21 ноября 1943 года, около 14:20

Атолл Тарава, остров Бетио, острова Гилберта

Береговая партия 2-го батальона, 8-й полк морской пехоты, 2-я дивизия морской пехоты США

Первый лейтенант Александр Бонниман-младший

Заместитель командира береговой партии

Я открыл глаза под гусеницей мёртвой машины.

Несколько секунд был уверен, что она лежит на мне.

Потом попытался вдохнуть.

Воздух вошёл.

Мало.

Но вошёл.

Между бронёй и грудью оставалось несколько дюймов. Этого хватало, чтобы жить. Для удобства места уже не осталось.

Во рту был песок.

Сухой.

Горячий.

Он скрипел между зубами и прилипал к крови на губах.

Я попытался повернуть голову.

Мир ушёл в сторону.

Желудок сжался.

Перед глазами поплыли серые пятна.

Звук вернулся не сразу.

Сначала появился тонкий звон.

Потом низкий гул, словно над головой работал двигатель, которого не было.

Следом пришли отдельные удары.

Выстрел.

Взрыв.

Крик.

Ещё один взрыв.

Каждый сначала ощущался внутри черепа и только потом становился слышен.

— Лейтенант!

Кто-то полз рядом.

— Лейтенант Бонниман!

Бонниман.

Имя ничего не объяснило.

Но тело отозвалось.

Правая часть лица была мокрой. Пальцы нашли рассечённую кожу над ухом. Каска лежала в песке возле головы. По её боку шла глубокая вмятина.

В памяти вспыхнуло коротко и без порядка.

Люди у разбитой амфибии.

Ящики с патронами.

Посыльный, открывающий рот.

Шелест сверху.

Японская миномётная мина.

Белая вспышка.

Ударная волна.

Броня, летящая навстречу.

Потом ничего.

Не темнота.

Не сон.

Просто оборванная линия.

Александр Бонниман-младший не вернулся.

Тело осталось.

Тридцать три года.

Сильные руки.

Тяжёлые плечи.

Старый шрам на левом колене.

Боль в пояснице после долгих переходов.

Футбольное поле.

Университет.

Уголь.

Медный рудник.

Жена.

Три дочери.

Гуадалканал.

Японцы в лесу.

Погоны, полученные не за выслугу, а после боя.

Чужая жизнь открывалась не рассказом.

Отдельными комнатами, в которых на несколько секунд зажигали свет.

Первый лейтенант Александр Бонниман-младший.

Заместитель командира береговой партии второго батальона Восьмого полка морской пехоты.

Высадился на Бетио вчера.

Провёл людей по открытому пирсу.

Собрал береговую группу, которая перестала быть береговой сразу после того, как берег начал стрелять.

Нашёл огнемёты.

Собрал взрывчатку.

Превратил грузчиков, водителей, пионеров и инженеров в штурмовую группу.

Сегодня пытался проделать проход в японской обороне.

В сорока ярдах от своей линии находилось большое укрытие.

Сорок ярдов.

На строевом плацу человек проходил их, не меняя дыхания.

На Бетио за это расстояние уже заплатили жизнями.

— Лейтенант!

Рука просунулась под машину.

Я схватил её.

Меня вытащили за плечевые ремни.

Боль под правыми рёбрами стала острой.

На секунду потемнело в глазах.

Я оказался в неглубокой воронке.

Надо мной склонились сержант и капрал-инженер.

Имена пришли.

Сразу ушли.

Не удержались.

Плохой признак.

— Сколько лежал?

Сержант взглянул на часы.

— Меньше минуты.

— Кто ещё попал?

Он показал.

В нескольких ярдах от разбитой машины лежали трое.

Один двигался.

Двое нет.

На песке темнели свежие следы взрыва.

Осколки ещё не успели остыть.

— Санитар?

— У пирса.

— Раненого под машину. Перевязать здесь. Потом вынести.

— А двое погибших?

— Оставить.

Капрал посмотрел на тела.

— Они лежат возле прохода.

— Живого унесём первым.

— Но…

— Мёртвые подождут. И не собирайтесь вокруг них. Миномёт уже пристрелял место.

Над воронкой прошла очередь.

Пули ударили в борт амфибии.

Тонкий металл загремел.

Сержант пригнулся.

— Вот поэтому, — сказал я. — Двое к раненому. Остальные в укрытие.

Люди двинулись.

Без споров.

Не потому, что приказ был приятным.

Потому что был понятным.

Я проверил себя.

Имя.

Бонниман.

Место.

Бетио.

Дата.

Двадцать первое ноября тысяча девятьсот сорок третьего года.

Задача.

Боеприпасы вперёд.

Раненые назад.

Инженеры и заряды — к передовой линии.

Люди.

Четырнадцать рядом.

Ещё группа за разбитой машиной.

Ответы приходили правильно.

Значит, мозг пока продолжал службу.

Капрал принёс каску.

Я надел её.

Металл коснулся рассечённой кожи.

В голове снова вспыхнул белый свет.

Пришлось снять, поправить внутренний ремень и надеть осторожнее.

— Вам нужен врач, сэр.

— Мне нужна обстановка.

— Вы были без сознания.

— Теперь уже нет.

— Это ещё не значит, что…

— Обстановка.

Голос прозвучал ровно.

Не громче, чем требовалось.

Капрал замолчал.

Сержант доложил:

— Мина накрыла головную группу. Двое убиты, один ранен. Проход возле машины остановился. Носилки и боеприпасы столкнулись у пирса. Люди обходят по воде. От склада работает пулемёт.

— Наш?

— Японский.

— Откуда?

— Не можем определить. Старый склад или позиция возле берега.

— Инженеры?

— Девять человек рядом. Два огнемёта. Пять зарядов. Остальные ящики у пирса.

— Вода?

— Почти нет.

— Связь?

— Посыльные.

— Подразделения впереди?

Сержант помедлил.

— Все.

— Это не ответ.

— Тогда не знаю.

Честный ответ.

На Бетио он был полезнее карты.

Я поднялся на колено.

Остров качнулся.

Подождал.

Горизонт вернулся.

Выглянул из воронки.

Отлив продолжался.

Вода не уходила одной линией.

Она медленно оставляла коралловые выступы, ямы, борта разбитых машин и то, что ещё недавно скрывала хотя бы частично.

Риф открывался слоями.

Сначала показались белые гребни коралла.

Потом гусеницы амфибий.

Потом колёса, ящики, винтовки и каски.

Потом люди.

Они лежали между островом и морем так, будто десант всё ещё двигался к берегу, только каждый остановился на своём шаге.

Одни почти дошли.

Другие остались возле машин.

Третьи лежали далеко на рифе, там, где вчера вода доходила до груди.

Некоторые спасательные жилеты всё ещё удерживали тела над мелководьем. Волна приподнимала их и снова опускала на коралл.

Равномерно.

Без спешки.

Море не знало, что здесь идёт бой.

В нём не было ни жалости, ни жестокости.

Только прилив и отлив.

Люди придают природе намерения, потому что трудно согласиться с её равнодушием.

Слева догорала амфибия.

Пламя уже не поднималось высоко. Внутри тлели сиденья, ремни и деревянные ящики. Металл потрескивал, остывая.

Рядом застыла другая машина.

Она всё ещё смотрела носом на берег.

Гусеницы целы.

Борт пробит.

Верхний люк открыт.

На броне лежала рука человека, которому больше не требовалось выбираться.

Между машинами двигались живые.

Одни несли носилки к пирсу.

Другие — ящики в противоположную сторону.

Оба потока встречались в самом узком месте.

Люди останавливались.

Кричали.

Прижимались к броне.

Снова двигались.

Раненый на носилках поднял голову.

— Не останавливайтесь!

Навстречу шли трое с тяжёлым ящиком.

Один сорвался с кораллового выступа.

Ящик упал в воду.

Крышка треснула.

Коробки с патронами посыпались между ног.

Люди нагнулись собирать.

Японский пулемёт ударил с берега.

Не длинной очередью.

Короткими.

По месту скопления.

Первый человек упал поверх патронов.

Второй остался на коленях.

Третий бросился к машине.

— Всем вниз!

Голос прошёл через грохот.

Люди прижались к кораллу.

Пулемёт перенёс огонь.

Пули защёлкали по воде.

— Дым есть?

Сержант показал две гранаты.

— Одну к ящику. Вторую оставь.

— Людей вытащим?

— Сначала найдём точку.

Я поднял бинокль.

Левый глаз двоил.

Закрыл его.

Осмотрел берег правым.

Склад.

Разбитая стена.

Пальмовые брёвна.

Перевёрнутая лодка.

Низкая насыпь.

Пулемёт стрелял не из главной линии.

Слишком далеко сбоку.

Возможно, японская группа осталась в позиции, которую вчера посчитали уничтоженной.

Возможно, прошла ночью по траншее.

Очередь.

Вспышки не увидел.

Но заметил, как дёрнулся кусок брезента возле стены склада.

Ветер шёл с моря.

Ткань должна была двигаться к острову.

Она откинулась к рифу.

Пороховые газы.

— Вон тот брезент. Под стеной.

Сержант посмотрел.

— Не вижу.

— После следующей очереди.

Пулемёт ударил.

Брезент снова дёрнулся.

Сержант увидел.

— Точно.

— Снайпер есть?

— Из наших нет. Рядом группа Восьмого полка.

— Приведи стрелка. Ещё автоматическую винтовку и двух с «Гарандами».

Пока он полз, я наблюдал.

Японцы стреляли только по движению.

Не тратили патроны на одиночных людей.

Ждали, когда соберётся группа.

Расчёт работал дисциплинированно.

Первый номер держал сектор.

Второй наблюдал.

Возможно, третий прикрывал задний выход.

Сильного противника нельзя ненавидеть вместо того, чтобы изучать.

Ненависть не показывает, где у бункера второй выход.

Сержант вернулся с тремя морскими пехотинцами.

Один нёс автоматическую винтовку.

Второй — «Гаранд».

Третий имел винтовку с оптическим прицелом.

Лицо обгорело на солнце. Под глазами оставались светлые полосы, где грязь была смыта потом.

— Видишь брезент?

— Да, сэр.

— Под ним амбразура или пролом. Пулемёт появляется на несколько секунд. Не стреляй в ткань. Жди наблюдателя.

— А если не покажется?

— Тогда ткань переживёт войну.

Стрелок лёг.

Я распределил остальных.

Автоматическая винтовка держит левый край склада.

Винтовки — правый.

Инженеры остаются в воронке.

Никто не идёт к патронам до команды.

Пулемёт снова открыл огонь.

Стрелок не выстрелил.

Правильно.

Брезент дёрнулся.

Пауза.

На правом краю показалась часть лица.

Оптический прицел качнулся.

Выстрел.

Лицо исчезло.

Автоматическая винтовка сразу ударила по левому краю.

Две наши винтовки — по правому.

Японский пулемёт ответил.

Очередь прошла выше.

Расчёт торопился.

Стрелок выстрелил второй раз.

Пулемёт замолчал.

— Ждать.

Десять секунд.

Двадцать.

Из-за стены метнулась фигура.

Не к оружию.

Назад.

Наш стрелок выстрелил.

Промах.

Японец исчез.

— Троих справа, — приказал я сержанту. — Обойти по воронкам. Не входить в склад. Только перекрыть выход.

— Есть.

— Капрал, малый заряд. Со мной.

Инженер поднял сумку.

Мы двинулись вдоль амфибии.

Песок был раскалён.

Колено, коснувшееся земли, сразу почувствовало жар через мокрую ткань.

От машины пахло горелым маслом.

Запах ударил неожиданно.

На мгновение вместо амфибии возник немецкий бронетранспортёр.

Чёрный дым.

Плавящаяся изоляция.

Чья-то рука тянет меня за ремень.

Потом вспыхнул Т-34.

Горячая броня.

Дизельное топливо.

Следом пришла кабина самолёта и морская вода, поднимающаяся к лицу.

Я замер на половине движения.

Всего на секунду.

Капрал заметил.

— Сэр?

Передо мной снова была амфибия.

Бетио.

Двадцать первое ноября.

Я вдохнул.

Запах не исчез.

Просто вернулся на своё место.

— Дальше, — сказал я.

Капрал ничего не спросил.

Мы достигли стены склада.

Здесь бой прошёл раньше.

Не несколько минут назад.

Песок в воронках успел подсохнуть.

Возле пролома лежали трое японцев.

Один у пулемёта.

Двое дальше, у внутренней стены.

Рядом оставались винтовки, подсумки и гранаты.

Слишком удобно.

Капрал наклонился к ближайшему телу.

— Не трогать.

Он замер.

— Думаете, живой?

— Думаю, что мы не видели, как он умер. Этого достаточно.

— Могли оставить ловушку?

— Могли. Могли не оставить. Узнавать рукой не будем.

Я указал на длинный ремень возле стены.

— Оттянуть с расстояния. Оружие и снаряжение не поднимать, пока не осмотрим землю под ними. Следить за руками.

— Они же мёртвые.

— Мёртвый человек не опасен. То, что живые оставили возле него, иногда опасно.

Первого оттянули.

Ничего.

Под вторым не оказалось ни провода, ни гранаты, ни заряда.

Третий лежал лицом вниз.

Одна рука была прижата под грудью.

Носок ботинка упирался в песок.

Не лежал свободно.

Нога оставалась согнутой так, будто человек готовился оттолкнуться.

Капрал посмотрел на меня.

Я обошёл левее.

Песок возле лица едва двигался.

Дыхание.

— Не двигайся, — сказал я.

Японец мог не понимать английского.

Интонация была достаточной.

Глаза открылись сразу.

Не растерянно.

Рука рванулась из-под груди.

В ней была граната.

Капрал выстрелил.

Пуля ударила в плечо.

Японец продолжил вытаскивать руку.

Я выстрелил в грудь.

Тело дёрнулось.

Граната выпала.

Чека оставалась на месте.

Капрал тяжело дышал.

— Он ждал.

— Да.

— Среди своих мёртвых.

— В своей позиции.

Японец не притворялся ради жестокости.

Он сохранял последнюю возможность убить человека, который подойдёт к пулемёту.

Хорошее решение.

Почти сработало.

— Остальных проверяем так же. Без рук.

Четвёртый защитник оказался тяжело ранен.

Без сознания.

Оружие лежало в стороне.

Его связали ремнём.

— Зачем? — спросил капрал. — Всё равно умрёт.

— Возможно.

— Тогда почему оставляем?

— Потому что сейчас он не воюет.

— Очнётся.

— Тогда встретит человека с винтовкой.

Японец не пришёл в сознание, пока мы были в складе.

Не знаю, пережил ли день.

Пулемёт оказался исправен.

Боеприпасы тоже.

Американский расчёт лёг за японское оружие.

Война не возражала против смены владельца.

Через несколько минут проход между машинами снова работал.

Я установил порядок.

Носилки идут по внутренней стороне пирса.

Боеприпасы — по внешней.

В узком месте преимущество у раненых, если передовая не требует патроны немедленно.

Пустые носильщики возвращаются с водой или снаряжением.

Никто не идёт без груза, пока рядом лежит то, что требуется живым.

Погибших пока не переносить, если они не перекрывают проход.

Их уже нельзя спасти.

Живых — ещё можно.

На войне приходится произносить такие приказы ровным голосом.

Иначе люди слышат не смысл.

Только жестокость.

Один сержант возразил:

— Мы не можем оставлять их на солнце.

— Можем.

— Они наши.

— Именно поэтому сначала вынесем тех, кто ещё дышит.

Он сжал челюсть.

— А потом?

— Потом вернёмся.

— Обещаете?

Я посмотрел на тела между машинами.

На острове обещание часто жило меньше человека.

— Да.

Он кивнул.

Не потому, что поверил.

Потому что командиру иногда нужно произнести слово, за которое позже придётся отвечать.

Я пошёл к пирсу.

Чем ближе подходил, тем плотнее становились люди и запахи.

Морская соль.

Порох.

Горелое топливо.

Йод.

Кровь.

Влажная ткань.

Разогретый металл.

И ещё один запах.

Тяжёлый.

Сладковатый.

Он уже лежал над берегом, хотя после высадки прошло чуть больше суток.

Тропическое солнце не давало смерти долго сохранять человеческий вид.

На Омахе мёртвые остывали.

На Бетио они не успевали.

Солнце принималось за человека раньше, чем его успевали записать погибшим.

У края воды сидел морской пехотинец.

В руках держал ботинок.

Один.

Смотрел внутрь него.

Я остановился.

— Ранен?

Он поднял голову.

— Нет, сэр.

— Тогда почему сидишь?

Показал на риф.

— Там был мой друг.

— Был?

— Не могу найти.

— Как зовут?

Назвал.

Имя ничего не сказало памяти Боннимана.

— Подразделение?

Ответил.

— Когда видел последний раз?

— Вчера. Мы шли за одной машиной. Потом её подбили. Я нырнул. Он был справа.

— Ботинок его?

— Думаю.

— Думаешь или знаешь?

Морпех посмотрел на ботинок.

— Не знаю.

— Тогда положи.

— А если его?

— Если его, ботинок не скажет, где человек.

Он медленно опустил находку.

— Что мне делать?

— Найди своё подразделение.

— Его больше нет.

— Есть командир?

— Убит.

— Сержант?

— Не знаю.

— Оружие работает?

— Да.

— Боеприпасы?

Он проверил.

— Три обоймы.

— Видишь пулемёт возле склада?

— Да.

— Пойдёшь туда. Передашь стрелку две обоймы. Потом спросишь, где нужен человек.

Он поднялся.

— А друг?

— После боя будем искать людей, а не ботинки.

Морпех ушёл.

Я смотрел ему вслед.

Картина требовала остановиться.

Люди требовали идти дальше.

Я выбрал людей.

Возле пирса стоял человек с кинокамерой.

Небольшой металлический аппарат он держал обеими руками. Смотрел через окуляр на риф.

Рядом лежала сумка с плёнкой.

На каске белела отметка киногруппы.

Стафф-сержант Норман Хэтч.

Имя пришло из памяти Боннимана.

Один из людей, чья задача заключалась не в том, чтобы захватить остров.

Он должен был его запомнить.

Хэтч снимал разбитую амфибию.

Медленно перевёл объектив на носилки.

За ними в кадр попадали тела на коралле.

Камера работала несколько секунд.

Потом остановилась.

Хэтч не сразу отвёл её от лица.

Продолжал смотреть через окуляр, хотя плёнка уже не двигалась.

Наконец опустил аппарат.

Открыл крышку.

Попытался достать кассету.

Пальцы не попали в защёлку.

Попробовал снова.

Я подошёл.

— Закончилась?

Он вздрогнул.

— Что?

— Плёнка.

— Да. Сто футов.

— Сколько времени?

— Около минуты.

— Минута войны.

Он посмотрел на риф.

— Не вся.

— Всю всё равно не унесёшь.

— Приходится выбирать.

Пуля ударила в металлическую опору пирса.

Звук прошёл по всей конструкции.

Я толкнул Хэтча за низкий борт.

— Выбирай из-за укрытия. Мёртвая камера ничего не покажет.

Он прижал аппарат к груди.

— Я должен снять берег.

— Берег никуда не уйдёт.

— Люди уйдут.

Я посмотрел на носилки.

На тех, кого несли.

На тех, кто оставался.

— Не все.

Хэтч снова повернулся к рифу.

Несколько секунд молчал.

— В Штатах не поверят.

— Во что?

Он хотел ответить.

Не смог.

Просто показал на воду.

На разбитые машины.

На людей.

— Снимай, — сказал я. — Только не стой там, где станешь частью кадра.

Он слабо усмехнулся.

Пальцы перестали дрожать.

Новая кассета встала на место.

Хэтч закрыл камеру.

— Вы Бонниман?

— Пока да.

Он не понял.

— Я видел вас вчера на пирсе.

— Значит, зрение работает.

— Тогда камеры не было.

— Значит, придётся поверить памяти.

Он поднял аппарат.

Снова начал снимать.

Мне нужно было провести людей через остров.

Ему — вынести с острова то, чему иначе не поверят.

Камера не защищала его.

Она только давала другую задачу.

У пирса меня нашёл посыльный.

— Первый лейтенант Бонниман?

— Да.

— Вас требует майор. Большое укрытие снова открыло огонь. Предыдущая группа не прошла.

— Инженеры нужны?

— Все, кого найдёте.

Я посмотрел на береговую группу.

Усталые люди.

Половина прежде занималась разгрузкой.

Теперь у них были карабины, гранаты, заряды и лица пехотинцев, которые слишком быстро освоили новую профессию.

— Сержант!

Он подошёл.

— Оставляешь у пирса шестерых. Проход не останавливать. Раненые назад. Вода и патроны вперёд. Два огнемёта, инженеры и люди с гранатами — со мной.

— Сколько берём?

— Двенадцать.

— Мало.

— Для сорока ярдов достаточно.

— Для чего?

— Узнаем на месте.

Мы двинулись к передовой линии.

За невысокой песчаной насыпью готовили кладбище.

Никто ещё не называл его кладбищем.

Пока это был длинный ров, несколько лопат, писарь с доской на коленях и люди, которые приносили тела быстрее, чем земля успевала принимать их.

Погибших укладывали рядом.

Не по подразделениям.

Не по ротам.

Туда, где оставалось место.

Один морской пехотинец проверял жетоны.

Второй записывал фамилии.

Третий снимал личные вещи и складывал их в отдельные мешки.

Работали молча.

Не потому, что нечего было сказать.

Слова требовали сил, которые ещё понадобятся живым.

На листе у писаря фамилии шли одна под другой.

Строки становились короче.

Чернила расплывались от пота, морской воды и грязи.

— Сколько? — спросил я.

Писарь поднял голову.

Сначала посмотрел на меня.

Потом на ров.

Словно ответ находился не на бумаге.

— Сто двенадцать, сэр.

— Здесь?

— Здесь. За сегодня. И ещё несут.

Он произнёс число тем же голосом, каким мог бы доложить количество ящиков.

Иначе, наверное, не смог бы продолжать записывать.

Двое носильщиков положили следующего погибшего.

Молодой.

Форма почти не повреждена.

Если не смотреть на лицо, можно было решить, что он спит после марша.

Один носильщик задержал руку на его плече.

Всего на секунду.

Потом поднялся и пошёл за следующим.

Жара уже делала свою работу.

Запах лежал над берегом плотнее дыма.

От него нельзя было укрыться в воронке.

Нельзя было отвернуться.

Он входил в одежду, волосы и кожу.

Оставался там даже после того, как человек уходил дальше.

Я уже знал, что некоторые запахи не исчезают после смерти.

Они переходят вместе со мной.

Рядом молодой морской пехотинец резко отвернулся и согнулся.

Его вырвало в песок.

Он вытер рот рукавом и посмотрел на остальных, будто ожидал насмешки.

Никто не засмеялся.

Человек у жетонов протянул ему флягу.

— Прополощи рот. Потом возьмёшь правый край носилок.

Морпех сделал глоток.

— Я могу продолжать.

— Поэтому и продолжишь.

Он вернулся к работе.

Не стал сильнее.

Просто получил следующую задачу.

Командир не мог избавить людей от увиденного.

Мог только не позволить увиденному лишить их способности действовать.

За насыпью появились новые носилки.

Потом ещё одни.

Четверо несли тело на полотнище, потому что носилок уже не хватало.

Я смотрел недолго.

Достаточно, чтобы понять, что здесь происходило.

Недостаточно, чтобы позволить этому остановить меня.

Я не мог приказать себе не чувствовать.

Мог только отложить это до времени, когда от моих решений перестанут зависеть живые.

— Проход между пирсом и складом оставить свободным, — приказал я сержанту. — Погибших переносят с внешней стороны. Раненые идут первыми. Пустые носилки возвращаются с водой или боеприпасами.

Сержант кивнул.

— А люди здесь?

Он показал на ров.

— Они закончили свою работу.

— А мы?

Из-за укреплений донеслась короткая пулемётная очередь.

— Мы ещё нет.

К передовой линии вела траншея.

В ней сидели люди из разных подразделений.

Форма одинаковая.

Нашивки разные.

Командиры не всегда знали, кем командуют.

Один лейтенант остановил нас.

— Куда ведёте береговую группу?

— Вперёд.

— Береговая партия должна быть у пирса.

— Скажи это японскому бункеру.

Он посмотрел на огнемёты.

— У вас есть заряды?

— Есть.

— Мне нужны два. Позиция справа держит проход.

— Люди?

— Что?

— Кто понесёт заряды?

— Мои.

— Они умеют?

Лейтенант промолчал.

— Тогда получишь один заряд и одного инженера. Вернёшь инженера живым.

— Не могу обещать.

— Тогда хотя бы не посылай его первым.

Он кивнул.

Я оставил человека.

Не заряд.

Именно человека.

Взрывчатку без специалиста часто считают оружием.

На деле она легко становится способом убить того, кто неправильно её несёт.

Дальше траншея обрывалась.

Перед нами находилось открытое пространство.

Сорок ярдов песка.

За ним — большое японское укрытие, частично скрытое насыпью и пальмовыми брёвнами.

Основной вход смотрел не прямо на американскую линию.

Немного в сторону.

Так, чтобы подходящие попадали под перекрёстный огонь.

Амбразуры располагались низко.

Часть сооружения уходила под землю.

Сверху лежал толстый слой песка.

Возле входа оставались люди после предыдущей попытки.

Наши.

Японские.

На расстоянии форма переставала иметь значение.

Позиция молчала.

Слишком спокойно.

Я лёг рядом с майором.

Он показал схему, нарисованную на обороте упаковки.

— Внутри может быть больше сотни.

— Выходы?

— Этот. Возможно, задний. Траншея уходит влево.

— Вентиляция?

— Наверху есть отверстия.

— Огневая поддержка?

— Пулемёты и винтовки. Миномёты заняты. Танк в другом секторе.

— Корабли?

Майор посмотрел на расстояние между нашей траншеей и укрытием.

— Если корабль попадёт точно, позиция исчезнет.

— Вместе с нами.

— Поэтому корабли здесь не стреляют.

Правильно.

Далеко на востоке тяжёлые корабельные орудия ещё били по ясно обозначенным целям.

Иногда над островом проходил долгий звук снаряда.

Но здесь линии перемешались слишком тесно.

Корабельный снаряд не различал японский бункер и американскую траншею.

Артиллерия перестала различать цель и собственную пехоту раньше, чем пехота перестала нуждаться в артиллерии.

— Предыдущая атака? — спросил я.

— Дошли почти до входа. Потеряли людей. Японцы открыли огонь из боковой щели и ударили гранатами из траншеи.

— Сколько наблюдали перед атакой?

Майор не ответил.

— Понятно.

Он нахмурился.

— Времени не было.

— Теперь есть.

— Позиция держит весь участок.

— Поэтому пять минут ничего не изменят. Кроме того, что мы узнаем, куда не надо идти.

Я наблюдал.

Первые две минуты — ничего.

На третьей японцы дали короткую очередь по группе, перебегавшей дальше справа.

Вспышка появилась у основного входа.

Не из боковой щели.

На четвёртой в траншее слева мелькнула каска.

На пятой один из наших поднял винтовку слишком высоко.

Из насыпи выстрелил снайпер.

Пуля ударила в мешок с песком.

Третья позиция.

— Видишь? — спросил я стрелка.

— Верхний край. Тёмная щель.

— Не стреляй, пока не покажется второй раз.

Я распределил группу.

Два стрелка держат снайпера.

Пулемёт подавляет вход.

Вторая группа — левую траншею.

Инженеры подходят по воронкам.

Огнемёт остаётся позади, пока не дойдём до последнего укрытия.

— Почему? — спросил огнемётчик.

— Потому что тебя увидят первым.

— А потом?

— Потом ты увидишь их.

Мы начали.

Пулемёт открыл огонь.

Не по стенам.

По амбразурам.

Короткими очередями.

Стрелки ударили по левой траншее.

Японцы ответили сразу.

Не все.

Только те, чьи секторы не были подавлены.

Снайпер на насыпи показался.

Наш стрелок выстрелил.

Фигура исчезла.

Инженеры побежали к первой воронке.

Я шёл с ними.

Тело Боннимана двигалось мощнее тела Хокинса.

Не так легко.

Зато каждый шаг в песке был устойчивым.

Человек, привыкший толкать вес вперёд.

Контузия мешала.

После каждого выстрела голова отзывалась болью.

На половине пути мир снова качнулся.

Я продолжил.

До второй воронки дошли все.

В ней лежал американский морской пехотинец.

Живой.

Пуля прошла через бедро.

Он прижимал ладонь к ране.

— Вода…

Я дал ему один глоток.

— Кто оставил?

— Все ушли.

— Давно?

— Не знаю.

— Оружие?

Показал винтовку.

Магазин пуст.

Я отдал запасную обойму.

— Держишь правый сектор. Когда пойдём назад, заберём.

— А если не пойдёте?

— Тогда стреляй экономно.

Он кивнул.

Следующая очередь легла по воронке.

Песок посыпался на лицо.

Японцы поняли маршрут.

— Меняем направление.

Капрал посмотрел вправо.

Там открытого песка было больше.

— Нас увидят.

— Уже видят.

Мы выбрались по одному.

Пулемёт у входа перенёс огонь.

Наш расчёт подавил его.

Мы дошли до груды брёвен.

До укрепления оставалось пятнадцать ярдов.

Здесь лежали трое японцев.

Погибли раньше.

Оружие рядом.

— Не наступать.

— Обойти негде.

— Тогда проверяем.

Времени почти не было.

Пули били по брёвнам.

Я взял длинный ремень, накинул на винтовку первого японца и потянул.

Оружие сдвинулось.

Ничего.

Второй.

Ничего.

Третий лежал с рукой возле подсумка.

Я коснулся ботинка стволом.

Не двигался.

Толкнул сильнее.

Тело перевернулось.

Из-под него выпала граната.

Люди прижались к земле.

Чека оставалась на месте.

Не ловушка.

Просто граната погибшего солдата.

Капрал выдохнул.

— Чуть не умер от страха.

— Страх живого человека полезнее уверенности мёртвого.

Мы прошли.

До стены добрались семеро.

Остальные остались подавлять позиции.

Вход был низким.

Изнутри шёл дым.

Японцы стреляли из глубины.

Пули выбивали бетонную крошку.

Огнемётчик занял положение сбоку.

— Дальность?

— Достану.

— Короткая струя. Потом инженеры.

Он открыл клапан.

Пламя вошло в проход.

Не широким красивым облаком.

Плотной горящей струёй.

Изнутри раздались крики.

Пулемёт замолчал.

Инженеры подползли.

Первый заряд поставили у края входа.

Второй — глубже, насколько позволял угол.

— Отходим!

Мы откатились за брёвна.

Взрыв ударил в насыпь.

Вход расширился.

Из него вылетели песок, дым и куски дерева.

Японцы ответили гранатами.

Первая упала коротко.

Вторая перелетела брёвна.

Взорвалась возле пулемётчика поддержки.

Крик.

Наш огонь ослаб.

Из левой траншеи пошли японцы.

Не толпой.

Четверо.

Первый стрелял.

Двое двигались.

Четвёртый нёс гранаты.

— Левый сектор!

Мы открыли огонь.

Первый японец упал.

Второй скрылся.

Третий бросил гранату.

Она ударилась о бревно и откатилась назад.

Взорвалась возле его людей.

Японцы не остановились.

Следующая группа появилась из траншеи.

Они били не по ближайшим.

Целились в инженеров.

В людей с зарядами.

Значит, понимали нашу задачу.

Уважение к противнику начиналось с признания простой вещи:

он тоже умел думать.

— Инженеров назад! Огнемёт — по траншее!

Огнемётчик развернулся.

Струя прошла вдоль края.

Японцы исчезли в дыму.

Не все погибли.

Один выскочил справа.

Одежда горела на рукаве.

Он продолжал стрелять.

Пуля ударила инженера в грудь.

Тот сел, всё ещё удерживая сумку.

Я выстрелил в японца.

Попал.

Он упал.

Поднялся на колено.

Попытался стрелять снова.

Второй выстрел.

Человек лёг.

Достойный противник оставался противником.

Уважение не требовало дать ему выстрелить первым.

Инженер был мёртв.

Сумка с зарядами цела.

Капрал потянулся забрать.

— Стой. Сначала осмотри вокруг.

— Это наш человек.

— Возле него рвались японские гранаты.

Проверили.

Чисто.

Забрали заряд.

У входа снова появился пулемёт.

Японцы перенесли оружие глубже.

Позиция оказалась больше, чем выглядела.

Гранаты закончились.

Огнемёт почти пуст.

У людей оставалось по одному-двум магазинам.

Можно было войти.

И потерять всех внутри.

Я посмотрел на расширенный вход.

Мы сделали проход.

Но не открыли позицию.

— Отходим.

Капрал не поверил.

— Сэр?

— Боеприпасы закончились.

— Мы почти внутри.

— Поэтому и отходим.

— Они снова займут вход.

— Они его не оставляли.

— Погибшие…

— Не станут живыми, если мы ляжем рядом.

Он сжал сумку.

— Мы отдаём позицию?

— Мы отдаём песок. Людей оставляем себе.

Отходили по одному.

Подавляющая группа прикрывала.

Японцы стреляли.

Не преследовали открыто.

Экономили силы.

Понимали, что мы вернёмся.

Раненого из воронки забрали.

Одного нашего пришлось оставить возле стены.

Убит.

Лежал слишком близко к входу.

Капрал хотел вернуться.

Я не позволил.

— Он наш.

— Знаю.

— Вы обещали забрать людей.

— Живых забрали.

— А его?

— Вернёмся с зарядами.

Капрал смотрел на тело.

— Ему уже всё равно.

— Не ему.

Я не объяснил.

Человек иногда возвращается за погибшим не ради погибшего.

Ради того, чтобы самому не стать тем, кто оставляет своих навсегда.

В траншее майор спросил:

— Результат?

— Вход повреждён. Внутри много людей. Есть боковая траншея и почти наверняка задний выход. Нужны боеприпасы, больше инженеров и одновременный огонь по всем выходам.

— Потери?

Я назвал.

— Можем повторить сегодня?

Посмотрел на людей.

Капрал перевязывал руку.

Огнемётчик сидел возле пустого баллона.

Стрелок считал последние патроны.

— Можем.

— Тогда…

— И потеряем остальных.

Майор замолчал.

— Завтра, — сказал я. — С танком, миномётом и полной инженерной группой.

— Приказ требует сегодня.

— Приказ требует открыть проход. Не обязательно сделать это с первой попытки.

Он посмотрел на укрепление.

— Японцы усилятся ночью.

— Мы тоже.

— Уверены?

— Нет.

Честный ответ снова оказался единственным полезным.

Майор кивнул.

— Завтра.

К вечеру стрельба ослабла.

Не закончилась.

На Бетио она просто становилась реже там, где заканчивались люди или боеприпасы.

Береговая группа продолжала работать.

Раненых несли к пирсу.

Оттуда — к машинам и лодкам.

Вода и патроны шли вперёд.

Пустые ящики возвращались назад.

Иногда вместе с телами.

Обещание пришлось выполнять.

Мы начали переносить погибших с прохода между амфибиями.

Каждого осматривали.

Ни под одним телом не нашли ловушки.

Некоторые морские пехотинцы начали улыбаться.

— Зря боялись, сэр.

— Хорошо.

— Что хорошо?

— Что зря.

Он перестал улыбаться.

Погибших укладывали за насыпью.

Места не хватало.

Приходилось оставлять узкие промежутки.

Жетоны снимали.

Имена записывали.

У нескольких жетонов не было.

У одного оказалось два.

Разные фамилии.

Сержант посмотрел на них.

— Как записывать?

— Обе.

— Одна может быть не его.

— Тогда хотя бы не потеряем обе.

— Очень точная система.

— Другой нет.

Над островом сгущался запах.

Днём дым частично его скрывал.

К вечеру ветер ослаб.

Запах остался.

Люди старались не дышать глубоко.

Некоторые завязывали ткань на лице.

Один молодой морпех снова не выдержал возле ряда тел.

Потом извинился.

Не перед командиром.

Перед погибшими.

— Простите.

Словно они могли обидеться.

Я дал ему воду.

— Иди к пирсу.

— Я могу работать.

— Поэтому и пойдёшь. Передашь список раненых.

— Это наказание?

— Это задача.

Он ушёл.

Командир не должен позволять людям тонуть в увиденном.

Не потому, что увиденное неважно.

Потому что рядом всегда оставалась работа, способная удержать человека на поверхности.

Хэтч появился перед сумерками.

Камера висела на ремне.

Лицо стало старше, чем несколько часов назад.

Он снимал ряды разбитых машин.

Потом людей, тянувших носилки.

К погибшим объектив поворачивал медленно.

Не от любопытства.

Как человек, открывающий дверь, за которой не хочет оказаться.

— Сколько плёнки? — спросил я.

— Меньше, чем нужно.

— Это сегодня у всех.

Он посмотрел на ряд тел.

— Я снял их.

— Вижу.

— Не знаю, правильно ли.

— А если не снимешь?

— Они всё равно останутся мёртвыми.

— Тогда дело не в них.

Хэтч опустил камеру.

— Там дома будут смотреть.

— Да.

— Матери.

— Да.

— Жёны.

— Да.

— Могут увидеть своего.

— Могут.

Он сжал металлический корпус.

— Не знаю, имею ли право.

— На войне право редко спрашивает, готов ли человек им воспользоваться.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

Мы молчали.

На рифе вода снова поднималась.

Прилив возвращался к телам.

Скрывал коралл.

Каски.

Оружие.

То, что отлив показал днём.

— Снимай так, чтобы никто не решил, будто это было легко.

Хэтч поднял глаза.

— Легко никто не решит.

— Ты удивишься, что люди способны решить, если не чувствуют запаха.

Он снова поднял камеру.

Ночью мы лежали возле пирса.

Спать никто не собирался.

Но люди закрывали глаза на несколько минут.

Этого хватало, чтобы провалиться.

Мне снилась вода.

Не Тихий океан.

Сразу несколько морей.

Омаха.

Риф.

Кабина самолёта.

Мокрый ров возле батареи.

Потом пришла крепость.

Горел кирпич.

Человек что-то говорил, но вместо голоса изо рта выходила морская вода.

Я проснулся от собственного движения.

Рука искала оружие.

Карабин лежал рядом.

Сержант сидел у края воронки.

— Японцы?

— Нет, сэр.

— Тогда почему не спишь?

— Слушаю.

— Что?

— Всё.

Хороший ответ.

Я прислушался.

Далеко стреляли.

Ближе работал двигатель.

По пирсу переносили ящики.

Кто-то стонал.

Кто-то смеялся слишком громко.

Из темноты доносился плеск прилива.

И ещё один звук.

Тихий.

Металл коснулся дерева.

Не со стороны пирса.

От разбитого склада.

Я поднял руку.

Сержант замер.

Звук повторился.

Потом шаг.

Один.

Пауза.

Второй.

Американцы ночью двигались шумнее.

Снаряжение звенело.

Они ругались.

Предупреждали друг друга.

Эти шли молча.

— Подъём без шума.

Люди проснулись быстро.

Не полностью.

Но руки уже находили оружие.

Я распределил секторы.

Инженеров отвёл глубже.

Заряды перенесли за насыпь.

Японцы могли идти именно за ними.

Перед складом появилась фигура.

Остановилась.

Потом вторая.

Первая группа отвлекала.

Я понял это по тому, как открыто они двигались.

— Не стрелять.

Сержант посмотрел на меня.

Я показал назад.

Двое наших поползли к тыльной стороне воронки.

Через минуту оттуда донёсся шорох.

Японцы прошли по траншее и пытались выйти за нашей позицией.

Передние нужны были только для того, чтобы мы смотрели на склад.

Дисциплинированно.

Разумно.

— Задний сектор.

Первый японец появился почти рядом с ящиками.

Винтовка.

Второй нёс гранаты.

Третий — боеприпасы к лёгкому пулемёту.

Целью были не спящие люди.

Взрывчатка.

Если уничтожить заряды и инженеров, большое укрытие переживёт ещё один день.

Я выстрелил.

Первый упал.

Сержант снял второго.

Третий лёг и открыл огонь.

Пули прошли по ящикам.

Один заряд получил осколки, но не взорвался.

Передняя группа атаковала сразу.

Без крика.

Пять или шесть человек.

Стреляли на ходу.

Бросали гранаты.

Наш пулемёт ударил.

Первая граната взорвалась у насыпи.

Вторая упала в воронку.

Морской пехотинец схватил её.

Не успел выбросить.

Прижал к стене и отвернулся.

Взрыв разорвал ему кисть и ударил в грудь.

Он остался сидеть.

Посмотрел туда, где только что была рука.

Не закричал.

Пока.

Я затянул жгут.

— Смотри на меня.

Он не слышал.

— На меня!

Поднял глаза.

— Дыши.

Губы задрожали.

Первый крик вышел коротким.

Потом второй.

Санитар подполз.

Я вернулся к огню.

Японцы достигли края воронки.

Один прыгнул внутрь.

Капрал-инженер выстрелил в упор.

Второй появился следом.

Сержант ударил прикладом.

Человек упал, но схватил его за ремни.

Я выстрелил.

Японец не отпустил.

Пришлось ударить ножом.

Тесно.

Быстро.

Без места для красивых движений.

Его лицо оказалось рядом.

Молодое.

Сосредоточенное.

До последней секунды он пытался дотянуться до гранаты на поясе.

Я удержал руку.

Ударил второй раз.

Тело обмякло.

Атака закончилась так же внезапно, как началась.

Пятеро японцев лежали возле воронки.

Ещё двое дальше.

Один ушёл по траншее.

Мы не преследовали.

Ловушка могла ждать именно этого.

Сержант тяжело дышал.

— Они знали про заряды.

— Да.

— Кто сказал?

— Мы сами. Весь день носили их к укреплению.

Он посмотрел на погибших.

— Сильные.

— Да.

— Ненавижу их.

— Это не поможет завтра.

— А что поможет?

— Запомнить, как они подошли.

Он молчал.

Потом кивнул.

— Через тыл. Пока передние отвлекали.

— Значит, завтра задний выход закрываем первым.

Сильный враг учил быстро.

Плата за уроки оставалась высокой.

Раненого без кисти унесли.

Не знаю, выжил ли.

К утру я помнил его лицо.

Имя — нет.

Это испугало сильнее боя.

Человек кричал у меня на руках.

Через несколько часов память уже начала защищаться, стирая то, что считала лишним.

Я попросил сержанта назвать имя.

Повторил его несколько раз.

Пока оно не осталось.

Я не мог спасти всех.

Но не хотел позволять собственной памяти убивать их второй раз.

22 ноября 1943 года

Рассвет пришёл серым.

Солнце ещё не поднялось, но жара уже ждала.

Остров не остыл за ночь.

Песок сохранял тепло.

Металл тоже.

Люди просыпались мокрыми от пота, хотя почти не двигались.

Я поднялся.

Мир качнулся меньше, чем вчера.

Головная боль стала постоянной.

Не сильнее.

Просто перестала уходить.

Рёбра болели при вдохе.

Левое ухо слышало хуже.

Правая рука временами дрожала.

Я сжал кулак.

Дрожь прекратилась.

Разжал.

Вернулась.

Тело Боннимана было сильным.

Но сила не отменяла повреждений.

Она только позволяла дольше работать с ними.

Перед атакой люди разбирали винтовки прямо в траншее.

Песок проникал всюду.

В затворы.

Магазины.

Патронники.

Оптические приборы.

На Тараве противник начинался не с японца.

Сначала приходили вода, коралл, соль, жара и песок.

Если оружие переживало их, оно получало право встретиться с человеком.

Капрал-инженер пересчитывал взрывчатку.

— Пять больших зарядов. Три малых. Термитные гранаты.

— Детонаторы отдельно?

— Да.

— Огнемёты?

— Два. Один новый. У второго полный баллон.

— Люди?

— Одиннадцать инженеров. Шесть человек береговой группы. Остальные приданы.

— Кто работал с большими зарядами?

Он показал четверых.

— Остальные порядок действий без команды не меняют. На склоне самодеятельность убивает быстрее пулемёта.

— Есть.

Подошёл майор Чемберлин.

Правое плечо держал осторожно.

Рана мешала, но он показывал не больше боли, чем требовалось для движения.

Лицо человека, который уже несколько раз атаковал одну позицию и не собирался позволять ей пережить ещё один день.

Он лёг рядом со мной у края траншеи.

— Изменения?

— Ночью японцы пытались выйти к зарядам через тыловую траншею. Значит, задний вход или связанный ход есть точно.

— Потери?

Я назвал.

Чемберлин сжал губы.

— Сегодня заканчиваем.

— Да.

Он показал на три позиции.

Стальной дот у пирса.

Укрепление из пальмовых брёвен.

Большое бомбоубежище дальше.

Все три поддерживали друг друга огнём.

— Если пойдём на большое укрытие сейчас, два других расстреляют людей на склоне.

— Значит, сначала два других.

— Миномёт готов.

— Танк?

— «Колорадо».

Я посмотрел на «Шерман».

Машина стояла за укрытием.

Броня в следах попаданий.

Экипаж работал возле гусеницы.

Танк на маленьком острове выглядел огромным.

Но рядом с укреплениями казался всего лишь ещё одной целью.

— Корабельный огонь? — спросил Чемберлин.

— Не здесь.

— Слишком близко.

— Если промахнутся на несколько десятков ярдов, японцы перестанут быть нашей главной проблемой.

Майор усмехнулся.

— Тогда миномёт, танк, пулемёты и люди.

— Достаточно.

— Уверены?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Хорошо. Не люблю уверенных перед атакой.

Миномёт начал работать по укреплению из пальмовых брёвен.

Первые мины легли вокруг.

Песок поднялся.

Брёвна выдержали.

Расчёт скорректировал огонь.

Следующая мина ударила в верхнюю часть позиции.

Внутри что-то вспыхнуло.

Через секунду укрепление вздулось.

Не разлетелось целиком.

Крыша приподнялась, и из щелей выбросило огонь.

Боеприпасы внутри начали взрываться.

Короткие хлопки слились в тяжёлый грохот.

Японский пулемёт дал последнюю очередь.

Ствол поднялся вверх.

Огонь прекратился.

Люди в траншее не закричали от радости.

Просто перевели внимание на следующую позицию.

«Колорадо» вышел к стальному доту.

Медленно.

Башня повернулась.

Японцы ударили по танку.

Пули звенели о броню.

Из боковой позиции выстрелила пушка.

Снаряд прошёл мимо и взорвался за машиной.

Танк остановился.

На секунду показалось, что повреждён.

Потом орудие выстрелило.

Первый снаряд не пробил стальную плиту.

Только вмял её.

Второй попал возле амбразуры.

Металл раскрылся внутрь.

Пулемёт замолчал.

Третий выстрел завершил работу.

Две поддерживающие позиции исчезли почти за несколько минут.

Не потому, что стали слабее.

Потому что наконец против них использовали правильные средства одновременно.

Осталось большое укрытие.

Самое тяжёлое.

Самое глубокое.

Самое наполненное людьми.

Огонь из его амбразур стал реже.

Японцы понимали, что следующими будут они.

Не паниковали.

Не стреляли беспорядочно.

Сохраняли патроны.

Ждали подхода.

Хороший противник.

Сильный.

Достойный.

Но людям внутри предстояло убивать моих людей.

Этого было достаточно.

— Огневые группы готовы? — спросил Чемберлин.

— Готовы.

— Инженеры?

— Готовы.

— Танк?

— Держит задний сектор, насколько видит.

— Камера?

Я повернулся.

Хэтч лежал за низкой насыпью.

Кинокамера направлена на укрепление.

Рядом находился второй оператор.

Они готовили плёнку.

— Камера тоже готова.

— Зачем он здесь?

— Чтобы потом никто не объяснил, что мы просто подошли и победили.

Чемберлин посмотрел на Хэтча.

— Пусть держится ниже.

Я показал оператору рукой.

Тот поднял большой палец.

Не знаю, понял ли.

Перед атакой я собрал людей.

Не произносил речь.

Речи нужны тем, у кого есть время забыть приказ.

— Огневые группы подавляют амбразуры и входы. Инженеры идут двумя звеньями. Первое — со мной на вершину. Второе держит задний выход и подаёт заряды. Огнемёты не расходовать до появления цели. Детонаторы отдельно от основных зарядов. Если падает носитель, следующий забирает заряд. Человека вытаскиваем после того, как позиция перестанет стрелять.

Один инженер спросил:

— А если ранен?

— Если может ползти — ползёт назад сам. Если не может — ближайший оттаскивает до укрытия и возвращается.

— А если вы упадёте?

— Командует капрал.

Капрал посмотрел на меня.

— Если он упадёт?

— Старший из первого звена.

— А если…

— Тогда укрепление, вероятно, выиграло. Не дадим ему проверить.

Люди коротко усмехнулись.

Напряжение ослабло.

Не исчезло.

Страх нельзя убрать словами.

Можно только дать ему место, где он не мешает рукам.

Я посмотрел на каждого.

— Никто не идёт за мной только потому, что я пошёл. Каждый идёт за своей задачей. Поняли?

Ответили.

Не громко.

Достаточно.

Пулемёты открыли огонь.

Винтовки ударили по амбразурам.

Песок на склоне закипел от попаданий.

Я поднял руку.

Первое звено вышло из траншеи.

Открытое пространство оказалось длиннее, чем вчера.

Всегда так.

Пока смотришь из укрытия, расстояние измеряется ярдами.

Когда бежишь под огнём — жизнями.

Японцы ответили.

Очереди прошли низко.

Первый инженер упал.

Не ранен.

Споткнулся о край воронки.

Поднялся.

Продолжил.

Человек с зарядом справа получил пулю в плечо.

Сумка вылетела.

Следующий подхватил.

Не остановился.

Как приказано.

Мы дошли до основания насыпи.

Склон был крутым.

Песок уходил из-под ботинок.

Приходилось работать руками.

Заряды тянули назад.

Пули проходили над головой.

Одна ударила в песок возле лица.

Крошка вошла в кожу.

На середине подъёма из вентиляционного отверстия бросили гранату.

Она покатилась вниз.

— В сторону!

Люди разошлись.

Граната взорвалась между звеньями.

Инженера отбросило.

Он остался лежать.

Сумку забрали.

Я не проверил, жив ли.

Работа требовала жестокости на несколько минут.

Потом, если останемся живы, можно будет снова стать людьми.

Мы достигли вершины.

Она оказалась почти плоской.

Песок.

Отдушины.

Трещины.

Дым.

Под ногами слышались удары и голоса.

Японцы находились прямо под нами.

Много.

Они понимали, что мы делаем.

Через одну отдушину пошёл винтовочный огонь.

Пуля пробила руку инженера.

Он вскрикнул.

Отполз.

— Термит!

Гранату бросили внутрь.

Из отверстия вырвалось пламя.

Другой инженер подготовил заряд.

Пальцы работали быстро.

Не торопливо.

Быстро.

Это разница, за которую люди платят на учениях, чтобы не заплатить в бою.

Первый взрыв ударил снизу.

Вершина дрогнула.

Песок осел.

Из задней части укрепления донёсся крик.

Не один.

Много голосов.

— Задний выход!

Второе звено открыло огонь.

Но выход находился вне полного обзора.

Слишком низко за склоном.

Первые японцы появились организованно.

Не бежали в панике.

Передние вышли с винтовками.

Сразу открыли огонь по вершине.

За ними двигались другие.

Гранаты.

Лёгкий пулемёт.

Они знали, что, если сбросят нас с укрепления, заряды не попадут в отдушины.

Цель — инженеры.

Снова.

— Огнемёт!

Огнемётчик поднялся.

Струя прошла по выходу.

Передние японцы исчезли в огне.

Следующие отступили.

Только на секунду.

Потом снова пошли.

Через дым.

Один стрелял, пока горела форма.

Другой прикрывал лицо рукой и пытался подняться по склону.

Третий бросил гранату.

Она взорвалась рядом с огнемётчиком.

Человека развернуло.

Шланг выпал из рук.

Я подхватил его.

Баллон оставался на раненом.

— Жив?

Он кивнул.

Кровь шла из ноги.

— Держи давление!

Я направил сопло.

Японцы приближались.

Нажал.

Пламя ударило в склон.

Остановило первую группу.

Не всех.

Один вышел сбоку.

Невысокий офицер с мечом и пистолетом.

Он не размахивал клинком.

Держал его низко.

Пистолетом стрелял по инженерам.

Выстрел.

Человек возле отдушины упал.

Второй выстрел.

Пуля прошла мимо меня.

Я развернул струю.

Офицер исчез в дыму.

Огнемёт закашлялся.

Давление упало.

Топливо закончилось.

Я отбросил сопло.

Взял карабин.

Японцы снова выходили.

Теперь их было больше.

Порядок начал ломаться.

Тесный выход не позволял разворачивать строй.

Передние падали.

Задние толкали.

Но даже в этом хаосе отдельные группы продолжали действовать правильно.

Один стрелок лёг у основания склона и бил по вершине.

Двое пытались обойти.

Трое шли прямо к инженерам.

Я выстрелил в первого.

Он упал.

Во второго.

Попал в плечо.

Не остановился.

Третий бросил гранату.

Капрал-инженер выстрелил.

Граната выпала.

Взорвалась среди японцев.

— Заряды ставить! Не смотреть на склон!

Инженеры продолжали.

Один опустил взрывчатку в отдушину.

Второй готовил большой заряд возле заднего входа.

Третий подносил детонаторы.

Они не бросились все вместе стрелять.

Потому что услышали приказ.

Хорошая подготовка редко выглядит героически.

Обычно это человек, который продолжает делать свою работу, пока рядом происходит всё, от чего тело требует бежать.

Японцы подошли ближе.

Пришлось выйти к краю.

Не ради храбрости.

Инженерам наверху требовалось время.

У меня оставались карабин и несколько секунд, которые можно было купить только собой.

Я выстрелил.

Первый.

Второй.

Третий.

Магазин опустел.

Сменил.

Пальцы дрожали.

Магазин не вошёл с первого раза.

Контузия.

Усталость.

Страх.

Не имело значения.

Я ударил ладонью.

Магазин встал.

Японский стрелок у основания склона увидел меня.

Поднял винтовку.

Я выстрелил первым.

Промах.

Он тоже промахнулся.

Мы оба скорректировали.

Мой второй выстрел попал ему в грудь.

Его второй — в бок.

Удар был тяжёлым.

Тело повернуло.

Боль пришла через секунду.

Горячая.

Глубокая.

Я остался на ногах.

Справа появился ещё один японец.

Выстрелил.

Пуля вошла выше первой.

Воздух исчез.

Я сел на край укрепления.

Карабин всё ещё был в руках.

Японец поднимался.

Я выстрелил.

Он упал на склон.

Позади кричали инженеры:

— Готово!

— Отходить!

Люди начали спускаться с противоположной стороны.

Правильно.

Не ко мне.

К укрытию.

Капрал задержался.

Посмотрел.

Я показал вниз.

— Уходи!

Он понял.

Подхватил раненого инженера.

Потащил.

Ещё двое понесли заряды, которые не успели поставить.

Никто не бросился ко мне.

Значит, приказ поняли правильно.

Я попытался подняться.

Ноги не удержали.

Тело сорвалось с края.

Песок пошёл навстречу.

Я скатился по склону.

Ударился плечом.

Потом спиной.

Остановился у основания.

Надо мной продолжался бой.

Видел только верх насыпи.

Ноги людей.

Американские ботинки двигались вверх.

Японские — наружу.

Дым смешивал их.

Кто-то прошёл рядом.

Не заметил меня.

Или заметил, но задача была важнее.

Хорошо.

Командир, который требует спасать себя раньше работы, неправильно объяснил, зачем привёл людей.

Дышать становилось труднее.

Каждый вдох приносил кровь во рту.

Я сплюнул.

Песок рядом потемнел.

Не смотрел на раны.

Знал достаточно.

Сверху показался Хэтч.

Камера у лица.

Он снимал людей на укреплении.

Взрывы.

Дым.

Инженеров.

Потом объектив на мгновение повернулся ко мне.

Не знаю, попал ли я в кадр.

Хэтч опустил камеру.

Увидел.

Сделал шаг в мою сторону.

Я поднял руку.

Остановил.

— Снимай.

Не уверен, услышал ли.

Но он снова поднял камеру.

Правильно.

Мне нужно было провести людей до укрепления.

Ему — вынести оттуда правду.

Подошёл капрал.

Тот самый, которому приказал уходить.

Значит, вернулся после задачи.

Опустился рядом.

— Заряды поставлены.

— Люди?

— Большинство ушли.

— Большинство — не число.

Он назвал.

Трое убиты.

Четверо ранены.

Остальные в укрытии.

— Детонаторы?

— Готовы.

— Тогда зачем здесь?

— За вами.

— Поздно.

Он прижал повязку к боку.

Боль вернулась.

— Не трать.

— Молчите.

— Капрал.

— Приказ можете отдать потом.

— Потом не будет.

Он посмотрел на меня.

Понял.

Но руку не убрал.

Сверху японцы снова вышли.

Не десятки.

Сотни голосов внутри укрытия пришли в движение.

Люди пытались вырваться через задний выход.

Возможно, бежали от огня и зарядов.

Возможно, собирались в последнюю атаку.

На таком расстоянии причина не меняла действия.

Американские пулемёты ударили.

«Колорадо» повернул башню.

Орудие не могло стрелять в склон без риска для своих.

Курсовые пулемёты работали.

Японцы выходили из дыма.

Некоторые падали сразу.

Другие продолжали.

Не поднимали рук.

Не бросали оружие.

В этом секторе никто не сдавался.

Я не знал, потому ли, что не хотел, или потому, что уже не существовало приказа, разрешавшего жить после поражения.

Они не просили смерти.

Просто не оставили себе другого приказа.

Капрал смотрел.

— Сколько их там?

— Достаточно.

— Мы их всех…

Он не закончил.

— Они бы сделали то же.

— Это должно помочь?

— Нет.

Правда редко помогает сразу.

Она просто не позволяет лгать себе позже.

Инженеры отошли.

Сержант поднял руку.

Первый заряд взорвался.

Укрепление дрогнуло.

Из вентиляционных отверстий вышел огонь.

Второй взрыв ударил у заднего входа.

Насыпь просела.

Капрал накрыл меня собой от песка и обломков.

Когда поднял голову, выход оказался частично завален.

Стрельба внутри продолжалась.

Потом стала реже.

Ещё реже.

Не прекратилась полностью.

На Бетио позиции редко умирали сразу.

Некоторое время они продолжали стрелять отдельными людьми, которые не знали или не принимали, что бой уже прошёл дальше.

Капрал сказал:

— Мы сделали.

— Вы сделали.

— Вы тоже.

Я смотрел на людей, поднимавшихся к вершине.

Они не шли праздновать.

Проверяли отдушины.

Искали оставшиеся выходы.

Подносили новые заряды.

Забирали раненых.

Работа продолжалась.

Победа начиналась не там, где противник переставал стрелять.

Она начиналась там, где кто-то снова находил людей, патроны и воду, чтобы заставить его замолчать.

Хэтч всё ещё снимал.

Камера поворачивалась медленно.

Укрепление.

Инженеры.

Танк.

Люди на склоне.

Погибшие у выхода.

Он вынесет несколько минут плёнки.

На них не будет запаха.

Жары.

Звона в ушах.

Тяжести человека, которого тащат за ремни.

Не будет имён.

Но лица останутся.

Иногда этого достаточно, чтобы ложь не стала полной.

Капрал продолжал держать повязку.

— Медики идут.

Я не слышал их.

Слышал другое.

Воду у Бреста.

Двигатель танка.

Пули над Омахой.

Голоса в наушниках.

Крики в горящей машине.

Хокинса на рифе.

Все звуки войны складывались друг на друга.

Не громко.

Тяжело.

Я уже не мог сказать, какое тело вспоминает.

Моё.

Хокинса.

Боннимана.

Или все сразу.

Я боялся не смерти.

Смерть стала слишком знакомой.

Боялся однажды открыть глаза в новом теле и не вспомнить, почему должен заботиться о людях рядом.

Пока помнил.

Значит, оставался собой.

— Капрал.

— Да, сэр.

— Людей пересчитать.

— Уже.

— Ещё раз.

Он понял.

Оглянулся.

Начал называть имена.

Отвечали.

Один.

Второй.

Третий.

Некоторые голоса были далеко.

Некоторые — едва слышны.

Но отвечали.

Когда закончил, я спросил:

— Заряды?

— Осталось два.

— Огнемёты?

— Один пуст. Второй работает.

— Вода?

— Мало.

— Раненые?

— Уносят.

— Проход?

Он посмотрел на разрушенное укрепление.

— Открыт.

Правильный доклад.

Можно было уходить.

Капрал снова сказал:

— Медики близко.

Я увидел их.

Двое бежали по песку с носилками.

Слишком далеко.

Даже если бы находились рядом, ничего не изменилось бы.

Тело Боннимана это понимало.

Я тоже.

Над укреплением поднялся дым.

Ветер понёс его к рифу.

Туда, где отлив показал погибших.

Скоро вода снова придёт.

Скроет коралл.

Оружие.

Следы гусениц.

Часть тел.

Потом опять уйдёт.

И всё, что казалось спрятанным, вернётся.

После отлива остров ничего не скрывал.

Ни цену.

Ни ошибки.

Ни тех, кто дошёл.

Ни тех, кому не хватило нескольких ярдов.

Первый взрыв я услышал.

Второго уже не было.