16–26 сентября 1942 года
Сталинград, центральная часть города
7-я стрелковая рота, 42-й гвардейский стрелковый полк, 13-я гвардейская стрелковая дивизия
62-я армия, Юго-Восточный фронт
Гвардии лейтенант Иван Иванович Наумов
Командир роты
Утро началось не со света.
Сначала за стеной заработал немецкий пулемёт.
Короткая очередь прошла по второму этажу, выбила остатки штукатурки и ушла куда-то к Волге. Потом по крыше застучали осколки. Один пробил уцелевший лист железа и несколько раз звякнул о кирпичи, прежде чем остановиться.
Только после этого в разбитом окне стало немного светлее.
Первый день в Сталинграде ещё не закончился.
Просто календарь уже называл его следующим.
Я сидел на полу у стены, положив автомат на колени.
Спать не удалось.
Каждый раз, когда сознание начинало проваливаться, тело Наумова возвращало меня толчком: то близким разрывом, то треском перекрытия, то шагами в соседней комнате.
Голова болела ровно.
Не сильно.
Хуже.
К сильной боли можно было подготовиться. Ровная становилась частью мира и забирала внимание незаметно.
Перед глазами иногда двоилось. Особенно если я быстро поворачивался к звуку. Тогда вместо одного дверного проёма появлялись два, и приходилось несколько секунд решать, какой из них настоящий.
Для боя это было неудобно.
Для жизни — пока терпимо.
В комнате спали четверо.
Один лежал на дверной створке, снятой с петель.
Второй — на мешках с песком.
Третий сидел под стеной, прижимая к груди винтовку. Голова опустилась на приклад, но пальцы оставались на ремне.
Четвёртый не спал.
Смотрел в окно через узкую щель между кирпичами.
— Движение? — спросил я.
Он повернулся.
— Нет, товарищ лейтенант.
— Тогда не смотри всё время из одного места.
— Я не высовываюсь.
— Для пули хватит той части головы, которую ты считаешь невысунутой.
Он отполз на полметра.
Соседнее окно было заложено кирпичом почти полностью. Оставили только щель для наблюдения.
Картечницу поставили глубже в комнате, за двумя дверными проёмами. От улицы её не было видно. Разчёт мог стрелять вдоль двора, не показывая ствол непосредственно в окне.
Пулемётчики подготовили вторую позицию в соседней комнате.
Переход между ними проходил через пролом, который ночью пробили в перегородке.
Дверь существовала всего в трёх метрах.
Но дверь была местом, которого ждал противник.
Поэтому мы сделали себе другую.
На стене висел кусок обоев.
Голубые цветы.
Под ними кирпич был выбит до соседней комнаты. Края пролома осыпались каждый раз, когда через него проходил человек.
Гражданская жизнь не исчезла из дома полностью.
Она оставалась обоями, кастрюлей, детской фотографией на полу, половиной шкафа и часами без стрелок.
Мы просто добавили к ней пулемёт, гранаты и запасной выход.
Павлов поднялся из подвала.
— Гражданских вывели.
— Всех?
— Последнюю группу передали у дома ближе к берегу. Там дальше повели другие.
— Потери?
— Один боец ранен осколком. Может идти.
— Немцы мешали?
— Стреляли по двору. Не попали.
— Значит, мешали плохо.
Павлов усмехнулся.
Он выглядел старше, чем вчера утром на барже.
Не на год.
На одну ночь.
В Сталинграде этого хватало.
— Что с подвалом?
— Второй выход расчистили. Проход узкий, но пролезть можно. Поставили пост.
— Вода?
— Две фляги и ведро.
— Ведро убрать из одного места. Разлить по посуде.
— Там почти нечего разливать.
— Тогда найдите во что.
— Есть старый чайник.
— Подойдёт.
Он не ушёл.
— Что ещё?
— Сверху слышно немцев.
— В соседнем доме?
— Нет.
Павлов показал на потолок.
— Здесь.
Я поднял голову.
Над нами находился второй этаж Г-образной части здания. Ночью группа Павлова овладела первым этажом и частью лестницы. Мы считали, что оставшиеся немцы ушли через задний двор.
Слово «считали» снова начинало становиться опасным.
— Когда услышали?
— Минут десять назад. Сначала шаги. Потом что-то потащили.
— Сколько?
— Не определить.
— Пост на лестнице?
— Стоит.
— Чердак проверили?
— Туда не подняться. Перекрытие обрушилось.
— Значит, подняться можно с другой стороны.
Он кивнул.
Я подошёл к стене и приложил ладонь.
Кирпич был тёплым.
За ним ничего.
Поднял руку к потолку.
Сверху пришёл слабый удар.
Потом второй.
Не шаги.
Кто-то передвигал тяжёлый предмет.
Пулемёт или ящик.
— Бойко где?
— На первом этаже. Проверяет западное крыло.
— Приведи.
Павлов ушёл.
Через минуту сверху заговорили по-немецки.
Спокойно.
Совсем близко.
Один голос.
Второй.
Кто-то засмеялся.
Боец у окна поднял автомат.
— Не стреляй.
— Они над нами.
— Поэтому в потолок не стреляй. Не знаешь, где наши в соседних комнатах.
— А если гранату бросят?
— Тогда увернёшься быстрее, чем от собственной пули.
Голос сверху стал громче:
— Рус!
Никто не ответил.
— Рус! Сдавайся!
Боец посмотрел на меня.
Я продолжал слушать.
Немец повторил:
— Рус, сдавайся! Волга близко! Скоро буль-буль!
В соседней комнате кто-то тихо выругался.
Я ответил по-русски:
— Берлин дальше.
Сверху замолчали.
Потом тот же голос спросил:
— Что?
— Берлин дальше Волги.
Немцы засмеялись.
— Тебе до Берлина не дойти, рус!
— Мне — дойти. Тебе — здесь остаться.
Смех прекратился не сразу.
Один из немцев что-то сказал остальным. Слов я не разобрал, но интонация была понятна.
Не верят.
И правильно.
В сентябре сорок второго Берлин находился дальше, чем позволяла любая разумная надежда.
Но для меня это не было надеждой.
Я знал, что русский солдат войдёт в Берлин.
Не знал только, в чьём теле увижу это сам.
Бойко вошёл в комнату.
Слух у него ещё не восстановился полностью. Он наклонял голову здоровым ухом к говорящему.
— Немцы на втором этаже?
— Похоже.
— Ночью ушли не все.
— Или вернулись через соседнее крыло.
— Сколько?
— Пока не знаем.
Я показал схему здания, нарисованную углём на обломке двери.
Г-образный дом состоял из двух частей. Одну мы держали полностью. Во второй первый этаж и подвал были наши, а верх мог соединяться с соседним зданием через разрушенную стену.
— Немцы могут спуститься по западной лестнице, — сказал Бойко.
— Поэтому её держит отделение.
— Если ударят одновременно через двор?
— Значит, хотят, чтобы мы смотрели на лестницу.
Куке появился в проломе.
Левая рука была перевязана после вчерашнего боя, но автомат он держал правой.
— Снаружи тихо.
— Слишком тихо?
— Да.
Я снова посмотрел на схему.
Самый сильный огонь обычно заставлял смотреть на себя.
Настоящая опасность часто приходила оттуда, где противник временно молчал.
— Куке, берёшь шестерых. Через подвал в заднюю часть. Проверить проход во двор и стену соседнего дома. Не выходить наружу без команды.
— Есть.
— Бойко держит лестницу. Павлов — пулемёты и улицу.
— А вы?
— Между ними.
Командир роты должен был находиться не там, где стреляют громче всего.
Там, откуда можно было направить людей в две стороны и не потерять ни одной.
Сверху снова раздался голос:
— Рус! Вода есть?
Кто-то из бойцов ответил раньше меня:
— Есть. А у тебя курево есть?
Немцы засмеялись.
— Есть сигареты!
— Тогда меняем!
Я повернулся к говорившему.
Красноармеец лет двадцати, с длинным лицом и выбитым передним зубом. Фамилию память Наумова не подала.
— Ты решил открыть торговое представительство?
Он смутился.
— Они сами спросили.
— Они могут вместо сигарет спустить гранату.
— Могут.
— Тогда почему стоишь под дырой?
Он отступил.
В потолке между балками имелся пролом размером с человеческую голову. Видимо, раньше там проходила печная труба или вентиляция.
Сверху появился тонкий телефонный провод.
На нём медленно опускалось плоское металлическое канче.
Бойцы потянулись к нему.
— Отойти от отверстия!
Люди разошлись.
— Один подходит. Остальные держат потолок.
Боец без зуба осторожно подцепил канче штыком и подтянул к себе.
Внутри лежали сигареты.
Немецкие.
Мятые, но сухие.
— Курево настоящее, — сказал он.
— Сначала проверь дно.
Канче оказалось пустым, кроме сигарет.
Никакой гранаты.
Никакого взрывателя.
Только табак.
Кто-то сразу взял сигарету.
— Не зажигать у отверстия.
— Понял.
— Чайник.
Из подвала принесли старый эмалированный чайник. Носик был отбит, крышки не было.
— Сколько воды там?
— Полведра осталось.
— Немцам не полведра.
Боец посмотрел на меня.
— А сколько?
— Котелок.
— Жалко.
— Курить тоже вредно.
Он вздохнул.
Наполнили немецкое канче водой.
Подвесили обратно.
Провод натянулся.
Канче медленно поднялось.
Наверху его приняли.
Несколько секунд ничего не происходило.
Потом немец крикнул:
— Спасибо, Иван!
Боец без зуба ответил:
— Не подавись, Фриц!
Сверху снова засмеялись.
Один из немцев спросил:
— Пять минут не стреляем?
Я посмотрел на часы.
— Три.
— Почему три?
— Потому что через четыре мы пойдём наверх.
Короткая тишина.
Потом нервный смех.
Смеялись и сверху, и снизу.
Не от веселья.
Людям требовалось доказательство, что они ещё способны на звук, не связанный с криком и выстрелом.
На три минуты война вспомнила, что её ведут люди.
Наши курили немецкие сигареты.
Немцы пили русскую воду.
Между нами было перекрытие толщиной меньше человеческого роста.
Я мог представить человека наверху.
Грязного.
Уставшего.
С пересохшим горлом.
Возможно, он сидел у стены точно так же, как я.
Через несколько минут один из нас должен был убить другого.
Никакого противоречия они в этом не видели.
Я тоже.
Человеческий жест не отменял задачу.
Он только напоминал, что противник — человек, а не мишень на полигоне.
От этого стрелять становилось не легче.
Просто честнее.
Три минуты закончились.
Боец затушил сигарету о кирпич.
— Хорошая, — сказал он. — Жалко.
— Потом докуришь.
— Если останется.
— Ты или сигарета?
Он задумался.
— Оба.
Я проверил барабан автомата.
— Гранаты приготовить. Сектора помните?
Люди кивнули.
— Всё. Работаем.
Подниматься по главной лестнице не стали.
Немцы ждали именно там.
Они уже бросили вниз две гранаты и несколько раз дали очереди по ступеням. На площадке лежал убитый боец. Вытащить его не удавалось.
Через внутреннюю стену пробили пролом в соседнюю комнату.
За ней находилась часть дома, где перекрытие между этажами обрушилось. Из груды кирпича и балок образовался наклонный подъём.
Не лестница.
Но человек мог проползти.
Немцы знали об этом проходе.
По крайней мере должны были знать.
Значит, кто-то держал его сверху.
Первым отправили не человека.
Куке привязал каску к ремню и медленно поднял над краем.
Выстрел.
Пуля пробила металл.
Стрелок находился справа, за остатком стены.
— Один, — прошептал Бойко.
— Один стрелял. Сколько смотрят — не знаем.
Подъём был слишком узким для группы.
Наверх могли выйти только по одному.
Плохое место для атаки.
Поэтому сначала создали другое.
В соседнем помещении сапёры начали расширять трещину в потолке. Работали ломом и лопатками. Каждый удар маскировали внешним обстрелом.
Когда немецкий миномёт бил по улице, мы выбивали кирпичи.
Когда наступала тишина, замирали.
Сверху тоже слушали.
Иногда по потолку проходила автоматная очередь. Пули выбивали серую пыль, но не пробивали толстое перекрытие полностью.
Через двадцать минут отверстие стало достаточно большим.
Немцы не могли держать одновременно лестницу, наклонный проход и новый пролом.
Вопрос был только в том, какой из них они считали настоящим.
Бойко должен был создать движение у лестницы.
Куке — у наклонного прохода.
Я повёл третью группу через отверстие.
Ротному командиру не следовало первым входить в каждую комнату.
Но здесь требовалось согласовать три действия почти одновременно. Связь голосом не работала. Выстрелы глушили команды.
Оставаться внизу означало видеть только дым из отверстий.
Я передал управление участком Павлову.
— Если немцы полезут со двора, не жди меня.
— А если не вернётесь?
— Тогда тем более не жди.
Он кивнул.
Два бойца подняли меня к пролому.
Сверху пахло дымом и табаком.
Немецкие сигареты.
Куке начал стрелять у наклонного прохода.
Почти одновременно Бойко бросил гранату на лестницу.
Немцы ответили.
Мы полезли.
Первым — боец с автоматом.
Вторым — я.
Третьим — гранатчик.
Первый успел подняться до груди.
Выстрел ударил его в голову.
Он обмяк и закрыл отверстие телом.
Снизу толкали.
Сверху стреляли.
Я схватил его за ремень и потянул вниз.
Тело застряло.
Ещё очередь.
Пули ударили в кирпич рядом с рукой.
Пришлось отпустить автомат и работать обеими руками.
Вытащили.
На войне погибший человек продолжал занимать место, весить и мешать движению. Смерть не делала его легче.
Гранатчик подал РГД.
Я поднял руку через пролом, не высовывая голову, и бросил в направлении выстрелов.
Граната ударилась о что-то металлическое.
Откатилась.
Взрыв.
Сразу полез.
Сверху было почти темно.
Окна заложены мебелью и кирпичом. Свет входил через щели.
Немец лежал за перевёрнутым столом.
Жив.
Пытался поднять автомат.
Я дал короткую очередь.
Второй стрелок находился за дверью справа.
Он выстрелил.
Пуля прошла над плечом.
Я упал на бок.
Ответил по дверному проёму.
Не попал.
Но заставил его отойти.
Гранатчик выбрался следом и занял левый сектор.
Третий боец остался у пролома, прикрывая тыл.
Из коридора пришёл крик.
Немцы поняли, что мы наверху.
Бойко усилил огонь на лестнице.
Куке пошёл через наклонный проход.
Мы оказались в одной квартире с трёх сторон.
Это было опасно не только для немцев.
— Свои справа! — крикнул я.
Ответа не услышал.
Повторил.
Из-за стены донеслось:
— Куке!
Значит, он уже близко.
В коридор бросили немецкую гранату.
Она взорвалась между нашими направлениями.
Стена удержала осколки.
Я вошёл в следующую комнату.
Кровать стояла на боку.
За ней — немецкий солдат.
Он не стрелял.
Держал гранату без чеки.
Увидел меня.
Поднял руку.
Расстояние было слишком маленьким.
Я выстрелил в грудь.
Он упал, но гранату не выпустил.
Рука зажалась под телом.
Взрыв должен был произойти через секунды.
Я отступил к стене и крикнул:
— Граната!
Боец позади прижался к косяку.
Взрыв поднял кровать.
Осколки прошли по потолку и стенам.
Тело немца приняло часть.
В ушах стало пусто.
Только звон.
Я увидел Куке в противоположной двери.
Он что-то кричал.
Не слышал.
Показал рукой: коридор.
Он понял.
Мы пошли навстречу лестнице.
Немцы начали отходить в западную часть здания.
Один бросил дымовую гранату.
Коридор заполнился белым дымом.
Видимость исчезла.
Стрелять по движению было нельзя. Наши заходили с разных сторон.
Я прижал ладонь к стене и пошёл вдоль неё.
Дверь.
Проём.
Угол.
На полу лежала винтовка.
Рядом человек.
Форму не разобрать.
Он застонал по-русски.
Наш.
Ранен в живот.
— Лежи.
— Немец там…
Показал дальше.
Я услышал дыхание.
Не своё.
Слева.
Резко повернулся.
Слишком резко.
Коридор раздвоился.
Немец появился между двумя дверями. Один силуэт настоящий, другой создан контузией.
Выстрелил в середину.
Промахнулся.
Немец бросился на меня с сапёрной лопаткой.
Удар прошёл сверху.
Я закрылся автоматом.
Лезвие ударило в деревянный приклад и застряло.
Немец потянул.
Я отпустил оружие, шагнул вперёд и ударил его локтем в лицо.
Он отшатнулся.
Не упал.
Размахнулся снова.
Я вошёл ближе, перехватил предплечье и прижал его к стене.
Он ударил головой.
Попал в скулу.
Перед глазами вспыхнуло.
Немец вырвался.
Куке появился из дыма.
Стрелять не мог — мы были слишком близко.
Ударил противника прикладом в колено.
Немец согнулся.
Я вырвал лопатку и ударил рукоятью в висок.
Он упал.
Не проверял, жив ли.
Поднял автомат.
— Дальше!
Раненого вытащили вниз.
Немцы отступили к дальнему крылу.
Там была разрушена лестница, но существовал переход в соседний дом через дыру в стене.
Они ушли.
Преследовать не стали.
Достаточно было вернуть этаж.
Бежать за ними в незнакомое здание означало войти в подготовленный огонь.
Отбить комнату было задачей.
Преследовать отступающих через чужой двор — желанием.
Командир не имел права путать одно с другим.
Мы укрепили проход.
Поставили пулемёт.
Разнесли гранаты.
Проверили комнаты.
Чердак.
Подвал.
Крышу.
Вторые выходы.
На этот раз проверили всё.
Боец без переднего зуба нашёл в углу недокуренную немецкую сигарету.
Поднял.
— Моя, наверное.
— Почему твоя?
— Они наши выкурили. Значит, эта по обмену.
Он сунул её за ухо.
На полу стояло пустое немецкое канче.
Вода выпита.
Человек, который пил её, лежал у перехода в соседний дом.
Я не знал, он ли говорил со мной через потолок.
Возможно.
Возможно, тот ушёл.
Война не обязана была сообщать, кого именно ты убил.
Первый день дом выдержал.
К вечеру немцы начали его пристреливать.
Сначала миномётами.
Мины ложились во двор, на крышу, за домом.
Потом подключилось орудие.
Снаряды били по верхнему этажу.
Не быстро.
Методично.
Первое попадание выбило угол комнаты, где утром стоял пулемёт.
Мы уже перенесли его.
Второе разрушило часть западной лестницы.
Третье пробило наружную стену и разорвалось внутри.
Двое погибли.
Четверо были ранены.
Дом не рухнул.
Только стал меньше.
Ночью принесли воду и боеприпасы.
Путь от Волги проходил через дворы, подвалы и проломы. Носильщики не выходили на улицы, если существовала любая другая возможность.
Вода приходила в вёдрах, чайниках, бутылках и флягах.
Часть проливалась.
Часть выпивали раненые.
Часть уходила в кожухи пулемётов.
Людям оставалось то, что не успевали забрать оружие и кровь.
Провод работал несколько минут.
Потом обрывался.
Связисты шли чинить.
Один возвращался.
Другой нет.
К утру второго дня мы знали дом не по комнатам, а по тому, откуда можно стрелять, где лежат раненые и какая стена ещё держит перекрытие.
Спальня стала пулемётной.
Кухня — перевязочной.
Подвал — резервом.
Кладовая — ходом сообщения.
Входная дверь перестала быть входом.
Её заложили кирпичом.
Входили через пролом в стене.
Днём немцы снова атаковали.
На этот раз не через лестницу.
Они давили огнём с дома напротив. Пулемёт бил по нашим окнам. Автоматы стреляли по верхнему этажу. Миномёты накрывали двор.
Слишком много шума спереди.
Значит, входить собирались сзади.
Я отправил Куке в подвал.
Он обнаружил немецкую группу у прохода, через который ночью выводили гражданских.
Шесть или семь человек.
Шли вдоль стены, прижимаясь к кирпичу.
Наш пулемёт молчал до последнего.
Разчёт стоял в полуподвале и держал узкий сектор двора. За два дня ни разу не стрелял.
Пулемётчик уже решил, что о нём забыли.
Не забыли.
Каждое оружие имело своё время.
Когда немцы вошли в сектор, «Максим» дал короткую очередь.
Люди упали.
Оставшиеся бросились к пролому.
Там их встретил Куке.
Граната.
Выстрелы.
Двое всё же проникли в подвал.
Один добрался до лестницы.
Мы остановили их у санитарного места.
Рядом лежали раненые.
Стрелять длинными очередями было нельзя.
Я встретил первого у двери.
Он бросил гранату внутрь.
Санитар схватил её и попытался выбросить.
Не успевал.
Я ударил гранату сапогом обратно в коридор.
Взрыв произошёл за стеной.
Осколок ранил немца, который её бросил.
Второй прошёл через дым.
Стрелял из автомата.
Пули ударили в потолок и стену.
Я дал очередь снизу вверх.
Он упал в дверном проёме.
Первый ещё двигался.
Пытался достать гранату.
Санитар, у которого руки были в крови раненого, ударил его табуретом.
Один раз.
Потом второй.
Человек перестал двигаться.
Санитар смотрел на табурет.
— Я его убил?
— Возможно.
— Я санитар.
— Сейчас ты был человеком у двери.
Он вытер руки о фартук.
Вернулся к раненому.
Война не уважала разделение обязанностей, когда противник входил в помещение.
Атаку отбили.
Дом остался нашим.
Но немцы поняли, что пехотой его быстро не взять.
К вечеру снова заговорила артиллерия.
На третий день дом начал умирать.
Сначала рухнула часть крыши.
Деревянные балки проломили потолок верхнего этажа. Комната, где мы ещё утром держали наблюдателя, исчезла под кирпичом.
Наблюдателя успели вывести.
Телефонный аппарат перенесли вниз.
Пулемёт — в соседнее крыло.
Боеприпасы — в подвал.
Раненых начали отправлять по двое.
Не всех сразу.
Двор простреливался.
Каждая группа ждала миномётного разрыва, проходила до следующего укрытия и исчезала в проломе.
Дом трещал.
Не образно.
Кирпичи издавали звук под нагрузкой. Перекрытия скрипели. Где-то внутри стен осыпалась штукатурка.
Двери больше не закрывались.
Пол наклонялся.
После очередного попадания из наружной стены выпал целый участок. Комната открылась в сторону улицы.
Кровать, стол и пулемётная лента оказались видны снаружи.
Разчёт ушёл за секунды до немецкой очереди.
Пули прошили мебель.
— Дом не выдержит, — сказал Бойко.
— Дом и не обязан.
— Приказ удерживать.
— Удерживаем позицию. Не мебель.
— Если уйдём в подвал, верх займут немцы.
— Если останемся, верх займут немцы вместе с нашими телами.
Я приказал:
верхние этажи оставить после наступления темноты;
на втором сохранить только наблюдателей и прикрывающую группу;
пулемёты перенести в полуподвал и соседнее здание;
пробить ещё один выход;
подготовить разрушение прохода, по которому немцы смогут спуститься;
раненых вывести первыми;
боеприпасы не оставлять в одной комнате.
Некоторые бойцы восприняли это как отход.
— Мы сдаём дом? — спросил один.
— Нет.
— Тогда почему спускаемся?
— Потому что дом перестаёт быть укрытием.
— Немцы подумают, что выбили нас.
— Пусть войдут и проверят.
Он посмотрел на пролом в полу.
Понял.
Германская артиллерия продолжала.
Снаряд ударил в угол здания.
Внешняя стена наклонилась.
Несколько секунд стояла.
Потом упала во двор.
Пыль закрыла всё.
На другом конце дома кто-то кричал.
Я пошёл туда.
Бойко схватил меня за рукав.
— Там сейчас рухнет.
— Там люди.
— Пошлю отделение.
— Они не знают, кого искать.
Мы прошли через пролом, потом по коридору, которого уже почти не было.
Два бойца оказались под балкой.
Один жив.
Второй не отвечал.
Третий пытался поднять перекрытие руками.
— Остановись.
— Там мой номер!
— Балку руками не возьмёшь.
Нашли лом.
Подложили кирпич.
Приподняли край.
Живого вытащили.
Нога сломана.
Второй был мёртв.
Боец хотел вернуться за пулемётной коробкой.
— Оставь.
— Там ленты.
— Оставь.
— У нас мало.
— Людей меньше.
Он продолжал смотреть на завал.
— Приказ.
Пошёл за нами.
Через минуту потолок рухнул окончательно.
Коробка осталась под ним.
Правильные решения не возвращали потери.
Они только не позволяли одной потере стать тремя.
К вечеру немцы снова крикнули через двор:
— Рус! Сдавайся! Дом капут!
Дом действительно умирал.
По стенам шли трещины.
Крыша горела.
Часть верхнего этажа уже лежала внутри первого.
Люди — ещё нет.
Я подошёл к пролому.
— Русские не сдаются.
— Тогда все умрёте!
— Возможно.
— Дом будет немецкий!
— Попробуй войти.
Немец ответил очередью.
Пули ударили в кирпич.
Я отошёл.
Бессмысленно погибать под рухвающим перекрытием не собирался.
«Русские не сдаются» не означало, что все должны остаться стоять в одной комнате, пока дом не похоронит их.
Это означало другое.
Разрушите верхний этаж — будем стрелять из первого.
Возьмёте первый — уйдём в подвал.
Захватите лестницу — вернёмся через соседнюю стену.
Сломаете дом — превратим его обломки в окоп.
Противник мог уничтожить место.
Не сопротивление.
Ночью последние люди покинули верхний этаж.
Немцы не вошли сразу.
Ждали ловушек.
Правильно делали.
Мы оставили гранаты на растяжках там, где это было возможно, и подготовили огонь по спуску.
Утром германская группа появилась среди руин.
Сначала два человека.
Потом ещё трое.
Они решили, что дом пуст.
Пулемёт из полуподвала открыл огонь по двору.
Второй ударил из соседнего здания.
Немцы залегли.
Попытались спуститься.
Мы бросили гранаты вверх по разрушенной лестнице.
Атака закончилась быстро.
Дом они уничтожили.
Позицию — нет.
Разбитые стены только сделали наш окоп глубже.
Двое появились ночью.
Первый пост заметил движение у разрушенного двора.
— Стой! Кто идёт?
Ответа не было.
Автоматчики приготовились стрелять.
Из темноты донеслось:
— Свои.
— Пароль!
Назвали старый.
Не тот.
— Стоять! Оружие на землю!
Люди подчинились.
Проползли вперёд по одному.
Оба в советской форме.
Один без пилотки.
Второй с грязной повязкой на голове.
Измождённые.
Лица чёрные от копоти.
Проверили документы.
Назвали часть.
Командира.
Маршрут.
Приметы здания, которого с нашей позиции не было видно.
Тело Наумова узнало одно название.
Комендантская рота.
— Почему вышли к нам?
— Наша рота в окружении.
— Где?
Они показали на карте.
— В здании комендантского управления. Немцы вокруг. Патроны кончаются. Раненых много.
— Сколько людей осталось?
— Не знаем точно. Когда уходили, были.
— Когда ушли?
— Позавчера.
— Два дня добирались?
— Днём лежали. Ночью шли.
— Вас преследовали?
— Нет.
— Уверены?
Они переглянулись.
— Не видели.
Не то же самое.
Я приказал усилить посты и проверить маршрут.
Один из бойцов попросил воды.
Дали по несколько глотков.
Он хотел ещё.
— Потом.
— Товарищ лейтенант…
— Выпьешь сразу — вырвет.
— Пусть.
— Вода не для земли.
Он подчинился.
Связались с батальоном.
Провод работал с перебоями. Половину разговора приходилось повторять.
Доложил.
Получил разрешение направить группу.
Подходящих людей было мало.
Свободных — ещё меньше.
Вызвал Павлова.
Он пришёл из подвала, где спал сидя несколько минут.
— Есть задача.
— Какая?
Показал карту.
— Здесь окружена комендантская рота. Нужно пройти, установить положение, помочь выйти или передать боеприпасы.
Он посмотрел на маршрут.
— Улицы?
— Не использовать.
Один из прибывших бойцов сказал:
— Мы шли через дворы. Через проломы в домах.
— Поведёте обратно?
— Поведём.
— Сколько людей? — спросил Павлов.
— Двенадцать. Два проводника.
— Много для разведки.
— Для помощи роте — мало.
— Вы пойдёте?
Вопрос прозвучал без вызова.
Он действительно хотел знать.
Я посмотрел на карту.
Для Бессонова задача была понятной.
Малая группа.
Ночь.
Проникновение через разрушенную городскую застройку.
Окружённое подразделение.
Разведка маршрута.
Я знал, как повести такую группу.
И предпочёл бы пойти сам.
Но Наумов командовал ротой.
Г-образный дом был разрушен.
Позиции требовалось перестраивать.
Немцы могли атаковать в любой момент.
Ротный командир не имел права выбирать себе самую понятную задачу.
— Нет.
Павлов поднял глаза.
— Почему?
— Потому что ты поведёшь четырнадцать человек. Я должен удержать остальных.
— Понял.
— Не обиделся?
— На что?
— Что отправляю тебя туда, куда сам не иду.
Он пожал плечами.
— Вы и так ходили с нами.
Хороший ответ.
Без лести.
Без красивых слов.
Я начал ставить задачу:
— Выход после наступления полной темноты. Первый маршрут — через подвалы и проломы. На улицы не выходить, если нет другой возможности. Дистанция между людьми в проходах. На открытых участках — по одному.
— Порядок движения?
— Проводник. Ты. Передовая группа. Основные люди. Второй проводник ближе к середине, не рядом с первым. Если потеряете одного, останется другой.
— Боеприпасы?
— Каждый берёт дополнительный диск или патроны. Часть передадите окружённым. Гранаты — без излишка. Не тащить столько, чтобы на третьем дворе люди начали бросать.
— Вода?
— По полной фляге.
Один из проводников покачал головой.
— Не хватит.
— Больше нести тяжело.
— Там воды нет.
— Тогда будете выбирать между тяжестью сейчас и жаждой потом.
Павлов сказал:
— Возьмём ещё две фляги на группу.
— Хорошо. Но распределить. Не у одного человека.
— Если рота уже вышла?
— Проверить здание. Не входить без разведки. Установить, кто его держит. Собрать сведения и возвращаться.
— Если немцы?
— Не превращать задачу в штурм. Вы не рота.
— Если наши ранены и не могут выйти?
— Оценишь на месте. Выведешь тех, кого сможете. Остальным передашь боеприпасы и доложишь маршрут.
— Срок?
— Первая ночь на движение. Если не вернётесь на следующую, будем ждать до третьей.
— А потом?
— Потом всё равно будем ждать.
Он усмехнулся.
— Сигнал при возвращении?
Назвал пароль и отзыв.
— Немцы могут услышать.
— Поэтому меняем после вашего выхода. Вам передадут новый через проводников.
— Если они погибнут?
— Тогда подходите без оружия в руках и говорите громко. Наши могут выстрелить.
— Утешили.
— Я не обещаю удобных условий.
Людей отобрали.
Не самых храбрых.
Храбрость не помогала запоминать маршрут.
Нужны были:
спокойные;
умеющие двигаться тихо;
не стреляющие по каждому звуку;
способные не потеряться после гибели командира;
достаточно сильные, чтобы нести раненого;
достаточно дисциплинированные, чтобы оставить его, если иначе погибнет вся группа.
Я осмотрел их.
Молодые.
Грязные.
Уставшие.
Большинство уже воевали в городе два или три дня.
Время здесь измерялось не календарём.
Домами.
Проломами.
Потерянными товарищами.
Перед выходом Павлов проверил людей.
Оружие.
Фляги.
Гранаты.
Маршрут.
Я сказал:
— Умереть успеем. Сначала сделайте работу.
Один из бойцов улыбнулся.
Павлов не улыбнулся.
— Сделаем.
Группа ушла через подвал.
Один за другим исчезли в проломе.
Последним прошёл второй проводник.
После него осталась только тёмная дыра в стене.
Я знал, куда они направились.
Не знал, увижу ли кого-нибудь снова.
Ждать на войне означало продолжать делать всё остальное.
Немцы не прекращали огонь, потому что от нас ушла группа.
Мы перестраивали оборону.
Разрушенный дом больше нельзя было держать как единое здание. Его разделили на три отдельных узла:
подвал и часть первого этажа;
соседний дом через пролом;
полуподвальное помещение во дворе.
Каждый имел:
командира;
сектор огня;
запас гранат;
маршрут отхода;
связь с соседями;
сигнал, если немцы войдут внутрь.
Карта здания перестала совпадать с реальностью.
Пришлось рисовать новую.
Не стены.
Проходы.
Там, где раньше была комната, теперь лежал завал.
Там, где была глухая стена, появился путь.
Двери заложены.
Окна стали бойницами.
Лестница — препятствием.
Разрушенный дом не переставал быть позицией.
Он просто требовал другой карты.
Ночью Павлов не вернулся.
Утром тоже.
Я принимал доклады.
Проверял посты.
Распределял воду.
Слушал обстрел.
Каждый раз, когда со стороны немецких позиций появлялось движение, думал о группе.
Не они.
Приполз связист.
Не они.
Привели пленного.
Не они.
Вернулись два носильщика с пустыми вёдрами.
Не они.
На второй день немцы атаковали руины.
Вероятно, решили, что после разрушения дома наш гарнизон ослаблен.
Сначала ударили миномёты.
Потом пехота вошла через пролом, который раньше вёл к парадной лестнице.
Мы его оставили открытым нарочно.
За ним находился пустой коридор.
Немцы продвинулись внутрь.
Первое отделение прошло.
Второе начало входить.
Тогда пулемёт из соседнего подвала открыл огонь по проходу.
Гранаты полетели сверху через отверстие в перекрытии.
Немцы оказались в помещении без выхода.
Часть отступила.
Трое пошли глубже.
Они нашли другой пролом и спустились в подвал.
Там начался бой в темноте.
Электричества не было.
Фонарь включали на секунду.
Свет показывал не только противника.
Он показывал тебя.
Первый немец выстрелил по вспышке.
Убил бойца с фонарём.
Дальше свет не использовали.
Слушали.
Шаг.
Дыхание.
Шорох ткани.
Звук затвора.
Куке бросил кирпич в левую часть подвала.
Немцы выстрелили туда.
Мы ответили по вспышкам справа.
Один закричал.
Второй бросил гранату.
Она взорвалась за несущей стеной.
Осколки прошли через проём.
Бойца рядом со мной ранило в лицо.
Он упал.
Я потянул его назад.
— Оставьте! — сказал он. — Стреляйте!
— Стрелять есть кому.
— Немцы…
— Немцы подождут полсекунды.
Вытащил его за стену.
Санитар принял.
Вернулся.
Бой в подвале продолжался.
Куке двигался по правой стене.
Я — по левой.
Между нами находились немцы.
Опасность встретиться огнём была больше, чем опасность от противника.
— Куке! — крикнул я.
— Здесь!
— Не стрелять к центру после моего выстрела!
— Понял!
Поднял кирпич и бросил в дальний угол.
Немец повернулся на звук.
Выстрелил.
Я дал очередь по вспышке.
Куке вошёл с другой стороны.
Последний противник попытался подняться по разрушенной лестнице.
Его остановили наверху.
Атаку отбили.
Пленных не было.
В ближнем бою помещения редко оставляли время для сдачи.
Я не сожалел.
Но и не радовался.
В подвале лежал боец, которого я вытащил.
Живой.
Санитар перевязывал лицо.
— Видит?
— Одним глазом.
— Второй?
— Не знаю.
Раненый услышал.
— Главное, стрелять смогу.
— Сначала научись снова сидеть.
Он попытался улыбнуться.
Не получилось.
Немцы отошли.
Мы восстановили проход.
Перенесли пулемёт.
Собрали патроны.
Проверили гранаты.
Ждать продолжили.
На третью ночь пост сообщил о движении.
— Люди со стороны немцев.
Мы приготовились.
Пулемёт держал двор.
Стрелки — пролом.
— Стой! Кто идёт?
Ответ пришёл не сразу.
— Свои.
Голос хриплый.
— Пароль!
Назвали старый.
Тот, с которым группа уходила.
— Оружие на землю! По одному!
Первым выполз Павлов.
Я узнал его только по голосу.
Лицо серое от пыли.
Губы потрескались.
Гимнастёрка разорвана на плече.
Автомат он положил перед собой и поднял руки.
За ним появились остальные.
Не все.
Двух проводников не было.
Ещё нескольких тоже.
Один человек шёл, опираясь на товарища.
Другого несли.
Посты проверили каждого.
Только потом разрешили войти.
Люди сразу потянулись к воде.
— По глотку! — приказал я. — Не давать фляги в руки!
Один боец попытался вырвать кружку.
Куке удержал.
— Тихо.
— Три дня не пил!
— Поэтому и не дам сразу.
— Дай!
Павлов ударил его по руке.
Не сильно.
Достаточно.
— Приказ слышал.
Боец опустился на пол.
Воду выдавали небольшими порциями.
Кто-то плакал.
Не от страха.
От того, что вода была рядом и её не позволяли пить.
Раненых передали санитарам.
Остальные легли у стен.
Не сели.
Именно легли.
Тела перестали держать их сразу после того, как исчезла необходимость идти.
Павлов остался стоять.
Качался.
— Сначала вода, — сказал я.
— Доклад.
— Сначала вода.
Он выпил два глотка.
Подождал.
Ещё один.
— Теперь доклад.
Развернули карту.
Павлов сел на ящик.
Говорил коротко.
Без подробностей, пока я не спрашивал.
— Вышли по маршруту проводников. Через дворы. Через проломы. На улицы почти не выходили.
— Первый проводник?
— Погиб в первую ночь. Пулемётная очередь через двор.
— Второй?
— Повёл дальше.
— Дошли до района?
— Не сразу. Днём спрятались в маленьком кирпичном доме.
— Немцы обнаружили?
Павлов кивнул.
— В доме была раненая женщина. К ней пришла другая. За водой или едой. Мы не задержали.
— Она вас видела?
— Видела.
— Донесла?
— Не знаю. После её ухода немцы начали бить по дому.
— Артиллерия?
— Миномёты и орудие. Дом разрушили. Ушли в соседний подвал.
— Потери?
Назвал.
— Второй проводник?
— Убит осколком там.
— Маршрут дальше?
— Не знали. Нашли старика. Местный. Показал направление через дворы.
— Имя?
— Не спросили.
— Хорошо.
Павлов посмотрел на меня.
— Почему хорошо?
— Потому что не задержались ради анкеты.
Он продолжил:
— К комендантскому управлению вышли на третью ночь. Здание уже у немцев.
— Наблюдали?
— Да.
— Наши признаки?
— Тела. Следы боя. Похоже, часть роты прорвалась. Немцы выносили раненых.
— Сколько противника?
— Внутри не меньше взвода. Может больше. Пулемёт на втором этаже. Посты во дворе.
— Входили?
— Нет.
Правильное решение.
— Почему?
Павлов посмотрел спокойно.
— Нас было мало. Задача — найти своих, а не отбить управление у немцев.
Он учился быстро.
— Обратный маршрут?
— Другой. Через подвалы. Один двор пришлось пройти боем.
— Потери там?
Назвал.
— Немцев?
— Не считал.
Адъютант, записывавший доклад, поднял голову.
— Для донесения нужно.
Павлов посмотрел на него.
— Для донесения напишите, что пройти незамеченными не удалось.
Адъютант хотел возразить.
Я остановил.
— Пиши подтверждённое.
— Есть.
— Что ещё видели?
Павлов указал на карту:
— Здесь немецкий пост ночью. Здесь танк во дворе. Возможно неисправный, но башня работает. Здесь миномёты. Слышали не меньше двух стволов.
— Точно здесь?
— Звук шёл из-за дома. Может быть дальше.
Нанесли знак с вопросом.
— Этот двор?
— Простреливается с верхнего этажа. Мы прошли через подвал справа.
— Проход есть?
— Есть. Узкий. Один человек.
— Здесь?
— Стена рухнула. Можно пройти в соседний дом, не выходя на улицу.
Адъютант записывал.
Карта начала обрастать пометками:
«проход через подвал»;
«двор простреливается»;
«пост ночью»;
«танк, башня работает»;
«местные знают путь»;
«стена разрушена»;
«возможен обход».
Бумага снова отставала от города.
Но теперь хотя бы знала, где ошибается.
— Рота в управлении не осталась, — сказал Павлов. — Либо вышли, либо…
Не закончил.
— Узнаем позже.
— Задача не выполнена.
— Выполнена частично.
— Людей не вывели.
— Потому что их там не было.
Он сжал губы.
Командиры малых групп часто считали задачей только результат, который представляли перед выходом.
Война меняла условия без согласования.
— Ты установил положение. Проверил объект. Принёс сведения. Вернул часть группы. Это и есть работа.
— Не всех вернул.
— Всех не возвращает никто.
Павлов опустил глаза.
— Отдыхать.
— Могу остаться на посту.
— Не можешь.
— Могу.
— Тогда встань.
Он попробовал подняться.
Ноги не удержали.
Снова сел.
— Вот и договорились.
Комбат дал группе сутки отдыха.
Сутки в Сталинграде означали, что людям разрешили не выходить на задания.
Артиллерия разрешения не получала.
Павлов лёг в подвале, подложив под голову пустой вещевой мешок.
Заснул раньше, чем поправил автомат рядом.
Человек мог трое суток ползти, драться, голодать и выполнять приказ.
Но стоило сказать, что теперь можно спать, — тело падало раньше, чем находило место для головы.
Я смотрел на него и понимал, что самому такого приказа никто не даст.
Командир роты продолжал:
принимать донесения;
распределять людей;
проверять посты;
восстанавливать связь;
ждать следующую атаку.
Усталость не исчезала.
Она только переходила из тела Кузнецова в тело Наумова, из высоты — в подвал, из лопатки — в кирпич.
Сменялась форма.
Работа оставалась.
Через несколько дней город изменился ещё раз.
Не внешне.
Внешне он продолжал разрушаться.
Изменился наш способ видеть его.
Сначала мы замечали улицы и дома.
Потом — проломы, подвалы, лестницы, огневые секторы.
Теперь отдельные здания начинали складываться в систему.
Один дом держал площадь.
Другой прикрывал его фланг.
Третий обеспечивал путь к Волге.
Четвёртый позволял наблюдать немецкие позиции.
Потеря каждого меняла весь участок.
Дом у площади я заметил не первым.
На него указал наблюдатель.
Четыре этажа.
Прямоугольный.
Окна смотрели на площадь и подступы к Волге.
Перед зданием находилось открытое пространство.
Пройти незамеченным было трудно.
Из дома можно было контролировать несколько направлений.
Если немцы займут его прочно, они получат наблюдение и огонь почти до наших коммуникаций.
Если займём мы — дом станет опорным пунктом, поддерживающим соседние позиции.
Он казался пустым.
В Сталинграде это ничего не означало.
Пустой дом мог быть ловушкой.
Занятый — крепостью.
Правильно выбранный — целым участком фронта.
Я наблюдал почти час.
Ни одного явного движения.
Один раз в верхнем окне мелькнула тень.
Мог быть человек.
Мог быть дым.
На площади лежали обломки телеги и перевёрнутый трамвайный столб.
Открытое пространство — около двухсот метров.
Днём пройти почти невозможно.
Ночью — тоже трудно, если немцы держат окна.
Нужна была разведка.
Не штурм.
Пока не штурм.
— Позови Павлова, — сказал я.
Адъютант посмотрел в сторону подвала.
— Он только вернулся.
— Уже несколько дней прошло.
— Для него, может, нет.
— Для немцев прошло столько же.
Павлов вошёл через несколько минут.
Стал ещё худее.
Но автомат держал без дрожи.
Посмотрел в указанном направлении.
— Дом?
— Дом.
— Занят?
— Узнаешь.
— Сколько людей?
— Сначала разведка.
Он продолжал смотреть.
— Тогда троих хватит.
Я положил ладонь на карту.
На бумаге между нами и домом лежала площадь.
В действительности там находились:
простреливаемая земля;
воронки;
мёртвые;
немецкие наблюдатели;
наши посты;
тени от разрушенных стен;
две сотни метров, которые ночью могли оказаться длиннее Волги.
— Выберешь сам, — сказал я.
Павлов кивнул.
— Когда?
За стеной заговорил немецкий пулемёт.
Город снова напомнил, что разговор окончен.
— Сегодня ночью.
Павлов проверил магазин.
— Значит, работаем.