немец.

Его винтовка осталась у окна.

Бойко сидел у стены, держался за голову.

— Товарищ лейтенант…

— Сколько пальцев?

Показал два.

— Три.

Плохо.

— Сидишь здесь. Командование взводом принимает Куке.

— Я могу.

— Сможешь, когда увидишь два пальца вместо трёх.

Он хотел подняться.

Его повело.

Остался сидеть.

Куке доложил:

— Немцы на втором. Лестница простреливается. Одного нашего убили на площадке. Гранаты бросают сверху.

— Другой ход?

— Из квартиры есть внутренняя лестница, но дверь завалена. Пробуем разобрать.

На лестничной площадке лежал красноармеец.

Видна была только нога.

Автомат остался на ступеньке.

Сверху ударила короткая очередь.

Пули выбили щепки из перил.

Затем скатилась граната.

— Назад!

Люди прижались к стенам.

Граната остановилась на повороте.

Секунда.

Другая.

Взрыв ударил по коридору.

Штукатурка засыпала лицо.

В ушах снова появился звон.

На этот раз я не сразу понял, от прежней контузии или от новой.

— К лестнице не подходить! — сказал я. — Немцы ждут там.

— А куда? — спросил боец.

— Через квартиру.

Двое разбирали заваленную дверь.

Шкаф.

Кирпичи.

Куски перекрытия.

Работали руками, чтобы не шуметь сильнее необходимого.

— Гранаты есть?

— Есть.

— Не бросать, пока не увидим помещение. В доме могли остаться жильцы.

Куке посмотрел на меня.

— Немцы сверху.

— Немцы — не все люди в доме.

Он кивнул.

Мы протиснулись через дверной проём.

За ним была кухня.

На столе стояла кастрюля.

Крышка лежала на полу.

Будто хозяйка вышла несколько минут назад.

Стена к соседней квартире треснула. Внизу образовался пролом.

Боец попытался пролезть.

— Стой.

Проверил края.

Свежий кирпич.

С другой стороны темно.

Подал винтовку через отверстие.

Никто не выстрелил.

Потом поднял осколок зеркала, найденный у стены.

Медленно высунул.

Пустая комната.

— Первый проходит. Второй прикрывает вправо. Третий остаётся у пролома.

Люди пошли.

Я вошёл вторым.

В комнате лежала кровать.

Под ней мог быть человек.

За шкафом — тоже.

Война превращала мебель в тактические объекты.

Проверили.

Пусто.

Из коридора соседней квартиры вела узкая внутренняя лестница.

Не парадная.

Служебная.

Наверху слышались шаги.

Куке показал на гранату.

Я покачал головой.

Сначала нужно было понять, куда она попадёт.

Мы поднялись на несколько ступеней.

Наверху открылась дверь.

Показалось немецкое лицо.

Я выстрелил первым.

Короткая очередь.

Человек исчез.

Ответная очередь прошла по лестнице.

Пуля ударила бойца позади в плечо.

Он упал, но не закричал.

— Назад на две ступени!

Немцы бросили гранату.

Она ударилась о стену и покатилась вниз.

Я схватил её за деревянную рукоять.

Горячей она не была.

Времени оставалось мало.

Бросил обратно вверх.

Прижался к стене.

Взрыв.

Крик.

— Теперь!

Первым вошёл Куке.

Я — за ним.

Комната была полна дыма.

Видимость — несколько метров.

Куке дал очередь вправо.

Я — влево.

Не длинную.

Длинная очередь в комнате быстро оставляла человека без патронов, слуха и понимания, куда он стреляет.

У окна стоял немецкий солдат.

Живой.

Оглушённый.

Он пытался поднять автомат.

Я выстрелил.

За дверью в коридор появился второй.

Куке нажал на спуск.

Его автомат щёлкнул.

Пусто.

Немец выстрелил.

Пуля прошла между нами.

Я развернулся.

Слишком быстро.

Комната качнулась.

На мгновение вместо одного коридора стало два.

Выстрелил по левому.

Пуля ударила в косяк.

Настоящий немец был справа.

Он пошёл на меня с винтовкой.

Расстояние — меньше двух метров.

Штык вошёл в рукав, скользнул по предплечью.

Я отвёл ствол и ударил прикладом снизу.

Немец отшатнулся.

Не упал.

Схватил меня за ремни.

Мы ударились о стену.

Голова снова вспыхнула болью.

Он был сильнее, чем выглядел.

Пытался развернуть винтовку поперёк моей шеи.

Я прижал ствол локтем, ударил коленом в бедро и потянул его на себя.

Он потерял равновесие.

Куке, сменивший магазин, не мог стрелять — мы сцепились слишком близко.

Немец отпустил винтовку и достал нож.

Я перехватил кисть.

Лезвие остановилось у живота.

Силы уходили.

Контузия делала руки чужими.

Тогда раненый боец со ступеней поднялся и ударил немца прикладом по затылку.

Один раз.

Человек обмяк.

Мы вместе опустили его на пол.

— Ранен? — спросил я бойца.

Он держался за плечо.

— Да.

— Почему поднялся?

— Он вас резал.

Веская причина.

— Назад. Перевяжись.

— Могу идти.

— Значит, дойдёшь сам.

Мы очистили коридор.

Две комнаты оказались пустыми.

В третьей немцы удерживали окно и парадную лестницу.

Туда бросили гранату после того, как убедились, что внутри нет гражданских.

Вошли сразу после взрыва.

Один немец был убит.

Второй стрелял из-за печи.

Пуля ранила Куке в руку.

Я дал очередь по краю укрытия.

Не попал.

Но заставил его пригнуться.

Боец обошёл с другой стороны.

Стрельба закончилась.

В доме наступила тишина.

Короткая.

Недостоверная.

— Первый этаж?

— Наш.

— Второй?

— Проверяем.

— Чердак?

Никто не ответил.

— Чердак проверить.

— Там лестница разрушена.

— Значит, искать другой вход.

Куке держал окровавленную ладонь.

— Товарищ лейтенант, немцы ушли.

— Часть ушла.

— Стрельбы нет.

— Это не одно и то же.

Мы проверили комнаты.

Подвал оказался пуст.

Задний выход вёл во двор.

Чердачную дверь нашли в маленькой кладовой. Она была завалена.

Люди устали.

Снаружи снова стреляли.

Я принял решение оставить у двери пост и проверить позже.

Решение казалось разумным.

Через двадцать минут оно стоило человеку жизни.

Дом заняли.

Немцы отошли в соседний квартал.

Рота продвинулась на несколько сотен метров и остановилась не потому, что получила приказ остановиться.

Потому что дальше не было ясно, где свои.

Слева стреляли немцы.

Потом русские.

Потом снова немцы.

Справа танк бил по зданию, в котором мог находиться кто угодно.

Над городом появились пикировщики.

Сначала вой сирен.

Потом самолёты вышли из дыма.

Один за другим.

Люди вжались в стены.

Бомбы падали не на нас.

На кварталы ближе к центру.

Земля всё равно дрожала.

Обгоревшая стена соседнего дома не выдержала и сложилась внутрь.

Пыль поднялась выше крыши.

День стал серым.

Солнце исчезло.

Самолёты ушли.

Артиллерия продолжила.

Город уже не различал, кто начал.

Он просто стрелял.

Мы оборудовали временный ротный участок.

Не крепость.

Для крепости требовалось время.

У нас были часы, возможно минуты.

Основной пулемёт поставили не в окне, а в глубине первого этажа, направив через пролом на улицу.

Второй — в полуподвале, для огня вдоль двора.

На верхнем этаже оставили наблюдателей.

Запретил им появляться дважды в одном окне.

— Но отсюда лучше видно, — сказал один.

— Именно поэтому немецкий снайпер тоже смотрит сюда.

Противотанковый расчёт устроился за углом, откуда улица просматривалась сбоку. В лоб танк было трудно остановить.

В борт — хотя бы возможно.

Боеприпасы разнесли по нескольким комнатам.

Гранаты отдельно.

Пулемётные ленты отдельно.

Воду — в подвал.

Санитарный пункт — за двумя несущими стенами.

— Если дом загорится? — спросил санитар.

— Будет второй выход.

— Его нет.

— Сделаем.

В стене между подвалом и соседним помещением начали пробивать проход.

Жильцы дома могли бы возмутиться.

Жильцов не было.

Точнее, мы пока так думали.

Связисты протянули провод к батальону.

Он шёл через двор, потом вдоль разрушенной стены и дальше по канаве.

Первый раз связь появилась на несколько минут.

Потом исчезла.

Связист по фамилии Егоров взял катушку и пошёл искать разрыв.

— Не по улице, — сказал я.

— Там короче.

— Там снайпер.

— Откуда знаете?

— Если я вижу эту улицу, он тоже.

Егоров посмотрел на дворы.

— Придётся обходить два дома.

— Значит, проживёшь на два дома дольше.

Он ушёл.

Вернулся через полчаса.

Провод восстановил.

Доложил, что разрыв был под обломками.

Через десять минут связь снова пропала.

— Опять идти? — спросил он.

— Сначала выясним, почему.

В этот момент из занятого нами первого дома донёсся одиночный выстрел.

Егоров вздрогнул.

Пуля ударила в стену рядом с телефонным аппаратом.

Стреляли сверху.

Из дома, который мы считали очищенным.

Второй выстрел попал Егорову в грудь.

Он опустился на колени.

Не сразу.

Медленно.

Будто решил присесть.

Телефонная трубка осталась в его руке.

Мы затащили его за стену.

Санитар посмотрел.

Покачал головой.

Стрелок находился на чердаке.

Там, который я приказал проверить позже.

Позже пришло само.

С винтовочной пулей.

Я смотрел на Егорова.

Он ещё дышал.

Каждый вдох короче предыдущего.

Хотел что-то сказать.

Не смог.

— Где выстрел? — спросил Павлов.

— Чердак первого дома.

— Я могу занять окно напротив.

— Не показывайся.

— Тогда как?

— Заставим его сменить место.

Поставили ручной пулемёт глубже в комнате.

Дали короткую очередь по чердачным слуховым окнам.

Не для того, чтобы попасть.

Чтобы стрелок отошёл от позиции.

Одновременно двое бойцов вошли в дом снизу.

На этот раз проверили каждый этаж.

Добрались до заваленной кладовой.

Разобрали проход.

Снайпер оказался не один.

Двое немцев остались на чердаке, когда остальные отошли.

Первого убили у слухового окна.

Второй попытался выйти через крышу и был ранен.

Его спустили живым.

Он был молод.

Светлые волосы.

Лицо покрыто пылью.

— Почему остались? — спросил переводчик.

Немец ответил.

Приказ.

Держать улицу.

Убивать связистов и командиров.

Ничего личного.

У него тоже была задача.

Егоров умер, пока мы спускали пленного.

Я смотрел на оборванный провод.

Моя ошибка не заключалась в том, что я не предвидел снайпера.

Я предвидел.

Приказал проверить чердак.

Потом позволил другой задаче стать важнее.

На войне приказ, исполнение которого не проверили, был только пожеланием.

— Записать, — сказал я.

Адъютант роты спросил:

— Что?

— Каждый занятый дом: подвал, этажи, чердак, крыша, второй выход. Докладывать отдельно.

— Это и так понятно.

— Егорову тоже было понятно.

Он посмотрел на тело.

Достал блокнот.

Записал.

Провод был тоньше пальца.

Но пока он молчал, для батальона наша рота существовала только предположительно.

Связь восстановил другой человек.

Через дворы.

По более длинному маршруту.

После полудня немцы атаковали занятый квартал.

Не крупными силами.

Две пехотные группы при поддержке танка и миномётов.

Танк остался на перекрёстке.

Стрелял по домам.

Пехота двигалась через дворы.

Они уже понимали, что по улице к нам не подойти.

Значит, учились так же быстро.

Первый удар пришёлся по дому справа.

Там находился взвод соседней роты.

Через несколько минут связь с ним исчезла.

Немцы попытались пройти через пролом в стене и выйти нам во фланг.

Милиционер показал другой маршрут.

— Через подвал булочной можно попасть в соседний двор.

— Проход есть?

— Был погреб. Стена тонкая.

— Был — не значит есть.

— Сейчас всё есть, товарищ командир. Вопрос только, пролезет ли человек.

Он оказался прав.

Подвал булочной был засыпан мукой, кирпичом и битым стеклом. В стене имелась трещина, через которую слышались немецкие голоса.

Бессонов из двухтысячного года знал слово «зачистка».

Сталинград не знал терминов.

Он знал только, что за стеной находятся люди с оружием, а между нами два кирпича.

Мы не стали ломать пролом сразу.

Сначала отправили отделение во двор, чтобы создать шум у главного входа.

Немцы повернулись туда.

Тогда сапёр и двое бойцов расширили отверстие.

Работали ломом, прикрытым тряпкой.

Тихо не получалось.

Но артиллерия помогала.

Каждый раз, когда снаружи разрывалась мина, люди выбивали по нескольку кирпичей.

Через десять минут пролез человек.

За ним второй.

Третий передал гранаты.

Я остался у пролома.

Ротный командир должен был видеть оба направления.

Группа вышла немцам в тыл.

Стрельба продолжалась меньше минуты.

Один германец попытался уйти через двор.

Павлов снял его короткой очередью.

Остальные отступили.

Мы вернули соседний дом не штурмом по лестнице, а через подвал, которого не было на карте.

Милиционер вытер пыль с лица.

— Я же говорил.

— Говорил.

— Только это не булочная.

— А что?

— Парикмахерская была.

Я посмотрел на белую пыль.

— Теперь уже булочная.

Он усмехнулся.

Соседний взвод потерял семь человек.

Двое погибли в рукопашной.

Один был убит собственной гранатой, отскочившей от косяка.

Городской бой не прощал неправильных углов.

После атаки Бойко вернулся в строй.

Видел уже два пальца.

Слышал хуже.

— Могу командовать.

— Можешь.

— Что с первым домом?

— Наш.

— Немцы на чердаке?

— Были.

Он посмотрел на накрытого плащ-палаткой Егорова.

— Пропустили?

— Я пропустил.

Бойко не стал успокаивать.

Правильно.

Командиру не требовалось прощение подчинённого.

Требовалось не повторить ошибку.

— Проверка всех домов по новому порядку, — сказал я. — Подвал. Этажи. Чердак. Крыша. Второй выход. Доклад по каждому пункту.

— Это займёт время.

— Похороны занимают больше.

Он передал приказ.

К вечеру контузия вернулась.

Сначала болью в затылке.

Потом тошнотой.

Я вышел в пустую комнату, опёрся руками о подоконник и меня вырвало.

В желудке почти ничего не было.

Вода.

Желчь.

Пыль.

Когда закончил, увидел, что у двери стоит Павлов.

— Давно?

— Что?

— Стоишь.

— Только подошёл.

Врал.

— Доклад.

— Пулемёт исправен. Лент осталось…

Назвал.

— Люди?

— Один легко ранен. Остальные в строю.

— Ели?

— Когда?

— Правильный ответ.

Он посмотрел на город через оконный проём.

Снаружи снова горело.

— Товарищ лейтенант.

— Что?

— Мы здесь надолго?

— Надолго — понятие мирное.

— А по-военному?

— Пока не сменят или не убьют.

— Понятно.

— Врёшь.

— Так точно.

Я вытер рот рукавом.

Руки слегка дрожали.

Кузнецов умер двадцать пять дней назад.

Для календаря.

Для меня между последним ударом лопатки на высоте и этим утром не существовало даже сна.

Сменилось тело.

Не усталость.

Не память.

Не лица людей, которым я не успел написать.

Павлов спросил:

— Вас точно не нужно к врачу?

— Точно нужно.

— Тогда почему…

— Потому что врачу тоже нужно укрытие. Сначала построим.

Он принял ответ.

Вошёл адъютант.

— Приказ батальона.

Протянул записку.

Ночью предстояло овладеть Г-образным зданием впереди нашего участка.

Немцы использовали его как опорный пункт. Из окон контролировали двор и подход к соседним позициям.

Задача — выбить противника, закрепиться, установить связь с ротой.

Я посмотрел на карту.

Объект был отмечен карандашом.

На местности он выглядел иначе.

Одна часть здания выходила к улице.

Вторая уходила во двор, образуя угол.

Подходы простреливались.

— Кто наблюдал?

— Разведчики батальона. Видели часового. Внутри до отделения, может больше.

— Может меньше.

— Может.

— Связь с соседями?

— Они поддержат огнём по окнам.

Поддержка огнём ночью по окнам, в которых будут двигаться свои, требовала осторожности.

— Передай: задачу принял.

Посыльный ушёл.

Я вызвал командиров.

— Непосредственную группу поведёт Павлов.

Он поднял голову.

— Я?

— Ты.

— Сколько людей?

— Четверо сначала. Ещё отделение в поддержке.

Бойко спросил:

— Почему не взвод?

— Потому что двадцать человек шумят как двадцать. Четверо — иногда как один.

— Если немцев больше?

— Поддержка войдёт после сигнала.

Я показал схему.

— Павлов подходит через дворы. Часового снять тихо, если возможно. Не получится — короткая очередь и сразу внутрь. Гранаты только в подтверждённые помещения. Подвал не бросать вслепую. Там могут быть гражданские.

Куке спросил:

— Кто прикрывает улицу?

— Ваше отделение и второй пулемёт. Но стрелять по верхним окнам только по сигналу. Первый взвод в готовности войти через главный вход, если Павлов застрянет.

— А вы где?

— В соседнем доме. Буду видеть двор и вход. После захвата подойду.

Павлов нахмурился.

— Почему не с нами?

— Потому что ты командуешь группой, а я ротой.

— Если внутри будет больше отделения?

— Не геройствовать. Закрепиться в первой части здания, дать сигнал. Мы подтянемся.

Он кивнул.

— Сигнал?

— Две короткие очереди вверх не давать. Немцы тоже умеют считать. Зелёная ракета, если здание взято. Красная — если нужна поддержка.

— Ракеты могут увидеть все.

— Для того и придуманы.

Разобрали маршрут.

Время.

Ориентиры.

Порядок отхода.

Место сбора.

Что делать при потере командира.

Кто принимает группу после Павлова.

Кто несёт дополнительные гранаты.

Кто остаётся у пролома.

Не обсуждали только одно:

страшно ли.

Это уже было известно.

Ночь в Сталинграде не стала тёмной.

Город освещали пожары.

Над немецкими позициями поднимались ракеты.

Белые.

Красные.

Зелёные.

Тени двигались по стенам.

Исчезали.

Появлялись снова.

Павлов вывел группу через пролом в подвале.

Я наблюдал из второго этажа соседнего здания.

Рядом лежал Бойко.

Между нами — ручной пулемёт и связной.

В бинокль почти ничего не было видно.

Только отдельные движения на светлом фоне стены.

Группа прошла первый двор.

Остановилась.

Перебежала через узкий проход.

Часовой стоял у угла Г-образного дома.

Появлялся и исчезал в тени.

Павлов подошёл с мёртвой стороны.

Что произошло дальше, я не видел.

Только тень качнулась.

Часовой исчез.

Группа вошла.

Несколько секунд ничего.

Потом один приглушённый выстрел.

Ещё один.

Вспышка в нижнем окне.

Граната.

Стрельба внутри.

Короткая.

Потом тишина.

Слишком долгая.

Бойко прошептал:

— Застряли.

— Ждём.

— Сколько?

— Пока не увидим сигнал или немцев в окнах.

Секунды шли.

В соседнем квартале заработал пулемёт.

Не по нашим.

Где-то закричали.

Ракета поднялась над улицей.

Белый свет залил двор.

В окне Г-образного дома показалась фигура.

Не различить форму.

Павлов должен был знать, что в освещённое окно выходить нельзя.

Значит, немец.

Куке дал короткую очередь.

Фигура исчезла.

Из здания ответили.

Пули ударили по стене ниже нас.

— Поддержка готова, — сказал Бойко.

— Пока нет сигнала.

— Могли потерять ракетницу.

Возможно.

Командир не имел права строить план, в котором один потерянный предмет прекращал весь бой.

— Связной.

— Я.

— К первому взводу. Приготовиться войти через главный вход после следующей нашей очереди по верхним окнам.

Связной ушёл.

Я взял автомат.

Бойко посмотрел.

— Вы же сказали…

— Сказал, что буду управлять ротой. Сейчас управление требует быть ближе.

Мы спустились.

Вышли во двор.

Куке дал очередь по второму этажу.

Первый взвод двинулся к двери.

И тогда из нижнего окна вылетела зелёная ракета.

Ударилась о землю.

Зашипела во дворе.

Здание взято.

— Стой! — крикнул я.

Взвод остановился.

Мы подошли к дому.

У входа лежал немецкий часовой.

Без выстрела.

Павлов встретил внутри.

Лицо в копоти.

— Здание наше.

— Потери?

— Один ранен. Немцев шестеро. Четверых убили. Двое ушли через задний двор.

— Почему сигнал задержал?

— Ракетницу уронили в лестничный пролёт.

— Нашли?

— Нашли.

— Подвал?

Он посмотрел вниз.

— Там люди.

— Немцы?

— Гражданские.

Мы спустились.

Подвал был низким.

Пахло сыростью, дымом, человеческим потом и старой картошкой.

В углу горел маленький фитиль в жестяной банке.

Люди сидели вдоль стен.

Женщины.

Старики.

Дети.

Один мужчина с перевязанной головой.

Всего больше двадцати.

При появлении вооружённых людей никто не закричал.

В Сталинграде люди уже экономили даже испуг.

Пожилая женщина спросила:

— Наши?

— Наши.

Она кивнула.

Будто получила ожидаемое сообщение.

— А немцы?

— Больше не в доме.

— Вернутся.

— Попробуют.

Ребёнок лет пяти смотрел на мой автомат.

Не на лицо.

На оружие.

Мать закрыла ему глаза ладонью.

— Как давно здесь? — спросил я.

— С бомбёжки.

— Почему не ушли к Волге?

— Выход простреливали. Потом немцы заняли верх.

Мужчина с повязкой сказал:

— В соседний двор есть проход. За угольной ямой. Мы раньше ходили за водой.

— Куда выходит?

— К дому ближе к берегу.

Милиционер снова оказался прав.

В городе существовало всё.

Вопрос был только, пролезет ли человек.

Я вызвал Бойко.

— Организовать вывод гражданских. Не всех сразу. Группами по дворам. Двое бойцов сопровождают до следующего укрытия. Оттуда передать дальше.

— Сейчас?

— Пока немцы не поняли, что дом потерян.

— Ослабим гарнизон.

— На время.

— А если атака?

— Тогда люди в подвале станут нашими ранеными ещё до боя.

Бойко передал приказ.

Женщина поднялась.

— Куда нас?

— К Волге.

— Там переправа.

— Поэтому там есть шанс уйти.

— А вы?

— Мы останемся.

Она посмотрела на меня.

Не благодарила.

Не желала удачи.

Люди, прожившие месяц под бомбами, не тратили слова на то, что не могло изменить вероятность.

Первую группу вывели.

Дети шли молча.

Один мальчик нёс жестяную кружку.

Единственную вещь.

На первом этаже Павлов распределял людей по комнатам.

Куке ставил пулемёт в глубине.

Бойцы закладывали часть окон кирпичом.

Другие пробивали проход в соседнюю комнату.

Дом начинал превращаться в опорный пункт.

Не потому, что был крепким.

Потому что внутри появились люди, которые знали свои сектора.

— Пулемёт не ставить у самого окна, — сказал я.

— Отсюда сектор хуже.

— Зато снаряд попадёт сначала в стену.

— Второй выход?

— Через подвал. Гражданские показали.

— Связь?

— Провод поведём через тот же маршрут.

— Наблюдатель?

— Второй этаж. Каждые двадцать минут менять окно.

Павлов спросил:

— Немцы где?

Я подошёл к стене, обращённой к соседнему двору.

За ней было тихо.

Потом послышались голоса.

Немецкая речь.

Спокойная.

Совсем близко.

Один из бойцов поднял автомат.

— Не стреляй, — сказал я.

— Почему?

— Потому что теперь мы знаем, где они.

Он опустил оружие.

Я положил ладонь на тёплый кирпич.

Стена слегка дрожала от далёкой артиллерии.

На высоте передний край проходил по склону.

В Сталинграде — по стене толщиной в два кирпича.