20 ноября 1943 года, около 09:00
Атолл Тарава, остров Бетио, острова Гилберта
Штабная рота, 2-й полк морской пехоты, 2-я дивизия морской пехоты США
Первый лейтенант Уильям Дин Хокинс
Командир разведывательно-снайперского взвода
Я открыл глаза под водой.
Она была тёплой.
Не просто не холодной.
Тёплой, как вода в металлической ёмкости, весь день простоявшей на солнце.
Левая ладонь упиралась во что-то твёрдое и шероховатое. Я попытался оттолкнуться.
Кожу распороло сразу.
Боль пришла тонкая, режущая. Между пальцами потянулись красные нити и растворились в прозрачной воде.
Коралл.
Над головой щёлкали пули.
Коротко.
Сухо.
Без красивого свиста.
Вода вокруг вскипала маленькими фонтанчиками. Один возник справа. Второй ближе. Третий ударил почти перед лицом и засыпал глаза песком и белой коралловой крошкой.
Я поднял голову.
Мир качнулся.
В ушах стоял высокий ровный звон. Под ним жил другой звук — низкий, тяжёлый, словно внутри черепа работал далёкий двигатель.
Меня тошнило.
Левый глаз видел хуже правого. Горизонт медленно уходил в сторону, хотя море оставалось почти спокойным.
Контузия.
Мысль пришла раньше имени.
Я провёл ладонью по каске.
Сетка была разорвана. На металле возле виска осталась свежая вмятина. Пальцы нашли кровь, но кость под ней казалась целой.
В памяти вспыхнуло:
дым над островом;
грохот корабельных орудий;
низкий борт десантного средства;
вспышка справа;
ударная волна;
чужое плечо;
металлическая стойка, летящая навстречу.
Потом ничего.
Не темнота.
Не сон.
Просто оборванная линия.
Человек, которому принадлежали эти воспоминания, не вернулся.
Тело продолжало дышать.
Сердце работало.
Пальцы сжимались.
Но тот, кто называл себя Уильямом Дином Хокинсом, закончился у металлической стойки.
Глаза открыл уже я.
Александр Бессонов.
Старший лейтенант.
Позывной Росомаха.
Аргунское ущелье.
Брест.
Омаха.
Лавриненко.
Канно.
Нормандская дорога, забитая горящими машинами.
Слишком много чужих тел, чтобы спутать себя с очередным именем.
Но имя всё равно пришло.
Уильям Дин Хокинс.
Первый лейтенант корпуса морской пехоты Соединённых Штатов.
Командир разведывательно-снайперского взвода.
Не обычного стрелкового.
Разведчики.
Снайперские пары.
Люди, обученные видеть раньше остальных.
Инженеры с зарядами, приданные для работы у длинного пирса.
Задача тоже пришла.
Высадиться у конца пирса.
Пройти по нему к острову.
Уничтожить позиции, способные вести огонь по десантным волнам.
Обеспечить подход основных сил.
Простая задача.
На карте.
Кто-то схватил меня за плечевой ремень.
— Лейтенант!
Я повернулся слишком резко.
Мир снова накренился. Желудок подступил к горлу.
Морской пехотинец удержал меня.
Сержант.
Имя не пришло.
Только функция.
Заместитель командира взвода.
Надёжен.
Не любит менять приказ, пока не убедится, что старый окончательно перестал соответствовать жизни.
Правая щека рассечена. Кровь смешалась с морской водой и стекала по воротнику. Винтовку он держал высоко, почти у подбородка, защищая затвор от воды.
— Вы меня слышите?
Я кивнул.
Голос мог выдать состояние хуже, чем лицо.
— Взвод разбросало. Восемь человек со мной. Инженеры левее. Остальных не вижу.
— Пирс?
Он показал вправо.
Длинная тёмная конструкция уходила к острову. Между опорами вспыхивали выстрелы. По настилу били пули. В нескольких местах поднимался дым.
До основания пирса оставалось больше сотни метров.
До берега — ещё дальше.
Вода доходила мне до груди.
Достаточно мелкая, чтобы не утонуть сразу.
Достаточно глубокая, чтобы нельзя было бежать.
За спиной ревели двигатели.
Одна из гусеничных амфибий выбралась на край рифа, накренилась и продолжила движение. На бортах сидели морские пехотинцы. Кто-то держал винтовку над головой. Кто-то уже не держал ничего.
Справа другая машина горела.
Пламя ползло по борту, а гусеницы ещё работали. Люди прыгали в воду. Один упал под самую машину. Она прошла дальше, и человек больше не появился.
Впереди Бетио стоял в дыму.
Корабельная артиллерия превратила поверхность острова в разбитую серо-чёрную полосу. Пальмы лежали. Постройки горели. Земля была перепахана разрывами.
Но остров стрелял.
Очередь прошла слева направо.
Фонтанчики попаданий приблизились к группе морских пехотинцев. Один упал. Остальные сбились вокруг него.
Следующая очередь накрыла всех.
Расчёт на берегу не стрелял беспорядочно.
Он ждал плотных целей.
Переносил огонь.
Делал короткие паузы.
Экономил боеприпасы.
Люди, которые обслуживали пулемёт, знали свою работу.
— Не собираться! — крикнул я. — По двое! Интервал десять шагов!
Голос оказался хриплым, но сильным.
Сержант сразу развернулся к людям.
Тело Хокинса знало, как отдавать команды сквозь артиллерийский грохот. Дыхание включалось в нужный момент. Слова выходили коротко. Ни одного лишнего.
Это была не чужая мысль.
Это была работа мышц, лёгких и голосовых связок, повторённая сотни раз.
— Инженеров к пирсу! Снайперские пары — прикрытие по секторам! Без цели не стрелять!
Люди начали расходиться.
Правильно.
Без суеты.
Взвод был не случайным набором морских пехотинцев. Их учили смотреть, ждать, различать и двигаться малыми группами. Паника ещё могла прийти. Но сначала сработала подготовка.
Я поднялся.
Снаряжение потянуло вниз. Ботинки скользнули по кораллу. Левая нога провалилась в узкую трещину, и тело само повернуло колено, прежде чем связка успела принять весь вес.
Натренированное движение.
Хокинс больше не существовал.
Но его тело помнило, как не ломать себе ногу.
Я освободил ботинок и сделал шаг.
Потом второй.
Каждый давался медленно.
Вода сопротивлялась бёдрам. Ранец тянул назад. Винтовка становилась тяжелее с каждым движением.
Около меня шли люди.
Не толпой.
Парами.
С промежутками.
Пулемёт снова перенёс огонь.
Я услышал изменение ритма раньше, чем увидел попадания.
— Ниже!
Лечь в воде было нельзя.
Мы просто ушли глубже.
Пули прошли над касками.
Один морской пехотинец не успел. Его ударило в плечо, развернуло и посадило в воду. Он посмотрел на кровь с таким удивлением, будто рана была нарушением плана.
Сержант потянулся к нему.
— Не стой! Двое забирают. Остальные дальше!
Два человека подхватили раненого.
Группа продолжила движение.
Я посмотрел на пирс.
Опоры.
Тени под настилом.
Разбитый участок.
Возможный сектор огня.
Мёртвая зона справа от основания.
Информация всплывала из памяти тела. Но складывал её уже мой опыт.
Аргунское ущелье не было коралловым островом.
Брест не был лагуной.
Омаха лежала на другом конце мира.
Но пулемётная точка оставалась пулемётной точкой.
У неё был сектор.
Боеприпасы.
Расчёт.
Слепое пространство.
И человек, который верил, что противник пойдёт туда, куда его заставили.
Я не собирался.
— К пирсу, — сказал я. — Вдоль правой стороны. Под настилом не задерживаться.
Сержант посмотрел на тёмные промежутки между опорами.
— Там могут быть японцы.
— Поэтому сначала пойдут наблюдатели.
Я указал двоих.
Не самых молодых.
Не самых быстрых.
Тех, кто умел смотреть и не стрелять в первую тень.
Они двинулись вперёд.
Я пошёл следом.
Коралловый риф резал подошвы снизу.
Японские пули резали воду сверху.
Между ними продвигался разведывательно-снайперский взвод.
До пирса оставалось около семидесяти метров, когда мина разорвалась среди людей слева.
Не увидел её падения.
Только короткая вспышка над водой.
Потом море поднялось стеной.
Человек исчез внутри неё целиком.
Когда вода опала, на месте группы осталось трое. Один стоял, прижав руки к лицу. Второй плавал спиной вверх. Третий пытался собрать что-то, разбросанное по поверхности.
Боеприпасы.
Магазины.
Гранаты.
Чужие пальцы.
Он не различал.
Я тоже сначала не различил.
Потом различил.
— Оставь! — крикнул я.
Морской пехотинец продолжал тянуться к воде.
— Оставь и двигайся!
Он поднял голову.
Совсем молодой.
Губы шевельнулись.
Не услышал.
Я подошёл, схватил его за разгрузку и дёрнул вперёд.
— Там мой брат.
Я не сразу понял.
— Что?
Он показал на человека, плававшего спиной вверх.
— Мой брат.
На войне люди часто называют братьями тех, чьих фамилий ещё месяц назад не знали.
Возможно, они действительно были братьями.
Это ничего не меняло.
— Он мёртв.
— Я должен…
— Ты должен дойти до пирса.
— Но…
— Он уже никуда не уйдёт.
Жестокие слова.
Правильные.
Иногда между ними нет разницы.
Молодой морской пехотинец посмотрел на тело.
Потом на берег.
Пошёл.
Не потому, что согласился.
Потому что командный голос дал ногам задачу.
Я двинулся следом.
В ушах продолжал звенеть металл.
Каждый новый взрыв отдавался внутри головы вспышкой тошноты. Левый глаз временами двоился. Вода качалась, хотя ветра почти не было.
Тяжёлая контузия.
Хокинс мог оставаться на ногах.
Это не означало, что мозг согласен с происходящим.
На войне способность стоять часто ошибочно принимают за боеспособность.
Я проверил простые вещи.
Имя.
Место.
Задача.
Количество людей рядом.
Оружие.
Пирс.
Ответы сохранялись.
Значит, пока работаем.
Из-под настила ударила короткая очередь.
Передовой наблюдатель упал лицом в воду.
Второй бросился за опору.
— Огонь справа! Под пирсом!
Я увидел вспышку.
Низко.
Почти у самой воды.
Стрелок находился на поперечной балке между опорами или в небольшой лодке, привязанной под настилом. Отсюда не разобрать.
Он снова выстрелил.
Пули ударили в воду вокруг раненого.
Тот попытался поднять голову.
Не смог.
Снайпер справа уже искал цель.
Не стрелял.
Правильно.
Амбразуры не было.
Только тени, вода и металлические линии.
Я поднял руку.
Все остановились.
— Дым есть?
Инженер показал гранату.
— Одна.
— Не трать.
Я посмотрел на ритм вспышек.
Первый выстрел.
Пауза.
Второй.
Дольше.
Оружие не автоматическое.
Винтовка.
Стрелок менял позицию между опорами.
— Снайперская пара к той стойке. Первый наблюдает под настилом. Второй — поверхность пирса. Остальные не двигаться.
Люди разошлись.
Снайпер прополз последние метры, опёр винтовку о коралл и замер.
Его напарник поднял бинокль всего на несколько секунд.
Японский стрелок выстрелил.
Пуля ударила в металлическую опору.
Звон прошёл по всей конструкции.
Снайпер не ответил.
Ждал.
Человек под пирсом решил, что цель сместилась.
Показался на долю секунды.
Тёмная каска.
Лицо.
Часть плеча.
Выстрел американской винтовки прозвучал почти спокойно.
Фигура исчезла.
— Ждать, — сказал я.
Никто не двинулся.
Через несколько секунд из-под настила донёсся плеск.
Потом скрежет.
Снайпер выстрелил второй раз.
Вода окрасилась возле опоры.
— Теперь вперёд.
Мы добрались до первого ряда свай.
Раненый наблюдатель ещё дышал.
Пуля вошла в спину и вышла под ключицей. Каждый вдох надувал возле раны маленький кровавый пузырь.
Санитар опустился рядом.
— Назад его не донесём.
— Тогда под настил.
— Там простреливается.
— Уже нет.
Санитар посмотрел на меня.
— Уверены?
— Нет.
Он кивнул.
Хороший солдат не требует от командира уверенности там, где её быть не может.
Двое подняли раненого и протащили между опорами. Он застонал один раз, когда ремень зацепился за металл.
Потом замолчал.
Пирс сверху был частично разрушен.
Доски вывернуты.
Металл погнут.
В некоторых местах настил горел, и дым стелился низко, не поднимаясь из-за влажности.
Вода под ним казалась темнее.
На одной из свай висел человек.
Ремни ранца зацепились за торчащий болт. Тело болталось вниз головой, касаясь волосами воды.
Я не сразу понял, жив ли он.
Потом увидел, как рука дёрнулась.
— Помогите!
Мы подошли.
Ранец был тяжёлый. Человек захлёбывался каждый раз, когда волна поднималась на несколько сантиметров.
Сержант схватил его за плечо.
— Поднимайся!
— Не могу! Нога!
Левая ступня застряла между балками.
Я посмотрел наверх.
Огонь с берега накрывал открытый настил.
Оставаться здесь долго было нельзя.
— Ремни режь.
— Там боеприпасы, сэр.
— Человек нужнее.
Сержант вытащил нож.
Ремень не поддавался.
Мокрая ткань натянулась.
Я перерезал второй.
Ранец ушёл в воду.
Человека подтянули выше.
Ступня была вывернута.
Не сломана.
Пока.
Он попытался освободить её и закричал.
— Не дёргай.
Я просунул руку между балками.
Металл был горячий.
Пальцы нашли ботинок.
Тело Хокинса знало конструкцию снаряжения и обуви. Я расстегнул ремешок, ослабил шнуровку и вытащил ногу из ботинка.
Ботинок остался между балками.
— Сможешь двигаться?
— Босиком?
— Вторую ногу пока не оторвало.
Он посмотрел на меня.
Не понял, шучу ли.
Я тоже не был уверен.
Его передали назад.
Мы поднялись на настил.
Сразу стало жарче.
Тёмное дерево и металл накопили солнце. Влажная форма прилипала к телу. Солёная вода стекала в ботинки, по шее, под ремни.
Корабельная артиллерия продолжала бить в глубину острова.
С моря казалось, что весь Бетио движется.
Земля поднималась.
Пальмы падали.
Дым закрывал аэродром.
Но вдоль берега продолжали работать пулемёты.
Они пережили то, что должно было уничтожить всё живое.
Не чудом.
Инженерной подготовкой.
Бетон.
Палмовые брёвна.
Песок.
Заглублённые укрытия.
Связанные траншеи.
И люди, которые знали, когда нужно спрятаться, а когда вернуться к оружию.
Передовой морской пехотинец показал кулак.
Мы остановились.
Впереди настил был пробит.
Между нами и следующим целым участком зиял разрыв шириной около трёх метров. Внизу плескалась вода. По краям торчали изогнутые металлические элементы.
Перепрыгнуть можно.
По одному.
Под огнём.
Хороший способ превратить взвод в очередь к смерти.
Слева под пирсом проходила узкая продольная балка.
По ней можно было двигаться, держась за настил.
Медленно.
Зато частично скрытно.
Я указал вниз.
— Снайперы остаются здесь. Наблюдают берег и верх пирса. Инженеры — за мной по балке. Остальные прикрывают.
Сержант нахмурился.
— Наверху быстрее.
— Японцы тоже это понимают.
Он посмотрел на пробитый участок.
По краю уже били пули.
— Понял.
Я спустился первым.
Балка оказалась уже, чем выглядела.
Ботинок скользил. Вода поднималась почти до колен. Приходилось двигаться боком, держась одной рукой за металлическую ферму.
Винтовка мешала.
Снаряжение цеплялось.
Позади тяжело дышал инженер с зарядом.
На полпути сверху закричали.
Потом что-то упало в воду рядом.
Граната.
Американская или японская — значения не имело.
— Вниз!
Мы прижались к балке.
Взрыв произошёл под водой.
Удар пришёл не звуком.
Давлением.
Вода ударила в живот и грудь. Руки едва не сорвались. В голове вспыхнул белый свет.
Несколько секунд я не понимал, где верх.
Пальцы продолжали держать металл.
Тело Хокинса сделало это без приказа.
Инженер сзади не удержался.
Я увидел, как он падает.
Схватил за ремень.
Его вес дёрнул плечо. Рука едва не вышла из сустава.
Он повис над водой.
Заряд ударился о балку.
— Не отпускайте!
— Сам догадался.
Сержант сверху лёг на настил и схватил инженера за ворот.
Вдвоём вытащили его обратно на балку.
Из носа у него текла кровь.
— Заряд?
Он ощупал сумку.
— Цел.
— Значит, бог пока любит инженеров.
— Или не знает, что мы делаем.
— Тогда не говори ему.
Мы продолжили движение.
За разрывом поднялись на настил.
До острова оставалось меньше ста метров.
Здесь пирс расширялся. По обе стороны лежали разбитые грузы, ящики, металлические бочки и куски деревянных конструкций.
Впереди виднелось низкое сооружение.
С виду склад или караульное помещение.
Крыша частично обрушена.
Дверь открыта.
Ни движения.
Одна из снайперских пар перебралась через разрыв и заняла позицию у бочек.
Наблюдатель показал:
два пальца;
на глаза;
потом на строение.
Видел двоих.
Где — неясно.
Я лёг возле него.
— Покажи.
Он провёл пальцем вдоль нижней части стены.
В щели между досками что-то блеснуло.
Не лицо.
Ствол.
Японцы не стреляли.
Ждали, когда мы подойдём ближе или соберёмся перед дверью.
— Второй выход?
Наблюдатель указал на правую сторону.
Там сооружение почти касалось края пирса. За ним могла быть лестница вниз.
Или ничего.
— Первая пара держит щель. Вторая — правый край. Инженеры готовят заряд. Остальные огонь по двери только после моего сигнала.
Сержант посмотрел на меня.
— Можно обойти по воде.
— Можно. И получить огонь сверху.
— Тогда заряд.
Инженер достал взрывчатку.
Работал спокойно.
Не быстро.
Скорость в такой работе часто заканчивается отсутствием пальцев.
Мы дали ему приблизиться на двадцать метров.
Японцы продолжали молчать.
На пятнадцати один выстрелил.
Не из щели.
Из-под пола.
Пуля ударила инженера в бедро. Он упал, но заряд не выпустил.
Снайпер ответил по вспышке.
Стена дрогнула от попадания.
Второй японец открыл огонь из двери.
Короткая очередь прошла над лежащим инженером.
— Подавить!
Винтовки и автоматическое оружие заговорили одновременно.
Пули выбивали щепу из дверного проёма.
Инженер лежал на открытом настиле.
Пытался отползти.
Нога не работала.
Я видел, как кровь расползается под ним тёмным пятном.
До него пятнадцать метров.
До двери — двадцать пять.
Пулемёт внутри.
Стрелок под полом.
Правый выход неизвестен.
— Дым!
Сержант бросил гранату.
Белое облако начало заполнять пирс.
Не стена.
Только несколько секунд плохой видимости.
Я побежал.
Тело Хокинса двигалось хорошо.
Лучше, чем должно было после контузии.
Ноги находили места между обломками. Корпус оставался ниже линии огня. Винтовка не мешала.
На половине пути пули прошли сквозь дым.
Одна ударила в настил перед ботинком.
Другая в бочку.
Металл звякнул.
Я упал рядом с инженером.
— Жгут наложил?
— Не успел.
Он был бледен.
Губы уже потеряли цвет.
Я затянул ремень выше раны.
Кровь продолжала идти.
Пуля, вероятно, перебила крупный сосуд.
— Заряд где?
Инженер показал на сумку.
— Вытащи детонатор.
— Сэр…
— Вытащи.
Руки у него дрожали.
Но работу помнили.
Он достал детонатор и передал мне.
— Время?
— Пять секунд.
— Мало.
— Другого нет.
— Тогда хватит.
Я взял заряд.
Сержант подполз ближе.
— Утащим его.
— Сначала дверь.
— Вы ранены?
— Пока нет.
Сержант посмотрел на кровь на моей форме.
Она была инженерская.
Не стал спрашивать дальше.
Мы двинулись.
Дым редел.
Пулемёт снова ударил через дверь.
Сержант дал длинную очередь в проём.
Не чтобы попасть.
Чтобы заставить расчёт убрать головы.
Я подполз к стене.
Щель под полом находилась в двух метрах слева.
Оттуда показался ствол.
Я прижал винтовку к боку и выстрелил почти не целясь.
Ствол исчез.
В ответ из щели выбросили гранату.
Она ударилась о доски.
Покатилась ко мне.
Слишком близко, чтобы убежать.
Я ударил её прикладом.
Не красиво.
Не точно.
Просто в сторону воды.
Граната перелетела край пирса.
Взрыв поднял столб воды.
Осколки застучали снизу по настилу.
Сержант оказался возле двери.
Я передал ему заряд.
— К стене.
Он прикрепил взрывчатку рядом с косяком.
— Пять секунд!
Мы откатились за бочки.
Взрыв сорвал дверь и часть стены.
Внутри вспыхнул огонь.
Кто-то закричал по-японски.
Снайпер выстрелил.
В правом проходе появилась фигура.
Второй выстрел.
Фигура упала.
— Вперёд!
Мы вошли.
Внутри пахло горелым деревом, порохом и кровью.
Пулемёт лежал на низкой подставке.
Первый номер был мёртв.
Второй сидел у стены, прижимая руку к животу. Совсем молодой. Без каски. Волосы прилипли ко лбу.
Он увидел нас.
Потянулся к винтовке.
Сержант выстрелил.
Японец дёрнулся и лёг на бок.
В углу лежал ещё один.
Тот самый стрелок из-под пола.
Пуля попала ему в лицо.
Но руки всё ещё сжимали оружие.
Взвод прошёл дальше.
Я задержался на секунду.
Не из жалости.
Смотрел на позицию.
Запасные магазины уложены рядом.
Сектор пристрелян.
Под полом оборудована отдельная стрелковая точка.
Правый выход.
Дымовая защита.
Люди, которые строили это место, думали о том, как убивать тех, кто переживёт первый огонь.
Хорошая позиция.
Хорошо подготовленные солдаты.
Мы взяли её только потому, что заплатили инженером.
Я вышел наружу.
Он ещё дышал.
Санитар и двое морских пехотинцев тащили его к разбитому участку пирса.
Лицо инженера было серым.
Он увидел меня.
— Сработало?
— Сработало.
— Дверь?
— Больше нет.
Он попытался улыбнуться.
— Хорошая дверь была.
— Была.
— Я её видел утром.
— Теперь не увидишь.
— Жаль.
Глаза закрылись.
Санитар проверил пульс.
Покачал головой.
— Нести дальше?
Я посмотрел на берег.
Между нами и островом ещё оставались позиции.
За спиной шли живые.
Мёртвые не мешали двигаться, пока их не начинали нести.
— Оставьте под стеной. Отметьте место.
Сержант снял жетон.
Положил в карман.
Тело инженера перенесли к краю.
Ещё час назад он был специалистом.
Теперь стал местом, которое следовало запомнить.
Война быстро меняет назначение человека.
Мы продолжили движение.
У основания пирса огонь усилился.
С берега работали по меньшей мере два пулемёта. Один бил вдоль настила. Второй — по воде западнее. Между ними иногда вступала лёгкая пушка.
Каждый выстрел ударял по пирсу так, будто кто-то бил по огромной пустой бочке.
Впереди лежала перевёрнутая тележка.
За ней прижались трое морских пехотинцев.
Не из нашего взвода.
Один ранен в лицо.
Другой держал винтовку, но магазин отсутствовал.
Третий просто смотрел на берег.
Сержант нагнулся к нему.
— Подразделение?
Человек не ответил.
Я коснулся его плеча.
Он дёрнулся.
— Какая рота?
Губы пошевелились.
— Не знаю.
— Своя фамилия?
Ответ пришёл не сразу.
Назвал.
Значит, не потерян окончательно.
— Магазины есть?
Он похлопал по подсумкам.
Кивнул.
— Тогда заряди оружие.
Послушался.
Простая задача.
Иногда этого достаточно, чтобы вернуть человека на несколько минут.
Я указал на остальных.
— Остаётесь здесь. Контролируете левый сектор. По своим не стрелять.
Раненый в лицо усмехнулся.
— А как отличить?
— Те, кто идёт к острову, скорее всего, свои.
— А обратно?
— Назад пока никто не идёт.
Он перестал улыбаться.
Мы поползли дальше.
До песка оставалось меньше пятидесяти метров.
Остров выглядел близким.
Можно было различить брёвна укреплений, мешки с песком, обломки пальм, проволоку.
Можно было видеть людей за береговым валом.
Некоторые стреляли.
Некоторые лежали.
Некоторые не делали ни того, ни другого.
Но между пирсом и берегом находилось открытое пространство.
Мёртвая зона только на карте.
В жизни там работали все, кто ещё мог нажимать на спуск.
Снайпер справа заметил вспышку в бункере у основания пирса.
Показал сектор.
Амбразура низкая.
Почти на уровне песка.
Пулемёт бил вдоль воды.
За ним другой бункер прикрывал первый.
Взять один, не подавив второй, невозможно.
Инженеров осталось двое.
Один с зарядом.
Второй с огнемётом, который пока не применял.
Я посмотрел на путь.
Разбитая лодка в двадцати метрах.
Потом воронка.
Потом береговой вал.
Слева — завал из брёвен.
Справа — открытый песок.
— Первая пара подавляет дальнюю амбразуру. Вторая работает по ближней. Огнемёт остаётся. Заряд идёт со мной.
Сержант сразу сказал:
— Я поведу.
— Нет.
— Вы получили удар.
— Поэтому уже знаю, где больно.
Он не оценил шутку.
— Взвод нужен командир.
— Поэтому ты останешься.
— Сэр…
— Если я не дойду, принимаешь людей и уходишь вправо, к следующей группе. Не пытайся забирать тело.
Он смотрел на меня несколько секунд.
Потом кивнул.
Хокинс хорошо подготовил заместителя.
Не к тому, чтобы тот соглашался.
К тому, чтобы выполнял после несогласия.
Мы начали.
Снайперы открыли огонь.
Не часто.
Каждый выстрел по амбразуре заставлял расчёт на секунду убирать оружие.
Этого хватало для движения.
До лодки дошли все.
За ней лежал мёртвый морской пехотинец.
Его лицо было закрыто водой, хотя тело находилось почти на суше. Волна приходила, накрывала рот и уходила.
Инженер отвернул голову.
— Не смотри.
— Не смотрю.
— Тогда почему идёшь медленнее?
Он ничего не ответил.
До воронки бежали по одному.
Первый разведчик добрался.
Второй получил пулю в спину и упал в песок.
Я подполз к нему.
Рана находилась ниже лопатки.
Кровь шла с каждым вдохом.
Он попытался сказать что-то.
Не услышал из-за звона.
Наклонился ближе.
— Винтовку возьмите.
— Сам понесёшь.
— Нет.
— Понесёшь.
Я перевернул его на бок.
Он закричал.
Санитара рядом не было.
Оставить.
Унести.
Два решения.
Оба плохие.
— Сможешь стрелять?
Он кивнул.
Я положил винтовку рядом.
— Тогда держи лодку. Мы вернёмся.
Ложь.
Возможно, вернёмся.
На войне эти слова часто означают одно и то же.
Мы двинулись к валу.
Дальний бункер перестал отвечать.
Не уничтожен.
Просто расчёт ждал.
Японцы умели ждать.
На десяти метрах до вала пулемёт ожил.
Очередь прошла низко.
Инженер впереди упал.
Не ранен.
Прижался к песку.
Заряд под ним.
— Двигайся!
Он поднял голову.
— Не могу!
Страх пришёл.
Наконец.
До этого работала подготовка.
Теперь тело увидело амбразуру слишком близко и решило, что дальше идти нельзя.
Я подполз.
— Посмотри на меня.
Он смотрел на песок.
Я схватил его за подбородок.
— На меня.
Поднял глаза.
Совсем молодой.
Ресницы слиплись от солёной воды.
— Сколько до стены?
— Не знаю.
— Восемь метров.
— Нас убьют.
— Могут.
— Тогда…
— Заряд ставил раньше?
— Да.
— Значит, умеешь.
— На учениях.
— Стена не знает разницы.
Он дышал быстро.
Слишком быстро.
— Вдох.
Не понял.
— Вдохни.
Вдохнул.
— Медленно выдохни.
Очередь ударила в вал над нами. Песок посыпался на каски.
Инженер закрыл глаза.
— Ещё раз.
— Сейчас?
— Другого времени не дадут.
Он вдохнул.
Выдохнул.
Пальцы перестали скрести песок.
— Я иду первым. Ты за мной. У стены ставишь заряд. Не думаешь о бункере. Только о своих руках.
Он кивнул.
Мы пошли.
Последние метры ползли почти вплотную к земле.
Песок забивался в рот.
Винтовка цеплялась.
Бункер стрелял над нами. Амбразура не могла опуститься достаточно низко.
Мёртвая зона.
На карте её не отмечают.
Но иногда именно в ней человек живёт дольше всего.
Мы добрались до стены.
Она была сложена из толстых пальмовых брёвен, засыпанных песком и усиленных бетоном.
Изнутри слышались команды.
Японская речь.
Спокойная.
Не крики обречённых.
Работа расчёта.
Инженер достал заряд.
Руки снова начали дрожать.
— Только руки, — сказал я.
Он прижал взрывчатку к стене.
Закрепил.
Вставил детонатор.
— Готово.
— Назад.
Мы отползли в углубление у вала.
— Подрыв!
Взрыв ударил сильнее, чем ожидал.
Бревно вылетело наружу.
Песок и бетонная крошка накрыли нас.
В голове снова вспыхнул свет.
На несколько секунд я ослеп.
Когда зрение вернулось, в стене зиял пролом.
Из него шёл дым.
Японец появился первым.
Лицо обожжено.
В руках винтовка со штыком.
Он увидел инженера и пошёл на него.
Не остановился.
Я поднял винтовку.
Выстрелил.
Пуля попала в грудь.
Японец качнулся, но продолжил движение.
Второй выстрел.
Он упал на колени.
Штык воткнулся в песок.
Человек ещё пытался подняться.
Инженер смотрел.
Не стрелял.
Я ударил японца прикладом по голове.
Один раз.
Этого хватило.
— Внутрь! — крикнул я.
Мы вошли.
Бункер оказался теснее, чем выглядел снаружи.
Дым.
Разбитые брёвна.
Горячий металл.
Пулемётный расчёт.
Один мёртв.
Второй ранен.
Третий пытался развернуть оружие.
Сержант ворвался следом и выстрелил почти в упор.
В замкнутом пространстве звук ударил по контузии.
Мир опять качнулся.
Я опёрся о стену.
Справа открывался узкий ход в траншею.
По нему кто-то уходил.
Разведчик бросился следом.
— Не один!
Поздно.
Из-за поворота раздался выстрел.
Разведчик отшатнулся.
Пуля вошла в лицо.
Он упал у моих ног.
Японец появился за ним.
Невысокий.
С каской, перевязанной полосой ткани.
Винтовка уже перезаряжалась.
Расстояние — два шага.
Я не успевал поднять оружие.
Шагнул вперёд.
Левой рукой отвёл ствол.
Выстрел ударил в стену.
Правой схватил противника за ремень.
Тело Хокинса было сильным.
Но движение принадлежало мне.
Подсечка.
Поворот.
В тесной траншее бросок не получился чистым. Японец ударился плечом о стену, но устоял.
Сразу пошёл вперёд.
Лбом в лицо.
Удар пришёлся в скулу.
Перед глазами потемнело.
Он попытался развернуть винтовку штыком внутрь.
Я прижал оружие к стене.
Мы стояли слишком близко, чтобы стрелять.
Слишком тесно, чтобы отойти.
Японец бил коленом.
Попал в бедро.
Потом в живот.
Воздух вышел.
Пальцы начали слабеть.
Он был хорошо подготовлен.
Не мастер красивых приёмов.
Солдат, которого учили убивать в траншее.
Я ударил головой ему в нос.
Каска помешала.
Но человек отшатнулся.
Этого хватило.
Я выхватил нож.
Ударил снизу под рёбра.
Лезвие вошло тяжело.
Японец замер.
Потом попытался ударить снова.
Пришлось повернуть нож.
Тело обмякло.
Мы упали вместе.
Несколько секунд я лежал под ним.
Чувствовал его дыхание возле шеи.
Оно становилось реже.
Потом прекратилось.
Я оттолкнул тело.
Встал не сразу.
Колени дрожали.
Скула горела.
В ушах звенело.
Сержант подошёл.
Посмотрел на мёртвого японца.
Потом на меня.
— Хорошая подготовка, сэр.
— Долго объяснять.
— У нас ещё будет время?
Я посмотрел в траншею.
Она уходила вдоль берега, связывая позиции.
Оттуда доносились выстрелы.
— Судя по всему, нет.
Мы продолжили.
Траншея позволила обойти второй бункер с фланга.
Его расчёт понял опасность поздно.
Снайперы продолжали давить амбразуру с пирса. Японцы смотрели в сторону моря.
Мы подошли сзади.
Граната.
Пауза.
Взрыв.
Инженер бросил вторую.
Из выхода выскочил человек.
Морской пехотинец выстрелил.
Японец упал.
Следом появился другой.
Без оружия.
Руки обожжены.
Он сделал два шага.
Оглядел нас.
Потом бросился обратно в дым.
Через секунду внутри взорвалась граната.
Не наша.
Когда вошли, живых не осталось.
На стене висел телефон.
Провод уходил в землю.
Рядом сидел связист.
Наушники всё ещё были на голове. Одна рука лежала на аппарате.
Другая сжимала пистолет.
Пуля попала ему в шею.
Кровь уже перестала течь.
Телефон трещал.
Я снял наушник.
Из него доносился голос.
Далёкий.
Спокойный.
Повторял одну и ту же фразу.
Я не понимал японского.
Память Хокинса тоже.
Но смысл был не нужен.
Кто-то вызывал позицию.
Позиция больше не существовала.
Человек на другом конце ещё не знал.
Я положил наушник обратно.
Связь на войне умирает не тогда, когда рвётся провод.
Она умирает, когда последний человек продолжает вызывать тех, кто уже не ответит.
Сержант нашёл карту.
Посмотрел.
— Похоже, траншеи идут вдоль всего берега.
— Поэтому они и пережили обстрел.
— Сколько их там?
— Достаточно.
Мы вышли на песок за береговым валом.
Только теперь увидел, что происходило на самом пляже.
Высадка не была линией.
Не было аккуратных волн.
Не было батальонов, двигающихся по стрелкам.
Были люди.
Смешанные подразделения.
Морские пехотинцы из разных рот лежали за одним бревном и не знали фамилий друг друга.
Офицер с перевязанной головой пытался собрать людей, но половина не слышала его за грохотом.
Раненые ползли к воде.
От воды шли новые.
Амфибийная машина выехала на песок, остановилась и открыла огонь из пулемёта. Через минуту в неё попал снаряд. Верхняя часть вспыхнула. Экипаж начал выбираться. Один человек горел и всё равно пытался снять с машины ящик с боеприпасами.
Танк стоял у вала.
Гусеница сорвана.
Башня работала.
Он стрелял по бункеру справа и не мог сдвинуться ни на метр.
На северной стороне острова море было видно почти отовсюду.
На южной, за аэродромом, тоже находился океан.
Бетио был настолько узок, что артиллерия, живые и мёртвые вынуждены были делить одно пространство.
На Омахе за пляжем существовала Франция.
Поля.
Дороги.
Деревни.
Здесь за берегом находилось ещё несколько сотен метров острова.
Потом снова вода.
Отступать было некуда обеим сторонам.
Один морской пехотинец сидел у вала и пытался зарядить винтовку.
Магазин не входил.
Он переворачивал его снова и снова.
Я присел рядом.
— Оружие покажи.
Он протянул.
Магазин был от другой системы.
Не его.
— Где твои?
Человек посмотрел на подсумки.
Они были пусты.
— Не знаю.
Я отдал ему свою запасную винтовку, снятую с убитого разведчика.
— Патроны?
— Есть.
— Тогда держи сектор к аэродрому.
— Я из восьмого полка.
— Пулям всё равно.
Он кивнул.
Взял оружие.
Через несколько секунд уже смотрел поверх вала.
Работа нашлась.
Страх остался.
Но теперь не командовал.
Слева кто-то кричал:
— Вода! Есть вода?
Никто не отвечал.
Океан находился в нескольких метрах.
Пить было нечего.
Морская вода стекала с формы, наполняла ботинки, щипала раны и ничего не давала человеку, кроме жажды.
Я проверил флягу.
Половина.
Тело Хокинса хотело пить так сильно, что язык прилипал к зубам.
Сделал один глоток.
Не больше.
Рядом лежал раненый.
Пуля прошла через обе ноги. Он пытался затянуть ремень, но пальцы не слушались.
— Лейтенант…
Я подошёл.
— Воды.
Губы потрескались.
Глаза ещё ясные.
Я дал флягу.
Он пил слишком быстро.
Отнял после двух глотков.
— Ещё.
— Потом.
— Когда?
Хороший вопрос.
— Когда санитар скажет.
— Санитар мёртв.
Я посмотрел туда, куда он показал.
Человек с красным крестом лежал за воронкой.
— Тогда я скажу.
Перевязал ноги.
Одна рана опасная.
Вторая нет.
Но обе выглядели одинаково страшно.
— Как зовут?
Назвал фамилию.
— Подразделение?
— Рота Е.
— Здесь другая рота.
— Я заметил.
— Значит, живой.
Он усмехнулся.
— Хорошая новость.
— Пока лучшая.
Я оставил его за валом.
Собрал взвод.
Из первоначальных людей рядом находилось пятнадцать.
Память тела говорила, что должно быть больше.
Некоторые могли оказаться дальше по пирсу.
Другие — в воде.
Третьи уже нигде не находились.
Сержант доложил:
— Две снайперские пары. Три разведчика. Два инженера. Огнемёт. Остальные потерялись.
— Боеприпасы?
— У снайперов половина. Автоматическое оружие почти полное. Зарядов два.
— Вода?
Сержант посмотрел на людей.
— Плохо.
— Раненые?
— Трое могут двигаться. Один остался у пирса.
Я кивнул.
Пятнадцать человек.
Разведывательно-снайперский взвод постепенно превращался в отделение.
Но функция оставалась.
Я увидел офицера у воронки.
Полковник Дэвид Шоуп.
Память Хокинса узнала его сразу.
Командир 2-го полка морской пехоты.
Он стоял почти на открытом месте, с радиостанцией и несколькими связистами. Вокруг рвались мины. Один человек держал антенну. Другой записывал сообщения на мокрой бумаге.
Командный пункт представлял собой яму в земле.
На карте он наверняка выглядел лучше.
Я подошёл.
Шоуп поднял голову.
Лицо в пыли и крови.
Слишком толстая шея под каской.
— Хокинс.
— Сэр.
— Пирс?
— Основные позиции у основания подавлены. Проход возможен. На настиле есть стрелки и повреждения. Части взвода продолжают зачистку.
— Потери?
— Пока не знаю.
Он посмотрел на людей за моей спиной.
Понял достаточно.
— Береговые позиции?
— Связаны траншеями. Обстрел разрушил поверхность, но большая часть укрытий работает. Нужны инженеры, огнемёты и танки.
— Танки?
Шоуп показал на обездвиженную машину.
— Один есть.
— Значит, почти танковая армия.
Он коротко усмехнулся.
Усталость уже была в глазах, хотя день только начинался.
— Хокинс, двигайтесь западнее. Очистить участок у пирса и помочь расширить плацдарм. Не теряйте людей без необходимости.
— Понял.
Он удержал меня взглядом.
— И себя тоже.
— Постараюсь.
— Не старайтесь. Выполняйте.
Знакомая формулировка.
Но интонация была другой.
Шоуп не требовал бессмертия.
Он требовал не путать храбрость с растратой.
Я отошёл.
Сержант спросил:
— Что дальше?
— Западнее.
— Там бункеры.
— Здесь тоже.
— Надеялся на разнообразие.
— Океан красивый.
Он посмотрел на воду.
В ней плавали тела.
— Очень.
Мы двинулись вдоль берегового вала.
Снайперские пары шли не вместе.
Одна впереди, работая наблюдателями.
Вторая сзади, прикрывая.
Огнемётчик находился в середине группы. Самая заметная и самая опасная цель. Баллоны за спиной превращали его одновременно в оружие и в человека, рядом с которым не хотелось лежать при попадании.
Я поставил возле него двух разведчиков.
Не для защиты от пули.
Чтобы он не остался один после первой.
Через пятьдесят метров передовая пара остановилась.
Наблюдатель показал на пальму.
Она была сломана на высоте трёх метров. Верхушка лежала на земле. Ствол обгорел.
Ничего подозрительного.
Именно поэтому смотрели дольше.
Возле корней песок казался слишком ровным.
Снайперская позиция.
Возможно.
Я поднял бинокль.
Кусок ткани.
Тень.
Небольшое отверстие между корнями и мешками.
— Не стрелять.
Мы сменили угол.
Из другой точки увидели лучше.
Ствол винтовки.
Японский снайпер держал сектор вдоль берега. Не двигался.
Перед ним уже лежали двое американских офицеров.
Один без каски.
Второй лицом вниз.
Он выбирал командиров.
Хороший стрелок.
— Дальность?
Снайпер назвал.
— Ветер?
— С моря. Слабый.
— Работай.
Выстрел.
Песок возле отверстия дёрнулся.
Ствол исчез.
Попал или японец просто отступил.
— Ждать.
Через минуту из другой щели показалась часть лица.
Японец сменил позицию внутри укрытия.
Снайпер выстрелил снова.
Фигура исчезла.
Мы подошли осторожно.
В укрытии лежал человек.
Пуля вошла возле глаза.
Рядом находились пустые гильзы, вода, рисовый паёк и маленькая фотография.
Женщина.
Двое детей.
На обороте японские знаки.
Я не тронул.
Снайпер посмотрел.
— Он убил офицеров.
— Поэтому мы убили его.
— Фотографию взять?
— Зачем?
— Не знаю.
— Тогда оставь.
Он положил обратно.
Война не становилась справедливее оттого, что у каждого мёртвого находилась семья.
Она просто становилась тяжелее.
Дальше располагался комплекс из двух бункеров и траншеи.
Первый молчал.
Второй стрелял по десантным машинам.
Между ними двигались люди.
Иногда показывались каски.
Я разделил группу.
Снайперы должны были блокировать траншею.
Разведчики — обойти первый бункер со стороны аэродрома.
Огнемётчик и инженеры оставались со мной.
— Почему первый молчит? — спросил сержант.
— Экономит патроны.
— Или пустой.
— Узнаем, когда подойдём.
Пустым он не был.
На тридцати метрах открылись две амбразуры.
Первой очередью убило разведчика слева.
Второй ранило огнемётчика.
Пуля ударила в баллон.
Все замерли.
Баллон не взорвался.
Только появился тонкий шипящий звук.
Топливо начало вытекать.
— Снять!
Двое сорвали систему с огнемётчика.
Оттащили в воронку.
Жидкость растекалась по песку.
— Поджечь? — спросил инженер.
Я посмотрел на направление ветра.
В сторону бункера.
— Жди.
Японцы продолжали стрелять.
Пули проходили над воронкой.
Мы подтянули повреждённый огнемёт ближе к валу, открыли клапан сильнее и вылили остаток смеси в углубление, ведущее к амбразуре.
Инженер понял.
— Граната?
— Зажигательная.
Он бросил.
Огонь вспыхнул сразу.
Пламя пошло по топливу вдоль песка, как по дорожке.
Добралось до стены.
Поднялось к амбразуре.
Пулемёт замолчал.
Из заднего выхода появились трое японцев.
Снайперы ждали.
Первый упал.
Второй бросился в траншею.
Третий открыл огонь на бегу.
Пуля ударила сержанта в каску.
Его развернуло.
Он упал.
Я выстрелил.
Японец тоже упал.
Подполз к сержанту.
Каска пробита сбоку.
Кровь текла из уха.
Глаза открыты.
— Слышишь?
Он сказал что-то.
Не разобрал.
Склонился ближе.
— Я сказал, теперь и у меня контузия.
— Поздравляю.
— Спасибо.
Пуля прошла по каске, не войдя в череп.
Ему повезло.
На войне везением называют расстояние в несколько миллиметров между человеком и смертью.
Мы взяли первый бункер.
Внутри нашли шестерых.
Двое погибли от огня.
Остальные задохнулись или были тяжело обожжены.
Один ещё жил.
Лицо почти неузнаваемо.
Он лежал возле заднего выхода.
Увидел нас.
Рука начала искать оружие.
Сержант поднял винтовку.
Я остановил.
— Подожди.
Японец нашёл гранату.
Пальцы легли на чеку.
— Теперь.
Сержант выстрелил.
Граната осталась в руке.
Мы стояли несколько секунд.
Никто не подходил.
Инженер подполз, осторожно освободил чеку и убрал гранату.
— Даже такой.
Он посмотрел на обожжённое тело.
— Такой особенно.
Японцы держали позиции не потому, что не чувствовали боли.
Они чувствовали.
Горели.
Задыхались.
Теряли кровь.
Но система, которая привела их на Бетио, не оставляла в сознании удобного пути назад.
Приказ был последней опорой.
Когда исчезало всё остальное, человек продолжал держаться за него.
Как связист за мёртвый телефон.
Как артиллерист за орудие.
Как лётчик за ручку управления.
Я уже видел такое.
В разных армиях.
На разных языках.
Разница заключалась только в том, что здесь почти никто не рассчитывал вернуться.
Второй бункер пришлось брать зарядом.
Он продолжал стрелять по воде, пока инженер подползал с тыла.
Расчёт не заметил его.
Или заметил слишком поздно.
Взрыв поднял крышу.
Пальмовые брёвна разошлись.
Изнутри вырвался дым.
Пулемёт замолчал.
Мы вошли.
Один японский моряк лежал под рухнувшей балкой.
Ноги раздавлены.
Он не мог двигаться.
Рядом валялась винтовка.
Не дотянуться.
Он смотрел на нас спокойно.
Сержант спросил:
— Что с ним?
— Ничего.
— Оставим?
— Он больше не воюет.
Японец не понимал слов.
Но понял, что мы не стреляем.
Выражение лица изменилось.
Не благодарность.
Ярость.
Он попытался вытащить себя из-под балки.
Не смог.
Потом закричал.
Не от боли.
На нас.
Слова были короткие.
Резкие.
Возможно, проклинал.
Возможно, требовал убить.
Мы вышли.
Инженер спросил:
— Он останется там?
— Пока не появятся санитары.
— Японские?
— Любые.
Санитары не появились.
Через полчаса бункер получил прямое попадание корабельного снаряда.
Стены сложились.
Человека под балкой больше не было видно.
К середине дня жара стала тяжёлой.
Не просто высокой температурой.
Весом.
Солнце давило на каску. Металл оружия нагрелся. Мокрая форма не охлаждала. Она удерживала тепло и соль возле кожи.
Губы трескались.
Язык опух.
Песок скрипел между зубами.
Дым висел над островом и не уходил.
В нём смешивались:
порох;
горелое топливо;
обугленная древесина;
морская соль;
кровь;
содержимое разорванных тел;
испражнения;
сладковатый запах начавшегося разложения.
Тропики не давали мёртвым времени сохранить человеческий вид.
В Европе смерть сначала остывала.
Здесь сразу начинала меняться.
Мы лежали в захваченной траншее.
Людей осталось одиннадцать.
Огнемёт потерян.
Один инженер.
Одна полная снайперская пара.
Вторая лишилась наблюдателя.
Сержант слышал хуже, но продолжал работать.
Я проверил воду.
На всех — три фляги.
— По одному глотку, — приказал я.
Один разведчик покачал головой.
— Раненым.
— Сначала всем.
— Мне не надо.
— Поэтому получишь первым.
Он взял флягу.
Смочил рот.
Передал дальше.
Человек рядом пил слишком долго.
Сержант отнял.
Тот посмотрел с ненавистью.
Через минуту сам передал последнему оставшийся глоток.
Жажда быстро снимает воспитание.
Дисциплина возвращает его частями.
Из траншеи справа донёсся шорох.
Мы замерли.
Не выстрел.
Не команда.
Металл по дереву.
Я показал двоим обойти.
Сам остался у поворота.
Шорох повторился.
Потом появилась рука.
Без оружия.
Следом лицо.
Не японец.
Кореец или другой рабочий из строительного подразделения.
Грязная форма без нормальных знаков различия. Босой. На лбу кровь.
Он увидел винтовку.
Поднял обе руки.
За ним находились ещё двое.
Один совсем молодой.
Второй старше.
Они не были похожи на бойцов специального морского десантного подразделения.
Истощены.
Без оружия.
Испуганы.
Один повторял слово.
Смысл подсказала не память Хокинса.
Жест.
Вода.
Я дал флягу.
Сержант посмотрел.
Не возразил.
Старший рабочий взял осторожно.
Сделал глоток.
Передал молодому.
Не выпил всё.
Человек способен сохранить порядок даже тогда, когда армия, отправившая его на остров, перестала существовать вокруг него.
Мы отправили их к берегу.
Один морской пехотинец спросил:
— А если притворяются?
— Тогда очень хорошо притворяются без оружия.
— Японцы иногда прячут гранаты.
— Проверь.
Проверили.
Гранат не было.
Только маленький мешок с рисом, фотографии и деревянный амулет.
Они ушли, пригнувшись.
Через несколько минут мина разорвалась возле берега.
Я не видел, добрались ли.
Не все люди на японской стороне пришли сюда умирать добровольно.
Некоторых привезли строить укрепления.
Потом корабли закрыли горизонт.
И остров перестал различать, кто солдат, кто рабочий и кто просто оказался не на той стороне воды.
После полудня к нам подошли остатки другой группы.
Двенадцать человек.
Командовал молодой второй лейтенант.
Рука перебинтована.
Лицо красное от солнца.
Он доложил, что потерял свою роту.
Не людей.
Роту.
Как будто подразделение было предметом, выпавшим из кармана.
— Сколько осталось?
— Двенадцать.
— Боеприпасы?
— На один бой.
— А вода?
— На половину.
— Значит, богаты.
Он не улыбнулся.
— Что держите?
Я показал траншею и бункеры.
— Участок до следующего прохода. Японцы могут вернуться по траншеям.
— Приказ?
— Расширять плацдарм.
— Конкретнее?
— Конкретнее война не успела.
Он сел рядом.
Посмотрел на людей.
— Мои пойдут с вами.
— Ваши удержат здесь.
— Почему?
— Потому что если все уйдём вперёд, японцы снова займут бункеры у нас за спиной.
— Я хотел участвовать в атаке.
— Уже участвуете.
Он понял.
Не понравилось.
Но понял.
Оставил людей.
Сам хотел идти с нами.
Я отказал.
— Ваши должны видеть своего командира.
— А ваши?
— Пока видят.
Он посмотрел на кровь на моей форме.
Она уже была не только чужая.
Осколок порезал плечо возле первого бункера. Рана неглубокая, но соль вошла внутрь и жгла.
— Вам нужен санитар.
— Всем нужен.
Мы продолжили западнее.
Бой потерял направление.
Не было передней линии.
Японские позиции оставались впереди, сбоку и иногда позади. Траншеи позволяли защитникам появляться там, где их считали уничтоженными.
Мы двигались от укрытия к укрытию.
Снайперы работали не как стрелки издалека.
Расстояний почти не было.
Они наблюдали.
Находили щели.
Замечали движение.
Определяли, какая тень принадлежит человеку, а какая — обломку пальмы.
Один выстрел позволял группе пройти десять метров.
Иногда двадцать.
На войне дальность успеха измеряется не километрами.
Теми метрами, которые перестали убивать.
Следующую позицию обнаружили по мухам.
Они кружили возле груды пальмовых брёвен.
Слишком много.
Под брёвнами находилась амбразура.
Вокруг лежали тела американцев.
Пулемёт молчал.
Мы не приближались.
Наблюдали десять минут.
Никакого движения.
Сержант сказал:
— Пусто.
— Возможно.
— Вы всем мёртвым не доверяете?
— Только тем, у кого есть амбразуры.
Отправили разведчика справа.
Он обошёл.
Показал: задний выход открыт.
Инженер подполз к стене.
Японцы подпустили его почти вплотную.
Пулемёт ожил.
Инженера разорвало первой очередью.
Снайпер выстрелил в амбразуру.
Оружие замолчало на секунду.
Потом снова ударило.
— Назад! — крикнул я.
Разведчик справа не мог отойти. Огонь прижал его к траншее.
Японцы начали обход.
Их было не меньше отделения.
Они использовали бункер как приманку.
Хорошо.
Очень хорошо.
Мы отступили к воронке.
Пулемёт бил по краю.
Песок сыпался внутрь.
Разведчик справа открыл огонь.
Один.
Короткими выстрелами.
Не паниковал.
Но патроны закончатся.
— Снайперы, задний выход! Остальные — траншея слева!
Первый японец появился у поворота.
Морской пехотинец выстрелил.
Промах.
Японец бросил гранату.
Она упала в воронку.
Сержант схватил и выбросил.
Взрыв произошёл сразу за краем.
Осколок ударил его в руку.
Он прижал локоть.
— Цел?
— Рука не согласна.
Кровь текла по пальцам.
— Перевяжи.
— Потом.
— Сейчас.
Он затянул повязку зубами.
Японцы снова пошли по траншее.
Не кричали.
Не бежали толпой.
Один подавлял.
Двое двигались.
Останавливались.
Следующая пара проходила вперёд.
Тактика малой группы.
Мы видели противника, который учился воевать не хуже нас.
— По одному! — приказал я. — Не стрелять всем в первую каску!
Первого пропустили ближе.
Снайпер снял второго.
Я выстрелил в первого.
Третий лёг.
Четвёртый бросил гранату.
Она не долетела.
Взорвалась в траншее.
Крик.
Движение остановилось.
Снайпер справа дал два выстрела по заднему выходу.
Разведчик оттуда закричал:
— Двигаюсь!
Он перебежал к нам.
Пуля ударила в ранец.
Не вошла в тело.
Он упал в воронку.
— Сколько?
— Пятеро сзади. Может, больше.
— Боеприпасы?
Показал один магазин.
— Экономно жил.
— Не люблю носить лишнее.
— Теперь будешь любить.
Мы отдали ему два.
Пулемёт продолжал работать.
В лоб не взять.
Инженер погиб.
Заряд остался возле стены.
Видел сумку.
Двадцать метров.
Открытый участок.
Пулемёт прикрывает.
Японцы в траншее.
Хорошая задача.
Плохие варианты.
Сержант понял, куда смотрю.
— Нет.
— Что?
— Вы пойдёте за зарядом.
— Значит, наблюдательный.
— Я пойду.
Рука у него кровоточила.
— Одной рукой?
— Второй умею.
— Взвод нужен заместитель.
— А командир не нужен?
Я посмотрел на людей.
Они слушали.
Не слова.
Решение.
Если идти самому, покажу, что задача возможна.
Если погибну, взвод останется без человека, который знает общую обстановку.
Если послать другого, он может погибнуть вместо меня.
Командование редко предлагает хороший выбор.
Оно только определяет, чья смерть кажется менее разрушительной для задачи.
— Разведчик, — позвал я.
Тот, чей ранец спас пулю, поднял голову.
— Сможешь добраться?
Он посмотрел на заряд.
Потом на пулемёт.
— Смогу.
— Пойдёшь после двух дымовых. Снайперы давят амбразуру. Мы держим траншею. Забираешь только заряд. Инженера не тащишь.
Кивнул.
Не спросил, почему не я.
Возможно, понял.
Мы бросили дым.
Белое облако легло низко.
Снайперы открыли огонь.
Разведчик побежал.
Пулемёт ударил.
Дым дёргался от пуль.
Человек исчез внутри.
Несколько секунд ничего.
Потом появился обратно.
Сумка в руке.
Бежал странно.
Левая нога почти не сгибалась.
Упал в воронку.
— Ранен?
— Кажется.
Пуля прошла через икру.
Кровь шла, но кость цела.
Заряд принёс.
Я перевязал ногу.
Он смотрел на мёртвого инженера в дыму.
— Можно было и его.
— Нельзя.
— Он рядом.
— Он мёртв.
— Всё равно.
— Ты принёс то, что нужно живым.
Разведчик отвернулся.
Правильное решение редко приносит человеку облегчение.
Позицию уничтожили через боковую траншею.
Заряд поставил сержант.
Одной рукой.
Снайперы подавляли.
Мы прикрывали.
После взрыва пулемёт замолчал.
Японцы вышли сзади.
Четверо.
Первый с винтовкой.
Второй с гранатами.
Третий ранен.
Четвёртый почти мальчик.
Они пошли в атаку.
Не потому, что надеялись прорваться.
Потому что оставаться внутри означало сгореть или задохнуться.
Мы стреляли.
Первый упал.
Второй успел бросить гранату.
Она взорвалась за нами.
Третий продолжал идти после попадания в живот.
Четвёртый остановился.
На секунду.
Посмотрел на мёртвых впереди.
Потом поднял винтовку.
Снайпер выстрелил.
Мальчик упал на спину.
Каска слетела.
Лицо было моложе, чем у Куната.
Возможно, семнадцать.
Возможно, двадцать.
На войне возраст быстро перестаёт определяться по лицу.
Я подошёл к бункеру.
Внутри лежало ещё семь человек.
Некоторые погибли от взрыва.
Двое от дыма.
Один держал пустой пулемёт.
Патронов не осталось.
Он продолжал нажимать на спуск до последней секунды.
Японцы стояли насмерть.
Фраза звучала красиво.
В действительности она означала тесный бункер, пустые магазины, обожжённые руки и человека, который уже не может дышать, но всё ещё помнит, где находится спуск.
Красивые слова редко выдерживают запах.
К вечеру мы продвинулись меньше чем на триста метров.
На карте это выглядело бы неудачей.
На земле за каждым метром лежали люди.
Американцы.
Японцы.
Корейские рабочие.
Некоторых уже невозможно было различить по форме.
Песок стал серым от пепла и тёмным от крови.
Бетио не был большим островом.
Но смерть не нуждалась в пространстве.
Она умела размещаться плотно.
Мы заняли траншею возле аэродрома.
От взвода осталось девять человек, способных держать оружие.
Сержант.
Два снайпера.
Один наблюдатель.
Три разведчика.
Один раненый инженер.
И я.
Остальные:
убиты;
ранены;
потеряны;
остались на пирсе;
ушли с другими группами;
или продолжали лежать в воде между рифом и берегом.
Точного списка не было.
У меня были имена.
Память Хокинса поднимала их одно за другим.
Лица.
Голоса.
Тренировки.
Кто хорошо стрелял стоя.
Кто боялся воды.
Кто писал невесте каждый вечер.
Кто вчера выиграл в карты чужую банку персиков.
Теперь половина не отвечала.
Я не знал, мертвы ли.
На войне отсутствие ответа становится первой формой смерти.
Позже появляются документы.
Даты.
Могилы.
Но сначала человек просто перестаёт отвечать на своё имя.
Ночь пришла без прохлады.
Солнце ушло.
Жара осталась в песке, металле и телах.
Дым опустился ниже.
Над островом вспыхивали осветительные ракеты.
Белый свет медленно спускался и превращал всё в неподвижную фотографию:
воронки;
обломки;
пальмы без верхушек;
тела;
людей в траншеях;
море;
дымящиеся корабли вдали.
Потом свет гас.
Мир снова становился чёрным.
Японцы начали двигаться.
Их слышали в траншеях.
Шорох.
Оружие по дереву.
Тихие голоса.
Иногда одиночный выстрел.
Потом крик.
Американские подразделения располагались слишком близко и слишком беспорядочно.
Стрелять на звук означало убить своих.
Не стрелять означало позволить японцам подойти.
Я распределил секторы.
— Без команды не стрелять. Пароль спрашивать один раз. Нет ответа — второй раз не спрашивать.
Сержант сидел рядом.
Рука распухла.
Кровь остановилась.
— А если не слышит?
— Тогда ему не повезло с направлением.
— Утешает.
— Я плох в утешениях.
— Уже заметил.
Слева кто-то позвал:
— Морпехи!
Ответа не было.
Голос повторил:
— Морпехи!
Американский.
Почти без акцента.
Сержант поднял оружие.
— Стой! Пароль!
Пауза.
Потом выстрел.
Пуля прошла над траншеей.
Мы ответили.
Крик.
Несколько фигур бросились вперёд.
Японцы.
Один действительно кричал по-английски.
Может, выучил слово.
Может, слышал весь день.
Гранаты полетели в траншею.
Первая взорвалась у края.
Вторая упала рядом с раненым инженером.
Он накрыл её каской и прижал сверху обеими руками.
Я успел схватить его за ворот.
Взрыв поднял каску.
Инженера ударило в грудь.
Руки исчезли до запястий.
Он ещё сидел.
Смотрел на то место, где они были.
Потом начал кричать.
Санитара не было.
Я затянул жгуты.
Он продолжал кричать.
Сержант стрелял по фигурам у траншеи.
Снайпер бил одиночными.
Японцы дошли почти вплотную.
Первый прыгнул внутрь.
Я выстрелил.
Он упал на инженера.
Второй появился следом.
Сержант ударил прикладом.
Человек отшатнулся.
Разведчик добил.
Бой длился меньше минуты.
Потом стало тихо.
Инженер уже не кричал.
Дышал часто.
Смотрел на перебинтованные обрубки.
— Пальцы…
— Нет.
— Я их чувствую.
— Знаю.
— Они сжаты.
Фантомная боль.
Пальцы, которых больше нет, продолжают выполнять последний приказ.
— Разожми, — сказал я.
— Не могу.
— Медленно.
Он закрыл глаза.
Попытался.
Дыхание стало спокойнее.
— Получается?
— Да.
Не знаю, получалось ли.
Иногда человеку нужна не правда.
А задача, которую ещё можно выполнить.
К утру инженер умер.
Не от рук.
От осколка в груди, которого мы не заметили.
Он лежал, прижав перебинтованные запястья к животу.
Лицо спокойное.
Возможно, перед смертью пальцы всё-таки разжались.
Я не спал.
Никто не спал.
В темноте слышали воду.
Океан находился рядом, но не был виден.
Прилив приходил к берегу и уходил.
Равнодушно.
Он не различал, кто выиграл последние десять метров.
Около полуночи появилась вода.
Настоящая.
Две канистры принесли люди из тыла.
Слово «тыл» на Бетио означало несколько десятков метров песка и бункер, который перестал стрелять час назад.
Мы пили по очереди.
Вода пахла бензином.
Тёплая.
С мутным осадком.
Лучше неё я пил только воду велосипедиста возле Бреста.
Сержант сделал глоток.
— Завтра станет легче?
— Нет.
— Хорошо, что спросил.
— Зато будем знать остров.
— А японцы?
— Они знают его дольше.
Он вернул флягу.
— Вы всегда такой весёлый?
— Только когда устал.
— Тогда завтра будет праздник.
Перед рассветом огонь уменьшился.
Не прекратился.
Просто у обеих сторон стало меньше людей, способных стрелять без остановки.
Я проверил оружие.
Патроны.
Гранаты.
Раны.
Плечо болело.
Скула опухла.
Голова продолжала звенеть.
При резком движении тошнило.
Левый глаз видел лучше, но вокруг источников света оставались круги.
Тело Хокинса было истощено.
Но хорошо подготовлено.
Мышцы продолжали работать после суток боя, воды, жары, ран и контузии.
Подготовка не делала человека неуязвимым.
Она просто позволяла ему дольше выполнять работу после того, как нормальный организм уже потребовал бы остановиться.
Я вспомнил своё тело.
Самбо.
Горы.
Марши.
Стрельбу.
Училища.
Чечню.
Теперь всё это работало внутри другого человека, поверх навыков, которые он накопил сам.
Хокинс был не похож на меня.
Другой язык.
Другая страна.
Другая война до этого дня.
Но тело понимало малую группу.
Знало цену наблюдения.
Не спешило стрелять.
Умело двигаться впереди людей.
Опасное сходство.
Потому что человек, привыкший идти первым, однажды обязательно приходит туда, откуда уже не возвращаются.