20 августа 1942 года, около 23:40

Высота 180,9 у хутора Дубовой, западнее станицы Сиротинской

1-й стрелковый батальон, 119-й гвардейский стрелковый полк, 40-я гвардейская стрелковая дивизия

1-я гвардейская армия, Сталинградский фронт

Гвардии капитан Александр Александрович Кузнецов

Командир батальона

Первым вернулся вес.

Кто-то лежал поперёк моих ног.

Тяжёлый.

Неподвижный.

Потом пришла земля.

Она давила на щёку, набивалась в рот и скрипела между зубами. Сухая, твёрдая, остывшая за ночь только сверху. Под тонким холодным слоем ещё сохранялось дневное тепло.

Звук появился позже.

Сначала глухой звон внутри головы.

Затем отдельные выстрелы.

Короткая автоматная очередь.

Взрыв гранаты.

Крик совсем рядом.

— Товарищ капитан!

Чья-то рука ухватила меня за ремень.

— Товарищ капитан Кузнецов!

Звание дошло первым.

Имя — следом.

Александр Александрович Кузнецов.

Двадцать шесть лет.

Командир первого стрелкового батальона.

Сто девятнадцатый гвардейский стрелковый полк.

Сороковая гвардейская стрелковая дивизия.

Высота 180,9.

Задача — овладеть до рассвета.

Голова лежала ниже туловища. Кровь медленно стекала к виску. Я попробовал подняться.

Мир качнулся.

Перед глазами вспыхнуло белое пятно.

Пришлось снова прижаться к земле.

Последнее, что помнил Бонниман, было другим.

Песчаная насыпь.

Дым над японским укрытием.

Капрал, державший повязку.

Первый взрыв.

Второго уже не было.

Теперь под щекой лежала сухая степная земля, а кто-то продолжал звать меня чужим именем.

Кузнецов.

Тело знало его раньше меня.

Знало, как лежит кобура.

Где должна быть полевая сумка.

Кто командует ротами.

Какая группа ушла вправо.

Какая задержалась у немецкой траншеи.

Откуда должны поднести патроны.

Воспоминания открывались рывками.

Деревня.

Школа.

Тбилисское пехотное училище.

Озеро Хасан.

Влажные сопки.

Десантная подготовка.

Самолётный фюзеляж.

Команда перед прыжком.

Потом снова ночь, склон и люди, которым был нужен командир.

— Сколько лежал?

— Минуту. Может, меньше.

Говорил адъютант батальона. Молодой лейтенант с ободранной щекой. Каски на нём не было.

— Что попало?

— Мина разорвалась за гребнем. Вас бросило о бруствер.

Я коснулся затылка.

Крови не было.

Боль была.

Тошнота тоже.

— Кто на ногах?

— Штаб здесь. Первая рота вышла к вершине. Вторая правее. Третья потеряла направление и ушла за гребень. Там немцы отходят.

— Связь?

— Посыльные. Провод ещё внизу.

— Пулемёты?

— Два расчёта тащат наверх.

— Остановить.

Лейтенант не сразу понял.

— Что?

— Пулемёты остановить. На гребень не ставить.

Впереди снова ударил немецкий пулемёт.

Пули прошли над землёй, срезая сухие стебли.

Кто-то закричал:

— Гранату!

Раздался взрыв.

Тело на моих ногах дёрнулось от ударной волны.

Я оттолкнул его.

Красноармеец лежал лицом вниз. Спина была пробита осколками. Жив ли он, проверять не требовалось.

Поднялся на колено.

Горизонт снова наклонился.

Подождал.

Вернулся.

— Где командир третьей?

— Впереди.

— Посыльного к нему. Немедленно вернуть роту за гребень.

— Немцы отходят.

— Пусть отходят.

Лейтенант смотрел на меня так, будто ослышался.

— Они бросили окопы.

— Нам приказали взять высоту. Не потерять батальон за её обратным скатом.

— Если надавить сейчас…

— Ночью мы не видим, куда давим. Они видят местность лучше. За гребнем может стоять резерв, пулемёты или танки. Вернуть роту.

— Есть.

Он пополз.

Я поднял автомат.

ППШ.

Тяжёлый барабан.

Приклад знаком телу, но не рукам Бессонова.

Руки привыкли быстрее, чем память.

Впереди находилась немецкая траншея. Часть её уже занимали наши. В правом изгибе продолжали стрелять.

Между двумя участками оставалось не больше двадцати метров.

Двадцать метров ночью были отдельным миром.

— Кто рядом?

Из воронки поднялись сержант и трое бойцов.

Один держал винтовку со штыком.

У второго был автомат.

Третий прижимал к груди две гранаты.

— За мной не бежать, — сказал я. — Идём по траншее. Первый держит верх. Второй — изгиб. Гранату только по команде.

Сержант спросил:

— Немцев много?

— Если бы знал, не пришлось бы идти.

Мы ползли до края захваченного участка.

В траншее пахло порохом, потом и свежевскрытой землёй.

Под ногой хрустнуло.

Не кость.

Деревянная рукоять немецкой гранаты.

Я отодвинул её сапогом.

За изгибом кто-то тяжело дышал.

Не стонал.

Ждал.

Показал сержанту два пальца.

Он кивнул.

Боец с гранатой выдернул чеку.

Я задержал его руку.

Сначала поднял над краем каску на стволе.

Из-за поворота ударила очередь.

Пули пробили металл.

Низко.

Пулемёт стоял прямо по траншее.

Граната ушла за изгиб.

Мы прижались к стенкам.

Взрыв ударил внутри хода.

Не успел осесть дым, я вошёл первым.

Не из храбрости.

В узком проходе первый видел раньше остальных.

Немецкий пулемётчик лежал возле оружия. Второй номер пытался поднять ствол.

Я дал короткую очередь.

Один упал.

Второй отшатнулся.

Из боковой ячейки выскочил третий.

Слишком близко для автомата.

Он ударил штыком.

Я ушёл в сторону.

Лезвие прошло по гимнастёрке.

Сержант выстрелил, но промахнулся, боясь попасть в меня.

Немец дёрнул винтовку назад.

Я прижал ствол предплечьем, ударил его коленом и толкнул к стенке. Он не упал. Сильный. Молодой. Пытался развернуть винтовку и достать меня прикладом.

Ударил головой в лицо.

Нос хрустнул.

Человек ослабил хватку.

Я вырвал винтовку, развернул и толкнул штыком под рёбра.

Не глубоко.

Достаточно.

Он согнулся.

Сержант ударил прикладом.

Немец упал.

За спиной раздался выстрел.

Боец с гранатами рухнул на колени.

Из следующей ячейки стрелял ещё один.

Я дал очередь по вспышке.

Тишина.

Потом шаги.

Немцы уходили по траншее.

Сержант хотел двинуться дальше.

Я схватил его за плечо.

— Стоять.

— Там ещё есть.

— Пусть уходят.

— Товарищ капитан…

— Мы взяли изгиб. Дальше их земля. Через десять минут станет нашей, если успеем окопаться. Если побежим — останемся лежать у них.

Боец с гранатами был жив.

Пуля вошла в плечо.

Его потащили назад.

Захваченный немецкий пулемёт оказался исправен. Рядом лежали ленты.

— Развернуть влево. Один расчёт сюда.

— Немецкий?

— Он уже не немецкий. Только патроны не перепутайте.

Я выбрался к вершине.

Высота ещё не была нашей полностью.

Но немцы уже не держали гребень сплошной линией. Стреляли отдельные группы. Наши бойцы занимали окопы, бросали гранаты, перекликались в темноте.

Самым опасным был не противник.

Самым опасным была уверенность, что бой уже выигран.

Люди вставали в полный рост.

Тащили оружие на самый гребень.

Собирались группами.

Один расчёт устанавливал «Максим» в старом немецком гнезде.

Я подошёл.

— Снять.

Командир расчёта обернулся.

— Отсюда весь склон виден.

— И вас отсюда видно всему склону.

— Позиция готовая.

— Поэтому немцы знают её точные координаты. Перенести ниже, на левый фланг.

— Там сектор хуже.

— Там вы проживёте дольше.

Он посмотрел на станок.

На склон.

Снова на меня.

— Переносить, — повторил я.

— Есть.

Люди взялись за оружие.

«Максим» не был ручным пулемётом, который можно перебросить через плечо. Станок, щит, кожух с водой, ленты, коробки. Пятеро человек двигались с ним медленно.

Поэтому запасную позицию следовало готовить до того, как первая станет мишенью.

Ко мне вернулся адъютант.

— Третья рота остановилась. Командир спрашивает, разрешите ли оставить разведку за гребнем.

— Два отделения. Не дальше нижней трети склона. Наблюдать. В бой не вступать.

— Есть.

— Начальник штаба где?

— Идёт сюда.

— Пусть собирает сведения по ротам. Командиров, людей, пулемёты, миномёты, ПТР, патроны. Не по спискам. Что реально поднялось на высоту.

— Понял.

— Связистов вперёд. Провод от полка и между ротами. Два маршрута, если хватит кабеля.

— Два?

— Первый порвут.

Лейтенант ушёл.

Я остался на гребне.

Внизу темнела степь.

Луна уже садилась. До рассвета оставалось мало.

Тело Кузнецова знало местность по карте и короткой разведке.

Перед высотой проходила сухая балка.

Левее — дорога.

Правее — неглубокая складка, почти невидимая сверху.

На обратном склоне имелась естественная ложбина. Там можно было укрыть миномёты, часть резерва и раненых.

Немцы ушли недалеко.

Они вернутся.

С танками.

С артиллерией.

С точными координатами собственных окопов.

Я посмотрел на часы.

До рассвета оставалось менее четырёх часов.

— Товарищ капитан!

Подбежал начальник штаба батальона.

Он говорил быстро:

— Первая рота на месте, но потеряла командира второго взвода. Вторая вышла правее заданного. Третью вернули. Пулемётная рота подняла четыре станковых, ещё два на подходе. Миномёты внизу. ПТР…

— Сколько поднялось?

Назвал.

Цифра была меньше штатной.

— Исправных?

Он помедлил.

— Проверяют.

— Значит, не знаем. Что с патронами?

— У стрелков по боекомплекту. Пулемётные ленты ещё несут. Мин мало.

— Вода?

— У кого осталась.

— Санитарный пункт?

— Пока нет.

— Будет за обратным скатом. В ложбине. Боеприпасы распределить в трёх местах. Никаких общих куч.

Начальник штаба достал блокнот.

— Записываю.

— Не записывай. Повтори.

Он повторил.

— Две роты разворачиваем на переднем и боковых скатах. Третью — уступом назад. Один взвод третьей оставить в моём резерве. Пулемёты не собирать. Часть придать ротам, два держать в глубине. Один — на левом фланге для огня вдоль склона. До команды не стрелять.

— До какой?

— Пока немецкая пехота не войдёт в сектор.

— А если танки?

— По танкам у нас другие средства. Пулемёт должен отрезать людей.

Он снова повторил.

— Миномёты — за обратный склон. Подготовить огонь по балке, дороге и правой складке. Мины разнести. Наблюдателя — на гребень, основной пункт ниже.

— Связь?

— Командный пункт здесь не ставим. Немцы ударят по вершине первой. Основной — за гребнем. Передовой наблюдательный — в старой щели, но углубить и сделать второй выход.

— ПТР?

— Частично ротам. Основные группы по флангам. Одну оставить в резерве за скатом. Позиции выбирать там, где танки будут поворачивать. Не стрелять с вершины в лоб, если можно дождаться борта.

— Противотанковые гранаты?

— Собрать в группы. Бутылки отдельно. Назначить людей, которые умеют ими пользоваться.

— А остальные?

— Остальные не должны поджечь себя раньше танка.

Начальник штаба кивнул.

— Что с окопами?

— Все копают.

— Люди вымотаны.

— Утром будут мертвыми, если сейчас отдохнут.

Он ничего не ответил.

— Скажи ротным: сначала индивидуальные ячейки. Потом сектора огня. Потом соединять. Старые немецкие позиции использовать не все. Часть оставить пустыми.

— Зачем?

— Чтобы утром немецкая артиллерия честно уничтожила их ещё раз.

На этот раз он понял сразу.

— Ложные позиции.

— И никаких костров. Не курить на гребне. Землю с брустверов разбрасывать. Не делать ровных тёмных линий.

Начальник штаба закрыл блокнот.

— Выполним.

— До рассвета?

Он посмотрел на небо.

— Насколько успеем.

— Другого ответа и нет.

По высоте прошла команда:

— Лопатки! Окапываться!

Сначала люди не отреагировали.

Будто слово не дошло.

Потом зазвенел металл.

Одна лопатка.

Вторая.

Десятки.

Сотни коротких ударов о сухую землю.

Ночью мы отняли высоту у немцев.

Теперь предстояло отнять её у утра.

Земля оказалась хуже, чем выглядела.

Сверху — сухая пыль.

Под ней — плотный грунт, местами камень.

Малые пехотные лопатки входили на несколько сантиметров. Приходилось расшатывать комья, выламывать их руками, царапать пальцы.

Люди копали молча.

Некоторые ложились на минуту и засыпали, не успев закрыть глаза.

Сержанты поднимали их.

Никто не жаловался.

Жалобы тоже требовали сил.

Я переходил от позиции к позиции.

В первой роте бойцы заняли старую немецкую траншею.

Глубокую.

Удобную.

Слишком удобную.

— Половину людей вывести.

Командир роты посмотрел на меня с недоверием.

— Здесь готовая линия.

— Немцы копали её сами.

— Тем лучше.

— Они знают, где у неё каждый изгиб. Утром сюда лягут первые снаряды.

Я показал ниже по склону.

— Новые ячейки там. Старую траншею оставить наблюдателям и двум отделениям. После начала обстрела отойдут.

— Мы ослабим передний край.

— Передний край ослабнет сильнее, если его накроют целиком.

Он посмотрел на людей.

— Они только легли.

— Подними.

Командир роты передал приказ.

Один красноармеец недовольно выругался.

Я услышал.

— Что сказал?

Он встал.

Молодой.

Лицо в земле.

— Ничего, товарищ капитан.

— Сказал, что здесь уже выкопано.

Молчание.

— Ложись.

Он не понял.

— В окоп. Ложись.

Боец опустился.

Я лёг рядом.

Его спина скрылась полностью.

Моя тоже.

— Хорошо?

— Так точно.

Я выбрался и показал на открытую степь.

— Немецкий артиллерист тоже знает, что здесь хорошо. Поэтому утром будет стрелять сюда.

Указал ниже.

— Там плохо. Копать тяжело. Зато немцы ещё не знают, где именно ты ляжешь.

Боец посмотрел на новый участок.

— Понял.

— Тогда не ругайся. Копай.

— Есть.

Через десять минут он уже работал на новом месте.

На правом фланге пулемётчики оборудовали гнездо.

Бруствер получался высоким и ровным.

Виден будет издалека.

— Ниже.

Командир расчёта возразил:

— Щит закрывает.

— Щит закрывает от пули. От мины не закроет.

Я указал на вторую складку.

— Запасную позицию готовить там.

— Перетаскивать далеко.

— Поэтому готовить сейчас.

— После атаки?

— После того, как раскроетесь. Если успеете.

Расчёт переглянулся.

— Основной сектор — балка, — продолжил я. — Дополнительный — вдоль переднего края соседней роты. Самостоятельно огонь не открывать, пока пехота не войдёт между теми двумя кустами.

— А если раньше заметим?

— Пусть идёт.

— Ближе будет.

— Поэтому и попадёте.

У командира расчёта дёрнулась щека.

Он не любил подпускать близко.

Никто не любил.

— Понял.

— Когда откроете огонь, длинными не увлекаться. Ствол и вода не бесконечны. После атаки — на запасную позицию.

— А если пойдут снова?

— Пойдут.

Я перешёл к миномётчикам.

Они размещались в ложбине за обратным скатом.

Несколько стволов уже стояли на плитах. Расчёты вкапывали опоры и расчищали площадки.

Командир миномётной роты показал схему.

— Отсюда бьём по балке. Оттуда по дороге.

— Мины?

— Мало.

— Сколько залпов?

Назвал.

Не много.

Для семнадцати атак — совсем мало, хотя о семнадцати я ещё не знал.

— Разнести боекомплект. Не держать всё у одного ствола.

— Носить дольше.

— Если попадёт одна мина, носить будет нечего.

Он кивнул.

— Наблюдатель?

— Уже наверху.

— Второй нужен на правом фланге. Складку отсюда не видно.

— Провод не успеем.

— Посыльный. Потом провод.

— Пристрелка?

— Без необходимости не стрелять. Первые данные по карте и дальномеру. Корректировать, когда начнут подниматься.

— Можно дать несколько мин сейчас.

— И показать немцам позиции.

Командир миномётчиков вздохнул.

— Тогда ждём.

— Ждём. В первую очередь пехота за танками. По одиночным целям не расходовать.

За миномётами рыли укрытия.

Не землянки.

На них не было времени.

Глубокие щели для расчётов, ниши для мин, короткий ход к запасной площадке.

Подошёл начальник связи.

— Провод от полка почти подняли. Между ротами не хватает.

— Основной маршрут по обратному склону.

— Длиннее.

— Зато не весь под огнём.

— Второй?

— Через старую траншею. Будет рваться, но быстрее чинить.

— Людей мало.

— Связистов всегда мало.

Он хотел что-то сказать.

Не сказал.

— Не посылай одного человека два раза подряд по открытому участку, — добавил я.

— Почему?

— На второй раз он будет думать о первом.

Начальник связи посмотрел на меня.

Понял.

— Есть.

К трём часам ночи высота начала приобретать форму.

Не ту, которую видели снаружи.

Другую.

Боевой порядок.

Две роты впереди, но не в одной линии.

Третья уступом назад.

Взвод резерва за обратным скатом.

Миномёты в ложбине.

ПТР на танкоопасных направлениях и одна группа в глубине.

Пулемёты разнесены по секторам.

Командный пункт ниже вершины.

Передовой наблюдательный пункт у гребня.

Санитарный пункт в складке земли.

Три места для боеприпасов.

Два маршрута связи.

Ни один не был надёжным.

Но война редко предлагала надёжность.

Только несколько плохих вариантов, из которых командир выбирал тот, где погибнет меньше людей.

Перед рассветом я снова прошёл по позициям.

Бойцы углубляли ячейки.

У одного наружу оставались плечи.

— Достаточно? — спросил он.

Я лёг рядом.

Спина поднялась над землёй.

— Видишь?

— Так точно.

— Немец тоже увидит. Копай.

— Сил нет.

— Тогда копай медленнее.

Он посмотрел на меня.

— А отдыхать когда?

— После следующей атаки.

— А она когда?

На востоке светлело.

— Скоро.

Ночью земля была холодной.

К полудню она будет обжигать ладони.

Между этими двумя состояниями батальону предстояло несколько раз умереть и остаться на месте.

21 августа 1942 года, около 04:50

Рассвет пришёл серым.

Сначала высветил гребень.

Потом отдельные кусты.

Потом тела на склоне.

Наши и немецкие лежали вперемешку. Ночью форма различалась плохо. Утром всё стало простым.

Один раненый немец двигался.

Поднимал руку.

Не к нам.

Просто вверх.

Санитар хотел выйти.

Я остановил.

— Подождёшь.

— Он живой.

— Вижу.

— До него тридцать метров.

— И весь склон уже виден.

Санитар сжал ремень сумки.

— Он умрёт.

— Если сейчас пойдёшь, вас будет двое.

Немец перестал поднимать руку.

Я не знал, умер ли.

Санитар смотрел на него ещё минуту.

Потом отвернулся.

Солнце поднялось быстро.

Над степью появился лёгкий ветер. Он принёс запах сухой травы и пыли.

Тело Кузнецова знало этот август.

Бессонов — нет.

Жар ещё не начался, но уже ждал за горизонтом.

На передовом наблюдательном пункте лежали мы втроём: я, артиллерийский наблюдатель и связист.

Бинокль показывал балку.

Пусто.

Дорогу.

Пусто.

Низкий кустарник.

Потом в пыли мелькнуло движение.

— Есть.

Наблюдатель подвинул бинокль.

— Пехота.

— Сколько?

— Отделение. Может, взвод.

Они шли рассыпавшись.

Проверяли.

Не атаковали.

Искали огонь.

— Не стрелять, — передал я по телефону.

В первой роте кто-то не выдержал.

Одиночный выстрел.

Немец упал или залёг.

Остальные исчезли.

Через несколько минут по старой траншее на гребне ударили первые мины.

Одна.

Вторая.

Третья.

Земля поднялась столбами.

Осколки прошли над новыми позициями ниже.

Пустая траншея принимала удар.

Кто-то рядом усмехнулся.

— Поверили.

Я не ответил.

Немцы не обязаны были ошибаться долго.

Миномётный огонь сместился.

Следующая серия легла ближе к нашим ячейкам.

Один разрыв накрыл наблюдательный пост первой роты.

Телефон замолчал.

Связист посмотрел на меня.

— Провод.

— Чини.

Он пополз назад.

Почти сразу германская артиллерия начала работать по вершине.

Снаряды приходили с тяжёлым, нарастающим звуком.

Первый ударил за гребнем.

Второй — в старую пулемётную позицию.

Третий лёг там, где ночью хотели поставить «Максим».

Орудие уже находилось ниже.

Но двое бойцов остались в старом окопе за вещами.

Один выбрался.

Второй нет.

Правильное решение не спасало тех, кто возвращался туда, откуда их успели вывести.

Обстрел усилился.

Земля дрожала.

Окопы осыпались.

Люди прижимались к стенкам.

На позициях оставались наблюдатели.

Остальные сидели ниже.

Так и должно было быть.

Но знать это и ждать под огнём — разные вещи.

По телефону кричал командир второй роты:

— Немцы перед нами! Танки слышу!

— Не выходить до сигнала.

— Люди в укрытиях.

— Наблюдателей не терять.

Связь оборвалась.

Появился звук моторов.

Далёкий.

Низкий.

Не один.

Пыль поднялась над дорогой.

Наблюдатель прижал бинокль к глазам.

— Танки.

— Сколько?

Он начал считать.

Сбился.

— Двенадцать… больше… шестнадцать, кажется.

Другой человек увидел бы четырнадцать.

Третий — восемнадцать.

Пыль скрывала машины.

— Столько, сколько войдёт в твой сектор, — сказал я. — Остальные пока не твоя работа.

Танки появились на склоне.

Сначала башни.

Потом корпуса.

Пехота двигалась за ними и между ними.

Машины стреляли по вершине.

Снаряды били в старые позиции.

Один танк остановился и начал методично обрабатывать гребень из пушки и пулемёта.

Немецкая пехота продвигалась короткими перебежками.

Наши молчали.

Это молчание стоило людям больше, чем стрельба.

Страх требовал нажать на спуск.

Профессионализм требовал ждать.

Первая рота открыла огонь раньше назначенного рубежа.

Сначала одна винтовка.

Потом ручной пулемёт.

Немцы залегли.

Танки перенесли огонь на вспышки.

Одна ячейка исчезла в разрыве.

— Пулемётам не открывать! — передал я.

Телефонист повторял в трубку.

Пехота поднялась снова.

Танки приближались.

Пыль закрывала часть склона.

Слышно было, как гусеницы режут грунт.

— Миномёты, балка. Первая установка.

Командир миномётчиков подтвердил.

За обратным скатом хлопнули выстрелы.

Мины прошли над нами.

Первая легла коротко.

Вторая — между танками.

Третья накрыла пехотную группу, двигавшуюся за машиной.

Немцы залегли.

Миномёты перенесли огонь глубже.

Не по танкам.

По людям, которые должны были идти вместе с ними.

Картечницы молчали ещё несколько секунд.

Потом немецкая пехота вошла между двумя кустами.

С фланга ударил спрятанный «Максим».

Очередь прошла вдоль склона.

Не навстречу.

Сбоку.

Люди упали почти одновременно.

Оставшиеся прижались к земле.

Второй пулемёт открыл огонь с другой позиции.

Немецкие танки продолжали движение.

Пехота осталась.

— ПТР приготовиться.

Расчёты ждали.

Первый выстрел прозвучал справа.

Потом ещё два.

Тяжёлые удары отличались от винтовочных.

Один танк дёрнулся.

Не остановился.

Другой повернул башню.

Начал искать стрелка.

ПТР сменил позицию после нескольких выстрелов.

Не быстро.

Люди тащили длинное тяжёлое оружие по траншее, согнувшись.

Мина разорвалась в старой позиции, где они были минуту назад.

Танки достигли переднего края.

Земля перед ними казалась пустой.

Потом из ячеек полетели гранаты.

Не противотанковые.

Обычные.

По немецкой пехоте, пытавшейся догнать машины.

Стрелки били в упор.

Один танк прошёл над окопом.

Гусеница осыпала бойца землёй.

Он не выскочил.

Остался лежать.

Машина прошла дальше.

Другой красноармеец не выдержал.

Поднялся и побежал к обратному склону.

Танковый пулемёт поймал его через несколько шагов.

Танки чаще догоняли тех, кто бежал от них.

Земля не обещала спасти.

Но бегство почти всегда обещало обратное.

На правом фланге немецкая пехота добралась до траншеи.

Командир второй роты кричал в телефон:

— Вклинились! До взвода! Командир первого взвода убит!

— Резерв держать.

— Они уже в траншее!

— Держать фланги. Гранаты по ходу. Пулемёт из глубины на стык.

— Нужны люди!

— Даю отделение из резерва.

— Этого мало!

— Других пока не получишь.

Я передал приказ резервному взводу.

Одно отделение ушло вправо.

Остальные остались.

Начальник штаба посмотрел на меня.

— Если прорвутся?

— Тогда понадобится то, что мы не отдали сейчас.

Атака продолжалась меньше часа.

Казалась целым днём.

Танки дошли до обратного склона, но без пехоты не смогли закрепить успех. Одну машину развернуло поперёк после попаданий в ходовую часть. Другая остановилась у старой воронки и начала стрелять по предполагаемым позициям.

Пехота залегла под пулемётным и миномётным огнём.

Потом начала отходить.

Сначала отдельные люди.

Затем группы.

Танки прикрыли их огнём и тоже ушли вниз.

Не все.

Один остался неподвижным на склоне.

Экипаж внутри не показывался.

Я не знал, уничтожен ли он, повреждён или просто ждёт.

Для нас было достаточно одного:

он больше не поднимался.

— Огонь прекратить! — передал я. — Боеприпасы считать. Разведку не высылать.

По позициям прошёл новый приказ:

— Восстановить окопы! Пулемёты менять! Раненых назад!

Люди поднялись.

Не праздновали.

Не кричали.

Снова взяли лопатки.

После каждой атаки окопы становились глубже.

Не потому, что люди верили в следующую.

Потому что уже знали: она будет.

Вторая контратака началась через двадцать минут.

Пехота без танков.

Короткая.

По левому флангу.

Немцы пытались вернуть часть старой траншеи.

Их отбили винтовочным огнём и гранатами.

Третья пришла после миномётного налёта.

Два танка и пехотная группа по правой складке.

Место, которое плохо просматривалось с командного пункта.

Подготовленный миномётный рубеж задержал людей.

ПТР заставили передний танк повернуть.

Вторая машина закрылась дымом и отошла.

Четвёртая оказалась попыткой вытащить неподвижный танк и одновременно проверить наш передний край.

Пятая — ударом по стыку рот.

К шестой никто уже не спрашивал, будет ли следующая.

Солнце поднялось высоко.

Ночная прохлада исчезла.

Земля стала горячей.

Металл нагревался на ощупь.

Вода в манерках была тёплой и пахла алюминием.

Пыль висела над высотой, не успевая осесть между обстрелами.

Она покрывала лица, губы, затворы, пулемётные ленты.

В миномётных стволах приходилось следить, чтобы внутрь не попадала земля.

Люди жевали сухой хлеб вместе с пылью.

Некоторые не ели.

Не могли.

После шестой атаки ко мне подполз адъютант.

— Сколько было? — спросил он.

— Чего?

— Контратак.

— Не знаю.

— Шесть.

— Считай патроны.

— Для донесения нужно.

— Если доживём, напишешь.

Он раскрыл блокнот.

Руки дрожали.

Не от страха.

От усталости.

— Первая рота потеряла…

Я остановил.

— Не здесь. Что с её огнём?

— Два ручных пулемёта работают. Станковый меняет позицию. Патронов осталось…

Назвал.

— Вторая?

— Командир ранен, остаётся в строю. В первом взводе командует сержант.

— Третья?

— Пока лучше.

— Значит, с неё забрать ленты и половину гранат. Передать первой и второй.

— Там будут недовольны.

— Пусть будут живы и недовольны.

— Миномёты просят разрешить стрелять только по вашей команде.

— Правильно.

— Они сами предложили.

— Значит, уже поняли, сколько осталось.

Внизу снова заговорила немецкая артиллерия.

— Начинается, — сказал адъютант.

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Продолжается.

Снаряды легли по обратному склону.

Немцы нашли миномётные позиции.

Первый разрыв был коротким.

Второй ближе.

Третий ударил в площадку одного расчёта.

Ствол подбросило.

Двое погибли сразу.

Один остался жив, но не слышал.

Соседний расчёт хотел броситься к ним.

Командир миномётчиков остановил.

Перенёс уцелевшие стволы на запасные позиции.

Именно для этого их копали ночью.

Пока артиллерия уничтожала пустые площадки, миномёты уже стояли в другом месте.

Не все.

Один ствол пришлось оставить.

На войне хорошее решение редко спасало всё.

Оно спасало достаточно, чтобы продолжить.

Седьмая атака пошла на левый склон.

Восьмая — почти сразу на центр.

Девятая началась до того, как закончилась восьмая.

Танки двигались медленно, стреляя по подозрительным участкам.

Пехота использовала их как укрытие.

Наши миномёты дали несколько залпов по задним группам.

Пулемёты снова отделили людей от машин.

Один «Максим» слишком долго оставался на месте.

Командир расчёта хотел добить отходящую пехоту.

Дал ещё одну длинную очередь.

Потом вторую.

Немецкая мина упала прямо в гнездо.

Щит отлетел.

Оружие перевернулось.

Из расчёта поднялся один человек.

Он стоял, держась за окровавленную руку, и смотрел на пулемёт.

Я подошёл.

— Ранен?

— Пустяки.

Рука висела неправильно.

— В санитарный пункт.

— Пулемёт…

— Другой расчёт заберёт.

— Они не знают поправки.

— Скажешь.

— Я могу стрелять.

— Одной рукой?

Он посмотрел на руку.

Будто только сейчас увидел.

— Тогда ленты понесу.

— Ничего не понесёшь.

— Товарищ капитан…

— Ты уже сделал своё.

Он не хотел уходить.

Не потому, что любил бой.

За пулемётом лежали его люди.

Уйти означало признать, что расчёта больше нет.

Санитар увёл его.

Оружие вытащили ночью.

Щит был пробит.

Ствол исправен.

Вода вытекла.

Разбили несколько манерок, чтобы заполнить кожух.

Тёплая вода, предназначенная людям, ушла в пулемёт.

Никто не спорил.

Иногда оружию требовалась вода раньше человека.

К полудню высота перестала быть местом.

Стала состоянием.

Дым.

Пыль.

Жар.

Выстрелы.

Приказы.

Разорванный провод.

Окоп, который нужно углубить.

Раненый, которого пока нельзя вынести.

Патроны, которые не пришли.

Танк, появившийся там, где его не ждали.

Человек, который минуту назад отвечал, а теперь не отвечает.

Сколько раз немцы поднимались, я уже не знал.

Для штаба каждая атака имела начало и конец.

Для нас просто менялось направление, откуда приходила смерть.

После очередного обстрела перестала отвечать вторая рота.

Телефон молчал.

Посыльный не вернулся.

С правого фланга доносилась стрельба.

Близко.

Слишком близко.

Начальник штаба сказал:

— Немцы могли пройти по складке.

— Могли.

— Отдать оставшийся резерв?

— Пока нет.

— Связи нет.

— Поэтому сам посмотрю.

Он схватил меня за рукав.

— Вы командир батальона.

— Именно поэтому должен понять, куда отдавать резерв.

— Я пойду.

— Ты останешься здесь. Если связь вернётся, управляешь огнём. Если не вернусь — принимаешь батальон.

Он отпустил рукав.

— Возьмите людей.

— Одно отделение.

— Весь взвод.

— Весь взвод понадобится, когда узнаем, где противник.

Я взял автомат, гранаты и пошёл вправо с восемью бойцами.

Двигались по обратному склону.

Затем по неглубокому ходу, который успели вырыть ночью.

Он заканчивался у старой воронки.

Дальше приходилось перебегать.

Немецкий снайпер выстрелил.

Пуля ударила в землю перед первым бойцом.

— Назад.

Мы не побежали прежним маршрутом.

Обошли ниже.

Снайпер ждал повторения.

Не получил.

На участке второй роты траншея была разрушена.

Командир роты сидел у стенки.

Лицо серое.

Повязка на боку пропиталась кровью.

— Где немцы?

Он показал влево.

— Прошли по складке. Взяли две ячейки. Командир взвода убит. Люди отошли к пулемёту.

— Сколько?

— Не знаю. До роты говорят.

— Кто говорит?

— Те, кто отходил.

— Значит, не знают.

Я выглянул.

В нашей траншее двигались немецкие каски.

Не рота.

Два отделения или больше.

За ними могли идти остальные.

Пулемёт из глубины держал проход, не позволяя им разворачиваться.

Правильно.

Но если немцы подтянут гранаты и обойдут, расчёт погибнет.

— Командовать можешь?

Ротный кивнул.

— Тогда остаёшься. Собери людей слева. Огонь по траншее, не по гребню. Я зайду справа.

— Там открыто.

— Поэтому они не ждут.

Я разделил отделение.

Четверо остались с ротным.

Четверо пошли со мной.

Мы спустились ниже и двинулись по складке.

Здесь не было прямого огня, но падали мины.

Одна разорвалась впереди.

Осколок ударил бойца в горло.

Он схватился за рану.

Кровь пошла между пальцами.

Санитара не было.

Другой боец прижал пакет.

— Останься с ним.

— Вас будет трое.

— Значит, будем тише.

Мы поднялись к траншее сбоку.

Немецкие голоса были рядом.

Один сказал что-то коротко.

Другой засмеялся.

Нервно.

Они тоже не знали, что происходит.

Показал бойцам гранаты.

Один — вперёд.

Второй — за изгиб.

Сам остался с автоматом.

Взрывы легли почти одновременно.

Мы вошли.

Дым и пыль закрывали всё.

Я дал короткую очередь веером по ближнему сектору.

Не длинную.

В траншее длинная очередь быстро оставляла человека без патронов и понимания, куда он стреляет.

Первый немец лежал у стенки.

Второй стоял на коленях.

Попытался поднять автомат.

Боец рядом выстрелил.

За изгибом началась стрельба.

Немцы отвечали гранатами.

Одна упала между нами.

Деревянная рукоять ударилась о стенку.

Я схватил гранату и выбросил назад.

Она взорвалась за бруствером.

Осколки прошли сверху.

Мы продвинулись на несколько метров.

Немец выскочил из ячейки.

Ударил прикладом бойца.

Тот упал.

Я выстрелил.

Автомат не сработал.

Пыль.

Или перекос патрона.

Немец пошёл на меня со штыком.

Расстояния для перезаряжания не было.

Я отвёл ствол рукой.

Штык распорол рукав.

Ударил противника автоматом в лицо.

Он качнулся.

Но не упал.

Второй удар пришёлся в горло.

Немец схватил меня за ремни.

Мы вместе ударились о стенку траншеи.

Он был тяжелее.

Пытался прижать винтовку поперёк груди и задушить.

Я развернул корпус, пропустил ремень под его локтем и толкнул коленом в таз.

Он потерял равновесие.

Мы упали.

Немец достал нож.

Я перехватил кисть.

Лезвие остановилось у шеи.

Силы были почти равны.

Тогда боец, которого ударили прикладом, поднялся и ударил немца лопаткой по затылку.

Один раз.

Человек обмяк.

Боец смотрел на него, тяжело дыша.

— Жив?

— Я?

— Ты.

Он провёл рукой по лбу.

— Да.

— Тогда вперёд.

Мы дошли до захваченных ячеек.

Слева открыли огонь люди ротного.

Немцы оказались между двумя группами.

Часть ушла вниз по складке.

Мы не преследовали.

Пулемёт перенесли ближе.

Траншею восстановили.

Резерв так и остался за скатом.

Когда вернулся на командный пункт, начальник штаба спросил:

— Сколько их было?

— Достаточно, чтобы потерять две ячейки. Недостаточно, чтобы отдать им роту.

— Резерв не понадобился?

— Поэтому он ещё есть.

— Связь восстановили.

— Хорошо. Передай второй роте: не преследовать. Окопы углубить. Пулемёт сменить.

— Какая это атака?

— Не знаю.

Адъютант заглянул в блокнот.

— Одиннадцатая.

Я посмотрел на него.

— Ты уверен?

— С утра считаю.

— Тогда считай дальше. Только людям не говори.

— Почему?

— Они должны отбивать ту, которая идёт сейчас. Не все предыдущие сразу.

После двенадцатой атаки миномётные мины начали выдавать поштучно.

После тринадцатой в первой роте не осталось ни одного целого станкового пулемётного расчёта. Оружие работало, но за ним лежали люди из разных подразделений.

После четырнадцатой санитарный пункт перенесли глубже. Немцы нащупали старое место миномётным огнём.

После пятнадцатой резерв перестал быть взводом.

Осталось отделение.

Не полное.

Люди говорили тише.

Не потому, что берегли голос.

Громкий звук начинал казаться ненужным.

Руки действовали отдельно от головы.

Заряжали.

Стреляли.

Копали.

Перевязывали.

Переносили ленты.

Тело выполняло знакомые действия, пока сознание пыталось не уснуть.

Вода закончилась почти везде.

Один боец попросил разрешения спуститься к оставленным флягам.

— Где они?

— У подножия. Мы сбросили перед атакой.

— Не пойдёшь.

— Там недалеко.

— Немцы знают, что вода внизу.

— Я быстро.

— Быстро умрёшь.

Он облизал растрескавшиеся губы.

— Товарищ капитан…

Я отдал ему свою манерку.

Один глоток.

Он пил дольше.

Пришлось отнять.

— Остальным тоже.

Он передал соседу.

Манерка прошла по окопу.

Вернулась пустой.

Я не помнил, пил ли сам.

Солнце начало склоняться.

Жара не уходила.

Пыль стала гуще.

На зубах хрустел песок.

После очередного обстрела я увидел бойца, который продолжал копать.

Атака уже закончилась.

Он не замечал.

Лопатка входила в землю на два пальца.

Рука двигалась механически.

— Хватит.

Он не ответил.

— Боец.

Продолжал.

Я коснулся плеча.

Он резко развернулся, подняв лопатку как оружие.

Увидел меня.

Опустил.

— Немцы?

— Пока нет.

— А я…

Посмотрел на углублённую ячейку.

— Не могу остановиться.

— Тогда копай медленнее.

Он кивнул.

Снова начал.

Земля спасала не храброго.

Земля спасала того, кто успел в неё вгрызться.

Храбрость могла поднять человека в атаку.

Но от осколка спасали сантиметры грунта.

От танкового пулемёта — низкий бруствер.

От мины — изгиб траншеи.

От страха — задача, которую нужно выполнить следующей.

К вечеру окопы стали глубже, чем утром.

Не потому, что люди получили новые силы.

Потому что после каждого обстрела понимали, где земля оказалась недостаточно толстой.

Шестнадцатая контратака началась с танков.

Не по центру.

Правее.

Там, где после дневного боя осталось меньше ПТР.

Разведка передала запоздало.

Машины уже поднимались по склону.

За ними шла пехота.

Миномётчики дали последние подготовленные залпы по складке.

Немцы рассыпались.

Но танки продолжали.

На правом фланге замолчала противотанковая пушка.

Посыльный прибежал через несколько минут.

— Расчёт выбит!

— ПТР?

— Одна исправна. Первый номер убит. Второй ранен.

Я посмотрел на начальника штаба.

— Командный пункт принимаешь.

— Опять?

— На этот раз танки.

— Отправлю людей.

— Стрелять умеют?

Он не ответил.

— Поэтому иду.

— Вы ранены.

Я посмотрел на рукав.

Кровь из пореза давно засохла.

— Это не ранение.

— У вас кровь из уха.

Я коснулся.

Пальцы стали красными.

Контузия напомнила о себе.

— Пока слышу.

Взял двух бойцов, носивших патроны к ПТР.

Оружие лежало в разрушенной ячейке.

Рядом погибший первый номер.

Второй сидел, прижимая руку к животу.

— Товарищ капитан…

— Молчи.

Проверил затвор.

ПТРД.

Однозарядное.

Длинное.

Тяжёлое.

Тело Кузнецова знало порядок.

Память Бессонова добавила терпение.

Первый танк шёл прямо на нас.

Стрелять в лоб было почти бессмысленно.

Я ждал.

Машина остановилась.

Башня повернулась к другой позиции.

Пушка выстрелила.

Взрыв поднял землю.

Танк снова двинулся и начал обходить воронку.

Показал часть борта.

— Патрон.

Носитель вложил.

Я закрыл затвор.

Прижал приклад.

Выстрел ударил по плечу.

Пыль закрыла танк.

Когда рассеялась, машина продолжала движение.

— Патрон.

Второй выстрел пришёлся ниже.

Звук попадания потерялся в грохоте.

Танк дёрнулся.

Одна гусеница натянулась неровно.

Машина повернула.

— Ещё.

Третий выстрел.

Танк остановился поперёк склона.

Двигатель работал.

Башня начала искать нас.

— Пушку переносить!

Втроём потащили ПТР по траншее.

Через несколько секунд в старое место ударил танковый снаряд.

Осколки накрыли погибшего расчётчика.

Нам досталась земля.

Новая позиция находилась ниже.

Второй танк обходил остановившийся.

При повороте показал борт.

Выстрелил.

Промах или рикошет.

Ещё патрон.

Тяжёлый выстрел.

На борту появилась тёмная отметина.

Машина продолжала.

Третий патрон.

Танк остановился на секунду.

Из задней части пошёл дым.

Не пламя.

Дым.

Он начал отступать, пятясь вниз.

— Не стрелять, — сказал я.

Носитель уже держал патрон.

— Можно добить.

— Пусть уходит.

— Но…

— Он больше не идёт к нашим окопам.

Мне не требовалось уничтожить машину.

Требовалось сорвать её задачу.

Один танк стоял.

Второй уходил, оставляя дым.

Что с ними станет через час, меня не интересовало.

Сейчас они не шли вперёд.

Пехота позади залегла под пулемётным огнём.

Затем начала отходить.

Шестнадцатая атака распалась.

Я хотел подняться.

Ноги не сразу выпрямились.

Руки дрожали.

Плечо после ПТР почти не чувствовалось.

Носитель патронов улыбнулся.

— Отбили.

Я посмотрел вниз.

Немецкая пехота отходила.

Танки разворачивались.

— Пока.

Улыбка исчезла.

Он понял.

До семнадцатой оставалось меньше получаса.

За это время мы успели:

перенести ПТР;

вытащить раненого второго номера;

углубить две разрушенные ячейки;

передать остаток патронов на правый фланг;

восстановить провод;

потерять его снова;

переместить пулемёт;

доставить три ящика винтовочных патронов;

не доставить воду.

Адъютант пришёл с блокнотом.

На лице больше не осталось пыли.

Только серый слой, въевшийся в пот.

— Товарищ капитан.

— Что?

— Семнадцатая.

— Что семнадцатая?

— Контратака. За день.

Я посмотрел на склон.

Пыль снова поднималась.

— Не называй её последней.

— Почему?

— Патроны считай.

Он закрыл блокнот.

— Немцы идут по центру и справа. Танки впереди.

— Миномёты?

— Осталось по нескольку мин.

— Все по пехоте за танками. Потом стволы укрыть. Расчёты — в стрелковую цепь, если прорвутся.

— Резерв?

— Какой резерв?

Он понял.

Последнее отделение уже ушло на правый фланг.

Теперь в резерве оставались штабные, связисты, несколько миномётчиков и раненые, способные держать оружие.

Началась артиллерийская подготовка.

Не самая сильная за день.

Но люди воспринимали её иначе.

Утром каждый разрыв был угрозой.

Теперь звук приходил сквозь усталость.

Земля поднималась.

Осыпалась.

Кто-то кричал.

Крик прекращался.

Приказы передавали по цепочке, потому что провод снова не работал.

На позициях оставили наблюдателей.

Остальные сидели глубже.

Некоторые засыпали между разрывами.

Не образно.

Действительно засыпали на несколько секунд.

Тело выключалось, не спрашивая разрешения.

Снаряд ударил рядом с командным пунктом.

Меня бросило на стенку.

Мир снова стал белым.

Когда зрение вернулось, начальник штаба держал меня за плечо.

— Слышите?

Я видел, как он говорит.

Не слышал.

Потом звук вернулся одним ударом.

Все сразу.

Орудия.

Миномёты.

Пулемёты.

Крики.

— Слышу.

— Танки уже у первой роты!

Я поднялся.

— Передать: пехоту отсекать. Танки пропускать в глубину, если не остановят. Не бежать.

— Связи нет.

— Посыльные.

— Один уже не вернулся.

— Пошли другого по нижнему маршруту.

— Там обстрел.

— Везде обстрел.

Танки вошли на передний склон.

Пехота шла плотнее, чем раньше.

Немцы понимали, что батальон вымотан.

Правильно понимали.

Не знали только, что мы тоже это понимали.

Последние миномётные залпы легли за танками.

Один ствол замолчал.

Боеприпасы кончились.

Расчёт взял винтовки и пошёл к переднему краю.

На левом фланге ударил скрытый «Максим».

Тот самый, который весь день менял позиции и почти не участвовал в дальней стрельбе.

Теперь его сектор заполнила немецкая пехота.

Пулемёт бил вдоль склона.

Люди падали.

Оставшиеся прижимались к танкам.

Машины продолжали.

Одна прошла через первую линию.

Гусеницы смяли край траншеи.

Несколько бойцов остались под осыпавшейся землёй.

Танк шёл к обратному склону.

Пехота отстала.

Перед ним оставались штаб, санитарный пункт и миномёты без мин.

— Группа истребителей танков! — крикнул я.

Ответили трое.

Один нёс противотанковые гранаты.

Двое — бутылки.

Слишком мало.

Других не было.

Мы двинулись по траншее.

Танк стрелял из пулемёта.

Пули проходили над бруствером.

Одна ударила связиста в голову.

Он упал на провод.

Никто не остановился.

Машина двигалась медленно.

Между ячейками.

Искала людей.

Подойти к ней сверху было невозможно.

Я лёг в глубокую ячейку.

— Пропустить.

Боец с гранатами смотрел на меня.

— Через нас?

— Над нами.

— Раздавит.

— Если выскочишь — расстреляет.

Земля задрожала.

Танк приближался.

Грохот гусениц стал отдельным звуком, вытеснившим всё остальное.

Машина прошла над соседней ячейкой.

Край обвалился.

Боец внутри закричал.

Потом танк оказался рядом.

Так близко, что я видел грязь на траках.

Мы прижались к земле.

Машина прошла мимо.

Задняя часть открылась.

— Теперь!

Я выбрался.

Тело двигалось медленно.

Слишком медленно после целого дня.

Но танк тоже замедлился на склоне.

Подбежал к гусенице.

Противотанковая граната была тяжёлой.

Не предназначенной для красивого броска.

Я швырнул её низко, под ходовую часть.

Упал.

Взрыв ударил в землю.

Танк дёрнулся.

Гусеница не слетела полностью, но машина повернула и остановилась, наклонившись на склон.

Башня начала разворачиваться.

— Бутылки!

Первый боец бросил.

Бутылка разбилась о борт.

Огонь разлился по броне, но большая часть стекла и жидкости ушла вниз.

— Выше! На мотор!

Вторая бутылка попала на крышу моторного отделения.

Пламя растеклось по жалюзи.

Дым усилился.

Танк попытался двинуться.

Гусеница проскочила.

Машина осталась на месте.

Люк открылся.

Немецкий танкист высунулся.

Стрелок из окопа выстрелил.

Человек исчез.

Из второго люка пошёл дым.

Немецкая пехота пыталась добраться к танку.

Наш пулемёт держал её.

Не я остановил машину.

Её остановили граната, две бутылки, пулемёт, отделивший пехоту, и люди, каждый из которых сделал свою часть работы.

— Назад! — крикнул я.

Бойцы прыгнули в траншею.

Один не успел.

Танковый пулемёт с другой машины дал очередь.

Человек с пустой бутылкой упал.

Я схватил его за ремень.

Потянул.

Тело тяжёлое.

Мёртвое.

Оставил.

Живых нужно было вытаскивать раньше.

Немецкая пехота достигла переднего края.

Начался ближний бой.

Гранаты летели через бруствер.

Автоматы били короткими очередями.

Некоторые участки траншеи переходили из рук в руки.

Я вернулся к центру.

Там оставалось несколько десятков людей из разных подразделений.

Не рота.

Не взвод.

Те, кто ещё мог стрелять.

— Немцы справа! — крикнул кто-то.

— Они уже в траншее!

Показались каски.

Сначала одна.

Потом три.

Немцы вошли в разрушенный участок после танка.

Я бросил гранату.

Не ждал взрыва.

Поднял людей.

— За мной! По траншее!

Мы пошли навстречу.

Граната взорвалась.

Первый немец упал.

Второй стрелял из автомата от бедра.

Пули прошли над головой.

Я дал очередь.

Он развернулся и исчез за стенкой.

Следующий бросил гранату.

Она упала между нами.

Один красноармеец лёг на землю, закрыв голову.

Другой попытался отбросить.

Я ударил гранату сапогом.

Она ушла в боковую ячейку.

Взрывом нас осыпало землёй.

Немцы атаковали сразу после него.

В траншее стало тесно.

Стрелять можно было только вперёд.

Когда магазин опустел, я не успел сменить.

Немецкий солдат прыгнул сверху.

Мы столкнулись.

Он ударил ножом.

Я отвёл кисть, ударил локтем в лицо.

Человек отшатнулся.

Сзади давил другой.

Красноармеец рядом получил пулю в живот и сел, перегородив ход.

Пришлось переступить через него.

Немец снова пошёл на меня.

Я ударил автоматом снизу в подбородок.

Он упал на колени.

Добил прикладом.

Второй схватил меня за гимнастёрку.

Пытался столкнуть на раненого.

Я ударил ладонью по уху.

Потом коленом.

Он согнулся.

Сержант из первой роты проткнул его штыком сбоку.

Никакой красоты.

Никаких правильных стоек.

Люди скользили на земле, цеплялись за ремни, били всем, что оставалось в руках.

В ръкопашной не существовало красивых движений.

Существовало только место, в котором нужно было оказаться раньше другого человека.

Мы вернули изгиб.

Немцы отступили к разбитому танку.

Там попали под огонь пулемёта из глубины.

Кто-то крикнул:

— Бегут!

Несколько бойцов хотели подняться.

— Стоять!

Они остановились.

— Не преследовать! В окопы!

— Но они отходят!

— Следующие уже идут!

Это было почти правдой.

За первой группой двигалась другая.

Семнадцатая контратака не закончилась одним рывком.

Она приходила волнами.

Ещё танк поднялся к гребню.

ПТР молчали.

Патронов не было или расчёты погибли.

Машина стреляла по траншее.

Один снаряд ударил перед нами.

Земля поднялась стеной.

Меня бросило назад.

На этот раз боль пришла сразу.

Не в голову.

Ниже груди.

Осколок или камень.

Дышать стало трудно.

Я попробовал подняться.

Ноги работали.

Значит, ещё можно командовать.

— Пулемёт на правый фланг! — крикнул я.

Голос прозвучал чужим.

Слабым.

Никто не услышал.

Схватил посыльного.

— Передай: пулемёт из глубины вправо. Немцы выходят за танком.

Он побежал согнувшись.

Танк продолжал стрелять.

Пехота за ним поднялась.

Тогда с фланга заработал последний «Максим».

Очередь легла по людям.

Не по машине.

Пехота залегла.

Танк остался один.

Повернул башню к пулемёту.

Выстрелил.

Гнездо исчезло в разрыве.

Но задача была выполнена.

Немецкая пехота потеряла движение.

Наши стрелки поднялись из ячеек.

Огонь усилился.

Гранаты полетели вниз по склону.

Немцы не выдержали.

Начали отходить.

Танк дал несколько выстрелов, прикрывая их.

Потом тоже развернулся.

Семнадцатая атака стала распадаться.

Не сразу.

Сначала на правом фланге.

Потом в центре.

Слева ещё стреляли.

Затем редкие выстрелы остались только на склоне.

Высота не замолчала.

Просто перестала быть атакованной одновременно со всех сторон.

Я сел у стенки.

Рука нашла рану.

Пальцы вошли в тёплую кровь.

Плохо.

Начальник штаба подполз.

— Товарищ капитан!

— Не кричи.

— Санитара!

— Потом.

— Вы ранены.

— Доклад.

Он замер.

Потом заставил себя говорить:

— Первая рота держит. Вторая держит. Справа восстановили стык. Третья на месте. Немцы отходят.

— Пулемёты?

Назвал.

Мало.

— ПТР?

Ещё меньше.

— Миномёты?

— Мин нет. Стволы исправные остались.

— Связь с полком?

— Нет.

— Чинить.

Он посмотрел на кровь.

— Сначала санитар.

— Сначала связь.

— Товарищ капитан…

— Приказ.

Он передал связисту.

Потом опустился рядом.

— Семнадцать.

— Что?

— Семнадцать контратак.

Я посмотрел на гребень.

Там снова звенели лопатки.

Люди восстанавливали разрушенные ячейки.

Кто-то переносил пулемёт.

Кто-то собирал патроны из чужих подсумков.

Санитар полз к раненому.

Не ко мне.

Правильно.

Тот человек мог выжить.

Санитар наконец добрался до нас.

Разрезал гимнастёрку.

Снял пропитавшуюся кровью ткань и несколько секунд смотрел на рану.

Лицо у него не изменилось.

Это было хуже любого ответа.

— Осколок? — спросил я.

— Похоже.

— Вышел?

Санитар покачал головой.

— Нужно срочно вниз.

— Зачем?

Он поднял глаза.

— Там перевязочный пункт.

— Я знаю, что там.

— Товарищ капитан…

— Сколько времени?

Он отвернулся к сумке.

Начал доставать бинт.

— Не знаю.

— Знаешь.

Санитар затянул повязку.

Боль стала сильнее, но кровь снаружи почти остановилась.

Внутри ничего не остановилось.

Я чувствовал это по тому, как быстро слабели руки.

По холоду, который поднимался от живота к груди, хотя земля ещё сохраняла дневную жару.

По дыханию, становившемуся всё короче.

— Сколько? — повторил я.

— Может быть, час.

— До темноты?

Он не ответил.

Значит, нет.

Начальник штаба сидел рядом.

Смотрел на санитара, будто тот мог изменить решение одним другим словом.

— Командование батальоном принимаешь, — сказал я.

— Товарищ капитан…

— Повтори.

Он выпрямился.

— Командование батальоном принимаю.

— Первая рота?

— Держит передний склон.

— Вторая?

— Восстановила стык. Командир ранен, но пока управляет.

— Сменить, если начнёт терять сознание. Не ждать, пока перестанет отвечать.

— Есть.

— Третью не растаскивать всю. Хотя бы отделение оставить в резерве.

— Людей почти нет.

— Поэтому и оставить.

Он кивнул.

— Пулемёты после темноты перенести. Все позиции, с которых стреляли больше одного раза, считать раскрытыми.

— Есть.

— ПТР собрать на правом фланге и в центре. Исправные отделить от тех, которые только числятся исправными.

— Есть.

— Миномёты?

— Стволы есть. Мин нет.

— Расчёты не смешивать сразу со стрелковыми ротами. Отдохнут, получат боеприпасы — снова станут миномётчиками.

Начальник штаба повторял распоряжения.

Не записывал.

Правильно.

Блокнот можно потерять.

Приказ должен оставаться в человеке.

— Связь с полком?

— Восстанавливают.

— Два маршрута.

— Провод почти закончился.

— Тогда основной по обратному склону. Второй хотя бы до первой роты. Дальше посыльными.

— Есть.

Я попытался вспомнить, что ещё.

Вода.

Боеприпасы.

Раненые.

Смена наблюдателей.

Ночные дозоры.

Подходы к высоте.

Имена командиров.

Одно имя не пришло.

Потом второе.

Память Кузнецова начала уходить раньше жизни.

Это испугало сильнее раны.

— Людей пересчитать, — сказал я.

— Уже считают.

— Ещё раз.

Начальник штаба посмотрел на меня.

Понял.

Поднялся и передал приказ.

По траншеям снова пошли фамилии.

Командиры взводов, сержанты и просто те, кто остался старшим, вызывали людей по именам.

Голоса отвечали.

Один.

Второй.

Третий.

Иногда после долгой паузы.

Иногда вместо человека отвечал сосед:

— Убит.

— Ранен, унесли.

— Здесь. Контужен, но здесь.

Некоторые фамилии повторяли несколько раз.

Ответа не было.

Семнадцать контратак.

Утром это было бы числом.

Вечером число превратилось в пустые места между людьми.

В чужого бойца за рукоятками пулемёта.

В сержанта, принявшего взвод.

В миномётчика с винтовкой.

В связиста, погибшего на собственном проводе.

В раненого, который продолжал подавать патроны здоровой рукой.

Ко мне подполз адъютант.

Блокнот всё ещё был при нём.

— Потери подсчитать не можем, товарищ капитан.

— И не надо сейчас.

— Полк потребует донесение.

— Полк получит его ночью.

— Что писать о танках?

Я посмотрел на склон.

Одни машины стояли.

Другие дымили.

Какие-то уже исчезли за складками местности.

Возможно, ночью немцы вытащат половину.

Возможно, отремонтируют.

Возможно, утром они снова появятся перед высотой.

— Ничего не считай, пока не проверят, — сказал я. — Пиши только то, что видел сам.

— Несколько остановлено. Несколько повреждено.

— Этого достаточно.

— А контратаки?

— Семнадцать, если уверен.

Он посмотрел в блокнот.

— Уверен.

— Тогда пиши семнадцать.

Адъютант закрыл его.

— Никогда бы не поверил.

— Я тоже.

Он удивлённо посмотрел на меня.

Я не стал объяснять.

Утром несколько раз был уверен, что не доживу до полудня.

После полудня перестал верить, что увижу вечер.

Теперь солнце опускалось за степь, а тело Кузнецова всё ещё требовало следующего приказа.

Не понимало, что для него приказы закончились.

Санитар снова проверил повязку.

Пульс.

Посмотрел на начальника штаба.

Тот отвёл взгляд.

— Отнесём вас вниз, — сказал санитар.

— Нет.

— Здесь снова начнут стрелять.

— Начнут.

— Тогда почему…

— Батальон должен видеть командный пункт.

— Батальон уже передан.

— Передан. Но ещё не привык.

Они оставили меня у стенки траншеи.

Подложили под спину скатку шинели.

Дышать полусидя было немного легче.

Над гребнем поднималась пыль.

Ветер медленно уносил её к востоку.

Лопатки продолжали звенеть.

Тихо.

Неровно.

Удары раздавались в разных местах, но постепенно складывались в один общий звук.

Кто-то углублял разрушенную ячейку.

Кто-то соединял два окопа.

Кто-то отбрасывал землю от пулемётного гнезда.

После семнадцати контратак люди продолжали копать.

Земля спасала не храброго.

Земля спасала того, кто успел в неё вгрызться.

Храбрых на высоте хватало.

Многие из них лежали на склоне.

До вечера дожили те, кому хватило времени, сил и упрямства выкопать ещё несколько ладоней земли.

Начальник штаба вернулся.

— Связь с полком восстановили.

— Хорошо.

— Передали: высота удержана.

— Хорошо.

— Спрашивают о вас.

— Что ответил?

Он помолчал.

— Что вы тяжело ранены.

— Правильно.

— Может быть, всё-таки вниз?

Я покачал головой.

Даже это движение отняло силы.

— Высоту держать, — сказал я.

Начальник штаба сжал челюсть.

— Удержим.

Я посмотрел на людей.

Они и без меня продолжали копать.

Слова действительно оказались лишними.

Ветер прошёл по сухой траве.

На несколько секунд донёс запах нагретой земли, пороха и машинного масла.

Потом звук лопаток начал удаляться.

Хотя люди работали совсем рядом.

Сначала перестала болеть рана.

Потом исчез холод.

Траншея потемнела по краям.

Начальник штаба что-то сказал, но я уже не разобрал слов.

Последним остался короткий металлический удар.

Лопатка снова вошла в землю.

Я успел подумать, что этого будет достаточно ещё на несколько сантиметров.

Потом сердце Александра Александровича Кузнецова остановилось.

Высота 180,9 осталась за батальоном.