19 августа 1944 года
Нормандия. Район Трён — Сен-Ламбер-сюр-Див
SS-Sturmbannführer Erich Pandel
Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12
12. SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“
Я открыл глаза в машине, которая горела изнутри.
Не пламенем.
Пока ещё нет.
Горела изоляция на проводах. Плавился чёрный каучук. Едкий дым заполнял тесное пространство между радиостанцией, металлическим шкафом и перевёрнутым сиденьем. Где-то под ногами коротил аккумулятор. Синие искры вспыхивали в полумраке и тут же исчезали.
Над головой кто-то кричал по-немецки:
— Господин штурмбаннфюрер! Господин штурмбаннфюрер!
Хуже всего было то, что я понимал каждое слово.
Человек тянул меня за ремень. Я не видел его лица — только каску, подбородочный ремешок и кровь, стекавшую от уха к воротнику.
— Господин штурмбаннфюрер, вы меня слышите? Можете двигаться?
Я попытался ответить.
Вместо голоса вышел хрип.
Грудь сдавливало. Правая нога была зажата между стенкой машины и тяжёлым металлическим ящиком. В затылке пульсировала тупая боль. Перед глазами плавали серые пятна.
Последнее, что я помнил, было море.
Оно поднималось навстречу разбитому самолёту.
Японские слова в наушниках.
Разорванное крыло.
И голос, повторяющий:
— Канно первый… Канно первый…
Потом вода заполнила всё.
Теперь воды не было.
Были дым, горячий металл, немецкая речь и чужая рука, которая пыталась освободить мою ногу.
— Оставь ремень, — сказал я. — Подними ящик.
Голос прозвучал низко и хрипло.
Не мой.
Солдат подчинился сразу.
Мы упёрлись вдвоём. Металлический короб сдвинулся на несколько сантиметров. Этого хватило. Я выдернул ногу, перекатился к открытому люку и выпал наружу.
Земля ударила в плечо.
Я вдохнул.
Воздух пах пылью, горелым бензином, навозом и спелыми яблоками.
Где-то совсем близко работал крупнокалиберный пулемёт. Отдельные выстрелы сливались в ровный механический треск. Над дорогой висела чёрная полоса дыма. В канаве горел грузовик. За ним лежала лошадь, всё ещё запряжённая в опрокинутую повозку. Животное дёргало передней ногой и било копытом по разбитому колесу.
По дороге двигались люди.
Не подразделение.
Поток.
Раненые, связисты, артиллеристы, пехотинцы, водители, танкисты без танков. Одни шли на восток, другие почему-то в обратную сторону. Между ними ползли машины. Грузовик без лобового стекла толкал перед собой разбитую санитарную повозку. Мотоцикл лежал посреди дороги, и все объезжали его, будто мёртвого человека.
Кто-то снова назвал меня:
— Господин штурмбаннфюрер Пандель!
Имя вошло в сознание вместе с болью.
Эрих Пандель.
Тридцать один год.
Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12.
SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“.
Память открывалась не сразу.
Сначала пришли позывные.
Частоты.
Имена командиров рот.
Расположение радиомашин.
Номер дивизионной сети.
Маршруты прокладки кабелей.
За ними появились лица.
Радисты.
Водители.
Телефонисты.
Мальчики, которым доверили кабели, автоматы и чужие жизни раньше, чем они успели понять собственные.
Потом пришло всё остальное.
Чёрная форма.
Присяга.
Марши.
Голос с трибуны.
Портрет над письменным столом.
Слова, которые прежний хозяин этого тела когда-то произносил всерьёз и которые я никогда не смог бы повторить от собственного имени.
Я посмотрел на рукав.
Камуфляжная ткань была разорвана у локтя. На воротнике сохранились знаки звания. На ремне — пряжка. Под грязью угадывались символы государства, которое я ненавидел.
Первой мыслью было сорвать их.
Второй — что вокруг десятки людей ждут приказа.
И если я сейчас займусь собственной моральной чистотой, кто-то из них погибнет раньше, чем успеет понять почему.
К машине подбежал молодой унтершарфюрер. Лицо у него было серое, губы испачканы кровью.
— Господин штурмбаннфюрер, дивизионная сеть молчит. Машина Крюгера уничтожена. Провод на восток оборван. Из штаба корпуса требуют сообщить, какая дорога ещё свободна.
— Какая свободна?
Он моргнул.
— Я хотел спросить у вас.
За его спиной загудели самолёты.
Звук шёл низко.
Слишком низко.
Люди на дороге подняли головы.
Кто-то закричал:
— Истребители!
Поток распался мгновенно.
Солдаты бросились в канавы. Водители выпрыгивали из кабин. Раненые падали между колёс. Один грузовик продолжал двигаться без водителя, медленно свернул к обочине и врезался в яблоню.
Над деревьями появились два самолёта.
Я успел увидеть светлые полосы на крыльях и ракеты под ними.
— Ложись!
Первая машина ударила по дороге пушками.
Земля перед ней закипела.
Очередь прошла вдоль колонны. Взлетели куски брезента, доски, человеческие тела. Загорелась цистерна. Пламя поднялось сразу, будто его ждали внутри.
Второй самолёт выпустил ракеты.
Одна ушла за деревья.
Другая попала в скопление машин в двухстах метрах от нас.
Воздух ударил в лицо.
Я вжался в канаву. Сверху посыпались листья, яблоки и горячая земля. Молодой унтершарфюрер лежал рядом, прижав ладони к каске.
Самолёты развернулись.
Я видел их через ветви.
Они возвращались.
— Все машины под деревья! — крикнул я. — Дистанция между ними пятьдесят метров! С дороги убрать всё, что не движется!
Унтершарфюрер смотрел на меня.
— Выполняй!
Он вскочил.
Тело Панделя знало немецкие команды. Они выходили коротко, без акцента и без задержки. Люди реагировали раньше, чем успевали рассмотреть знаки различия.
Я вылез из канавы.
— Раненых в сад! Машины не кучковать! Радистов ко мне!
Один водитель пытался завести грузовик. Стартер щёлкал, двигатель не схватывал. За машиной быстро образовалась пробка.
Я открыл дверь.
— Что с ним?
— Топливная подача, господин штурмбаннфюрер.
— В канаву.
— Но машина исправна. Я сейчас…
— В канаву!
Водитель побледнел.
Я схватил его за плечо и оттолкнул.
Другой грузовик упёрся бампером в неисправный. Несколько человек навалились сбоку. Машина медленно скатилась с дороги и легла на бок среди кустов.
Проход открылся.
Самолёты снова ударили.
На этот раз по горящей цистерне и повозкам дальше на запад.
Я стоял на дороге и махал машинам.
Не из храбрости.
Просто если лечь, поток снова остановится.
В кабине первого грузовика сидел офицер с перевязанной головой.
— Куда? — крикнул он.
Память Панделя выбросила название деревни, сведения часовой давности и сообщение о польских танках, перерезавших дорогу южнее.
Я отбросил первый маршрут.
— Через северную развилку. Потом на восток. Не сворачивать к Шамбуа.
— Там свободно?
Я посмотрел на дым.
— Было десять минут назад.
Офицер ничего не ответил.
Он понял.
В этой войне десять минут уже считались картой.
К полудню я знал три вещи.
Первая: котёл почти закрылся.
Вторая: никто точно не знал, где проходит его край.
Третья: приказы продолжали поступать так, будто дивизии, полки и батальоны ещё существовали в том виде, в каком были нарисованы на штабных схемах.
На карте всё выглядело аккуратно.
Красные и синие линии.
Стрелки.
Номера частей.
Коридор шириной несколько километров.
На земле коридор состоял из двух разбитых дорог, моста, нескольких деревень, живых изгородей и людей, которые пытались пройти через всё это одновременно.
Радиостанции замолкали одна за другой.
Одна отвечала чужим позывным.
Другая передавала только треск.
Третья сообщила, что Сен-Ламбер свободен, а через четыре минуты другой голос закричал, что канадские танки стоят возле церкви.
Связь не исчезала сразу.
Она умирала частями.
Сначала переставал отвечать полк.
Потом батальон.
Потом конкретная радиомашина.
За каждым молчанием находились люди.
Я сидел на корточках у карты, разложенной на капоте автомобиля. Рядом стоял адъютант Пётшке, молодой радист и незнакомый капитан из армейской части, потерявший свой штаб.
— Корпус требует держать северную сторону прохода, — сказал Пётшке. — Остатки дивизии должны прикрывать движение на восток.
— Чем?
Пётшке не понял вопроса.
— Чем держать?
Он показал на лесополосу.
— Там собирают людей.
— Сколько?
— Около ста пятидесяти.
— Из каких частей?
— Из разных.
— Тяжёлое оружие?
— Два пулемёта. Противотанковая пушка. Возможно, подойдут реактивные миномёты.
Капитан усмехнулся.
— Возможно.
Я посмотрел на него.
— Что смешного?
— Реактивные миномёты без тягачей. Пушка без прицела. Половина людей без своих командиров. Мы держим коридор словом «возможно».
Он был прав.
И всё же его усмешка мне не понравилась.
— Тогда найдём то, что существует точно.
— Например?
Я указал на него.
— Вы.
Улыбка исчезла.
— Соберите людей вашей части.
— Моей части больше нет.
— Люди есть?
— Есть.
— Значит, и часть пока есть.
Он посмотрел на знаки на моём воротнике.
Не хотел подчиняться офицеру СС.
Я не мог его за это винить.
— Удержите развилку до темноты, — сказал я. — После этого отходите по северной дороге.
— Письменный приказ.
— Получите.
— И кто его подпишет?
Я взял карандаш.
— Человек, которого завтра, возможно, уже не будет.
Капитан прочитал бумагу.
Сложил её.
— Этого достаточно.
— Для чего?
— Чтобы моих людей потом не повесили как дезертиров.
Он ушёл.
Я смотрел ему вслед и думал, что армия уже погибала, но страх перед собственной военной полицией оставался жив.
Реактивная батарея появилась после полудня.
Сначала пришли люди.
Потом одна машина.
Последней притащили вторую установку с разбитым колесом. Её тянул полугусеничный тягач, двигатель которого дымил сильнее паровоза.
Во главе шёл молодой офицер.
Высокий, худой, с пыльным лицом и бинтом на шее. На вид ему было не больше двадцати двух. Память Панделя подсказала фамилию раньше, чем он представился.
Карл Бабуке.
SS-Untersturmführer.
Двадцать четыре года.
Офицер 2. Batterie, SS-Werfer-Abteilung 12.
Для семнадцатилетних солдат — взрослый мужчина.
Для меня — мальчишка, которому слишком рано выдали карту и право посылать других вперёд.
Он остановился передо мной.
— Господин штурмбаннфюрер.
— Сколько людей?
— Сорок два.
— Установок?
Бабуке посмотрел назад.
— Одна исправная.
— Вторая?
— Может стрелять. Не может двигаться.
— Боеприпасы?
— Один полный залп. И четыре отдельных снаряда.
— Связь с дивизионом?
— Нет.
— Тягачи?
— Один.
— Горючее?
— Километров на двадцать. Возможно, меньше.
Я посмотрел на его людей.
Несколько человек были ранены. Один держал руку за поясом. У другого кровь пропитала штанину до сапога. Но стояли все.
— Раненых отправить назад.
Бабуке помедлил.
— Они могут работать.
— Я не спрашивал.
— Господин штурмбаннфюрер, если отправить раненых, расчётов не хватит.
— Для одного залпа хватит.
— А потом?
Я посмотрел на мальчишек.
Они ждали ответа.
— Потом будете пехотой.
Бабуке усмехнулся.
Не весело.
— Я сказал им то же самое.
— Значит, начинаете понимать командование.
Он принял это за похвалу.
Я не стал объяснять, что командование чаще всего начинается там, где заканчиваются хорошие варианты.
— Найдите позицию за гребнем. Стреляете по моему приказу. После залпа установку уничтожить, людей привести к утопленной дороге.
— Цель?
— Канадцы на подступах к Сен-Ламберу.
— Координаты?
Я показал карту.
Он наклонился.
Его палец дрожал.
Совсем немного.
Бабуке заметил и сжал руку в кулак.
— Вы давно не спали? — спросил я.
— Не помню.
— Поешьте.
— После залпа.
— Сейчас.
Он поднял глаза.
— Это приказ?
— Пока совет. Через минуту станет приказом.
Бабуке достал из кармана кусок сухого хлеба.
Отломил.
Начал жевать, не чувствуя вкуса.
Я увидел, что за его спиной один из солдат пошатнулся.
— Эй.
Мальчик выпрямился.
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать, господин штурмбаннфюрер.
— Давно?
Он будто виновато улыбнулся.
— Со вчерашнего дня.
Память Панделя подсказала фамилию.
Кунат.
Райнхольд Кунат.
Я посмотрел на его лицо.
Прыщи на подбородке.
Слишком большая каска.
Ремень, затянутый на последнюю дырку.
Восемнадцать лет.
Один день.
— Что получил на день рождения?
Мальчик растерялся.
— Сигарету.
Кто-то сзади тихо засмеялся.
— Одну?
— Дополнительную.
— Богатый человек.
Он улыбнулся шире.
— Иди помоги расчёту.
— Есть.
Он побежал.
Бабуке проводил его взглядом.
— Хороший парень.
— Все хорошие, пока не приходится писать матерям.
Он перестал жевать.
— Вы писали?
Я вспомнил Лаптева.
Письмо.
Чужой почерк.
Подмосковную почту.
— Писал.
— Помогает?
— Матери — иногда.
— А тому, кто пишет?
— Нет.
Первый залп ушёл в шестнадцать сорок.
Реактивная установка вздрогнула.
Огонь вырвался из направляющих. Снаряды один за другим сорвались вперёд с воем, от которого тело инстинктивно пригнулось. Земля вокруг машины покрылась дымом и пылью. Люди закрыли уши.
Через несколько секунд на западе поднялись разрывы.
Не один.
Цепь.
По рации кто-то крикнул, что канадская пехота залегла у дороги.
Это подарило нам время.
Не победу.
Время.
Война часто продавала один и тот же товар под разными названиями.
За несколько минут называла его успехом.
За час — удержанной позицией.
За день — выполненной задачей.
На самом деле это всегда было время, купленное человеческой кровью.
Бабуке приказал уничтожить установку.
Заряды заложили быстро. Взорвали двигатель и направляющие. Вторую машину бросили после того, как сняли прицелы и разбили замки.
Сорок два артиллериста стали пехотой.
У половины не было опыта пехотного боя.
У всех были винтовки.
Этого в штабах обычно хватало, чтобы поставить на карте ещё один условный знак.
Позиция проходила вдоль старой утопленной дороги.
С одной стороны возвышался земляной вал, заросший корнями и кустами. С другой тянулась живая изгородь. Впереди дорога изгибалась и исчезала между двумя каменными домами.
За нашей спиной находился коридор.
Я не видел его целиком.
Только отдельные участки между деревьями.
Но слышал постоянно.
Рёв двигателей.
Крики регулировщиков.
Ржание лошадей.
Скрип колёс.
Грохот гусениц.
Многотысячная армия пыталась пройти через узкое горло, не переставая быть армией.
Получалось плохо.
Мои люди были собраны из пяти или шести подразделений.
Связисты Панделя.
Артиллеристы Бабуке.
Панцергренадиры без офицеров.
Восемь парашютистов.
Расчёт противотанковой пушки.
Два танкиста без машины.
Армейский фельдфебель с перевязанным глазом.
Санитар, который уже не спрашивал, из какой части раненый.
Всего сто восемьдесят три человека.
Боеспособных — меньше ста пятидесяти.
Возраст большинства — восемнадцать или девятнадцать лет.
Я прошёл вдоль позиции.
Они смотрели на меня.
Некоторые выпрямлялись.
Другие делали вид, что заняты оружием.
Один слишком долго чистил уже чистый затвор.
Другой не мог вставить ленту в пулемёт.
Руки не слушались.
Я присел рядом.
— Как зовут?
— Хайнц.
— Раньше стрелял из него?
— На учениях.
— В бою?
Он покачал головой.
— Пальцы замёрзли?
Был август.
Жарко.
Но он кивнул.
Я взял ленту.
Не вставил вместо него.
Положил ему на колено.
— Посмотри на меня.
Он поднял глаза.
Зрачки расширены.
Дыхание частое.
— Вдох.
Он вдохнул.
— Медленно выдохни.
Выполнил.
— Ещё.
После третьего раза руки стали слушаться лучше.
Он вставил ленту.
— Когда увидишь противника, не стреляй сразу. Жди команды.
— А если он будет близко?
— Тогда ждать не придётся.
Он попытался улыбнуться.
Не получилось.
— Вам страшно, господин штурмбаннфюрер?
Рядом замолчали ещё двое.
Ждали ответа.
Я мог сказать то, чему их учили:
страха нет;
долг выше жизни;
солдат СС не отступает.
Все эти слова были бесполезны.
— Да.
Хайнц моргнул.
— Вам?
— Особенно мне. Я отвечаю не только за себя.
— И что делать со страхом?
— Ничего. Пусть сидит внутри. Главное, чтобы не командовал.
Он кивнул.
Не знаю, понял ли.
Но пальцы больше не дрожали.
Пока.
Канадцы начали с миномётов.
Первая мина легла далеко.
Вторая — ближе.
Третья ударила по изгороди справа.
Ветви, земля и металлические осколки прошли над траншеей. Кто-то закричал. Санитар пополз туда.
— Не высовываться! — крикнул я. — Ждать пехоту!
Мины падали сериями.
Две-три.
Пауза.
Корректировка.
Снова.
Они искали пулемёты.
Один нашли.
Расчёт Хайнца исчез в облаке земли. Когда оно рассеялось, пулемёт лежал на боку. Второй номер не двигался. Хайнц сидел, прижав ладонь к лицу.
Я пополз к нему.
— Ранен?
Он убрал руку.
Кровь текла из рассечённой брови.
— Вижу.
— Тогда заряжай.
Он посмотрел на мёртвого второго номера.
— А он?
— Уже ничего не чувствует.
— Я не могу один.
— Можешь.
Я перевернул пулемёт, помог поставить на сошки.
— Короткими очередями. После двух лент смени позицию.
— Куда?
— На пять метров. Этого иногда хватает, чтобы следующая мина убила не тебя.
Он сглотнул.
— Иногда?
— Я плох в утешениях.
Слева открыла огонь винтовка.
Потом другая.
Канадцы появились за изгородью.
Сначала каски.
Потом плечи.
Они двигались группами, используя складки земли и каменные стены. Не бежали толпой. Работали правильно.
Передовые залегли и открыли огонь. Следующие обходили.
Я видел их не как врагов из пропаганды.
Я уже был американцем.
Британцем.
Японцем.
Советским офицером.
Знал, как тяжело бежать с оружием под огнём и как одинаково человек прижимает голову к земле, независимо от языка, на котором кричат его командиры.
Но сейчас они шли к моим людям.
Этого было достаточно.
— Огонь!
Позиция заговорила сразу.
Винтовки.
Пулемёты.
Одиночные удары противотанковой пушки.
Канадцы залегли.
Кто-то откатился в канаву.
Другие продолжили двигаться вдоль изгороди.
Они нашли слабое место справа, где стояли артиллеристы Бабуке.
Я увидел, как один из мальчишек поднялся слишком высоко.
Пуля ударила его в грудь.
Он сел, будто устал.
Потом лёг на бок.
Бабуке полз вдоль линии, поднимал людей, показывал сектора.
Держался хорошо.
Слишком прямо.
Я схватил его за ремень и дёрнул вниз.
Пуля прошла над каской.
— Ниже!
— Люди меня не видят!
— Лучше пусть не видят минуту, чем никогда.
— Справа обходят!
— Вижу.
Я отправил туда резерв.
Двенадцать связистов.
Люди, которые утром ещё работали с кабелями и наушниками.
Теперь они несли гранаты.
Первую атаку отбили.
Вторую — тоже.
Третья дошла до утопленной дороги.
Миномётный огонь разорвал позицию надвое. Полевой телефон замолчал. Радиостанцию уничтожило прямым попаданием. Один из пулемётов заклинило после длинной очереди.
Канадцы ворвались через пролом в живой изгороди.
Расстояние исчезло.
На десяти метрах винтовка ещё была оружием.
На двух превращалась в длинную железную палку, которую оба человека пытались развернуть быстрее другого.
Первый канадец прыгнул в траншею передо мной.
Он был крупнее Панделя. Широкие плечи, тяжёлая мокрая форма, лицо в земле. На винтовке блеснул штык.
Солдат не остановился.
Сразу пошёл в выпад.
Штык двигался прямо в живот.
Я шагнул в сторону.
Не назад.
В сторону и вперёд.
Лезвие прошло вдоль разорванного кителя и распороло ткань у рёбер. Я перехватил винтовку левой рукой у цевья, правой — ближе к затвору, не пытаясь остановить весь вес противника.
Только направил его дальше.
Канадец уже вложил в выпад всё тело.
Мне оставалось помочь.
Я развернулся спиной, прижал его руку к боку и подбил бедром.
В тренировочном зале бросок получился бы чистым.
В траншее мешали грязь, стенка и чужое нетренированное тело.
Пандель был сильным мужчиной, но самбо никогда не занимался.
Бедро вошло слишком низко. Нога едва не подогнулась. Канадец ударил меня грудью в спину.
На мгновение показалось, что мы упадём вместе.
Я дёрнул руками и довёл движение.
Противник перелетел через бедро, тяжело ударился спиной о дно траншеи и выпустил винтовку.
Я не дал ему подняться.
Перевернул оружие.
Первый удар прикладом пришёлся по скуле.
Второй — по лицу.
После третьего канадец перестал сопротивляться.
Я поднял винтовку.
Слева мелькнуло движение.
Второй солдат шёл с ножом.
Он не замахивался широко. Держал клинок низко, у бедра, и бил снизу в живот.
Я перехватил его запястье обеими руками.
Удар остановился в нескольких сантиметрах от тела.
Канадец толкнул меня к стенке.
Он был моложе, но тяжелее.
Запястье выворачивалось из пальцев.
Лезвие медленно приближалось.
Я упёрся ногой в стенку траншеи и оттолкнулся.
Не красивый прыжок.
Не цирковой приём.
Последняя возможность заставить весь вес тела работать одновременно.
Я не выпустил его руку, поднялся выше и обхватил бёдрами голову и плечо противника.
Мы рухнули боком.
Спина ударилась о землю.
Воздух вышел из груди.
Канадец оказался зажат между моими ногами и собственным согнутым плечом. Его правая рука с ножом всё ещё оставалась в захвате.
Он бил меня свободной ладонью.
Попал в ухо.
Потом в висок.
Перед глазами потемнело.
Я сжал бёдра и повернул его кисть наружу.
Нож выпал.
Канадец захрипел, пытался освободить шею, царапал землю сапогами.
Панделевские мышцы начали сдаваться.
Внутренняя сторона бёдер горела.
Свело левую икру.
Ещё несколько секунд — и он вырвался бы.
Я нащупал нож.
Сжал рукоять.
Коротко ударил в глазницу.
Тело противника дёрнулось.
Потом обмякло.
Я оттолкнул его и попытался подняться.
Ноги не слушались.
На другом конце траншеи закричал Бабуке.
Молодой офицер лежал на спине. Пистолета при нём уже не было. Канадский солдат стоял над ним и пытался развернуть винтовку штыком вниз.
Я не успевал ни поднять оружие, ни прицелиться.
Поэтому просто побежал.
Три шага.
На четвёртом опустил плечо.
Врезался в канадца всем телом, как игрок в регби.
Удар оказался тяжёлым для нас обоих.
Противника снесло с ног. Я пролетел вместе с ним, ударился коленом о стенку траншеи и едва не потерял равновесие.
Канадец попытался перевернуться.
Я схватил его за ворот, обошёл сзади и повис на спине.
Правая рука легла поперёк горла.
Левая замкнула захват.
Он попытался подняться вместе со мной.
Тело Панделя оказалось недостаточно выносливым.
Пальцы скользили.
Сердце било в висках.
Я обхватил противника ногами, зацепил его бёдра и колени, не позволяя подняться или перевернуться.
Мы рухнули на бок.
Канадец бил меня затылком в лицо.
Один раз попал в нос.
Второй — в губу.
Я сильнее прижал предплечье к шее.
Он попытался просунуть пальцы под руку.
Не успел.
Сначала движения стали резкими.
Потом беспорядочными.
Потом прекратились.
Я удерживал захват ещё несколько секунд.
Только после этого разжал руки и оттолкнул тело.
Бой закончился не сразу.
Выстрелы продолжались дальше по траншее.
Кто-то кричал.
Кто-то звал санитара.
Но вокруг меня на несколько мгновений образовалась пустота.
Я сел на дно траншеи и опёрся спиной о земляную стенку.
Дышал открытым ртом.
Воздуха не хватало.
Грудь поднималась короткими судорожными толчками. Перед глазами плавали пятна. В левом боку кололо при каждом вдохе. Бёдра дрожали от напряжения, а пальцы не могли полностью разогнуться.
Это было не моё тело.
Не тело мастера спорта по самбо.
Не организм, годами приученный к броскам, захватам, падениям и работе в кислородном долге.
Это было тело тридцатиоднолетнего офицера-связиста, истощённого отступлением, бессонницей и контузией.
Память Бессонова знала, что делать.
Тело Панделя едва успевало выполнять.
Я закрыл глаза на секунду.
Открыл сразу.
Засыпать было нельзя.
Бабуке сидел напротив, прижимая ладонь к ране на боку.
Он смотрел на мёртвых канадцев.
Потом на меня.
— Господин штурмбаннфюрер…
— Что?
— Я и не подозревал, что в подразделениях связи проводят специальную подготовку по рукопашному бою.
В его голосе впервые за весь день прозвучало что-то похожее на улыбку.
— Не проводят.
— Тогда откуда…
— Долго объяснять.
Бабуке посмотрел на канадца, лежавшего возле него.
— Я уже простился с жизнью. Видел штык. Думал, через секунду он войдёт мне в грудь. А потом вы налетели на него, как локомотив.
— Скорее как старый грузовик без тормозов.
Бабуке коротко рассмеялся и тут же поморщился от боли.
— До сегодняшнего дня я не представлял, что человек может так использовать колени, локти и ноги. Вы очень опасный противник, господин штурмбаннфюрер.
Я заметил заинтересованные взгляды двух парашютистов.
Один был широкоплечим, с перевязанной головой. Другой держал автомат и рассматривал меня так, словно пытался запомнить каждое движение.
— Хватит, — сказал я. — Займёмся ранеными.
Я попытался подняться.
Правая рука начала дрожать.
Не мелко.
Кисть двигалась короткими круговыми толчками, будто всё ещё доворачивала чужую винтовку или искала шею противника.
Я сжал кулак.
Дрожь ушла в предплечье.
Потом вернулась.
Бабуке увидел.
Ничего не сказал.
Я поднялся со второй попытки.
Рядом стонал канадский солдат с простреленной ногой.
Чуть дальше лежал наш связист, прижимая обе руки к разорванному животу.
В рукопашном бою не было победителей.
Были люди, способные встать.
Люди, которых ещё можно было спасти.
И остальные.
— Санитаров сюда! — крикнул я. — Сначала тяжёлых. Наших и канадцев. Кто может идти — помогает нести тех, кто не может.
Один из парашютистов удивлённо посмотрел на раненого противника.
— И их тоже?
— Он больше не воюет.
— Но…
— Выполняй.
Парашютист нагнулся к канадцу.
Бабуке поднялся рядом со мной.
— Господин штурмбаннфюрер…
— Снова что?
— Я рад, что вы командуете нами.
Я посмотрел на мальчиков, которые вытаскивали раненых из грязи.
— Не спеши радоваться, Карл. День ещё не закончился.
После боя руки продолжали дрожать.
Во время схватки они не дрожали.
Держали оружие.
Ломали захват.
Искали опору.
Нажимали на спуск.
Теперь правая кисть совершала короткие круговые движения, словно всё ещё пыталась довернуть ствол к цели. Пальцы то сжимались, то разжимались. Дрожь уходила в предплечье и возвращалась к запястью.
Я спрятал руку за спину.
Не помогло.
Попытался достать сигарету.
Не курил.
Тело Панделя курило.
Сейчас мне хотелось не табака. Хотелось дать пальцам простую работу.
Сигарета выпала.
Бабуке поднял её.
Подал мне.
Я взял левой рукой.
— Это от страха? — спросил он.
— Оттого, что страх пришёл поздно.
— Я не боялся там.
— Боялся. Просто был занят.
Он подумал.
Кивнул.
Из-за изгороди позвали санитаров.
Я встал.
Ноги показались пустыми.
Будто кости вынули, а сапоги оставили.
— Господин штурмбаннфюрер, вам надо сесть.
— Раненым нужнее.
— Вы командир.
— Поэтому иду первым.
До наступления темноты мы отправили назад почти сорок раненых.
Легко раненный сопровождал тяжёлого.
Каждому я давал записку:
«Следует по приказу командира для доставки раненого».
Бумажка защищала от патрулей лучше, чем бинт.
Один штабной офицер попытался снять раненых с грузовика и загрузить ящики с аппаратурой.
Я подошёл.
— Что вы делаете?
— Радиооборудование корпуса.
— Выгружайте.
— Это секретная аппаратура.
— Раненый тоже секретный. Второго такого нет.
— Господин штурмбаннфюрер, за потерю оборудования…
— Я отвечу.
— Вас могут отдать под суд.
— Запишите фамилию правильно.
Он отступил.
Ящики выбросили в канаву.
Вместо них положили пятерых раненых.
Один был без ноги.
Другой ослеп.
Третий всё повторял:
— Я не могу найти каску.
Каска лежала рядом.
Он смотрел прямо на неё и не видел.
Не глазами.
Сознанием.
— Она на тебе, — сказал я.
Он потрогал голову.
Каски не было.
Я поднял первую попавшуюся с земли и надел ему.
— Теперь есть.
Он успокоился.
Грузовик ушёл.
Не знаю, доехал ли.
На войне спасение часто продолжалось только до следующего перекрёстка.
Но иногда доходило до дома.
Ради этих случаев стоило пытаться.
Ночью коридор светился.
Горели машины.
Снаряды вспыхивали над дорогами.
Сигнальные ракеты медленно опускались на парашютах и превращали людей в чёрные движущиеся тени.
Я сидел у радиостанции.
Связь появлялась на секунды.
Потом исчезала.
— …держать до ноль четырёх…
Треск.
— …движение второй танковой…
Шум.
— …проход у Сен-Ламбера…
Молчание.
Бабуке принёс кружку воды.
— Последняя.
— Отдай раненым.
— Это от раненых.
Я выпил половину.
Остальное вернул.
— Люди спрашивают, когда отходим.
— Когда пройдёт последняя колонна.
— Какая последняя?
Хороший вопрос.
Каждая колонна называла себя последней.
За ней появлялась следующая.
— До четырёх утра.
— А если приказа не будет?
— В четыре начнём отходить сами.
Бабуке внимательно посмотрел на меня.
— Это нарушение приказа.
— Приказ — держать коридор, пока выходят войска. Не хоронить здесь всех, когда выходить уже некому.
— Некоторые не уйдут.
— Раненые?
— Нет. Те, кто считает, что отступление — позор.
— Скажи им: позор — бросить раненых и погибнуть впустую.
— Они не поймут.
— Тогда прикажи.
Он присел рядом.
Лицо стало старше за один день.
— Почему вы остались? — спросил он.
— Я командир.
— Другие командиры проехали на восток.
— Значит, им было куда ехать.
— А вам?
Я посмотрел на дорогу.
На мальчиков, спящих сидя у изгороди.
На санитаров.
На мёртвых, которых мы ещё не успели убрать.
— Мне тоже.
— Тогда почему?
Ответ был прост.
Потому что они смотрели на меня.
Потому что верили, что я знаю, что делать.
Потому что офицер может ненавидеть государство, форму и войну, но не имеет права ненавидеть людей, доверивших ему жизнь.
Я не мог сказать этого Бабуке.
Не теперь.
— Потому что уйду последним.
Он кивнул.
Для него этого хватило.
20 августа 1944 года
Утром нас разбудила артиллерия.
Первый снаряд разорвался за дорогой.
Второй — перед позицией.
Третий попал в дом, где находился санитарный пункт.
Крыша поднялась и рухнула внутрь.
Я побежал туда.
Из двери выполз санитар.
Лицо в крови.
— Внутри люди!
Мы начали разбирать камни.
Без приказа.
Связисты.
Артиллеристы.
Парашютисты.
Все.
Из-под балки достали двух живых.
Третьего не смогли.
Он кричал, пока не началась новая атака.
Пришлось оставить.
Его крик шёл за мной до траншеи.
Потом оборвался.
Канадцы наступали снова.
За ними появились танки.
Не много.
Три или четыре.
Для нашей позиции — достаточно.
Противотанковая пушка была без снарядов.
Остались гранаты, фаустпатроны и местность.
Райнхольд Кунат стоял у пролома в изгороди.
Восемнадцать лет.
Два дня.
Он прижимал приклад к плечу так сильно, будто боялся, что винтовка убежит раньше него.
— Ниже голову! — крикнул я.
Он пригнулся.
Первый танк прошёл изгиб.
Гусеницы раздавили брошенную винтовку.
Второй остановился.
Пехота пошла вперёд.
— Пропустить первый! Бить по пехоте! Фаустники — по второму танку!
Мальчики смотрели на меня.
Ждали.
В их глазах не было вчерашней самоуверенности.
Они выглядели как избитые щенки, которых снова загнали в угол.
Но остались.
Не потому, что не боялись.
Потому что рядом оставались остальные.
Первый танк выстрелил.
Земля поднялась стеной.
Удар бросил меня на дно траншеи.
Я больше не слышал левым ухом.
Поднялся.
Кунат лежал возле изгороди.
Он не кричал.
Это было хуже.
Кричащий человек ещё тратит силы на жизнь.
Обеими руками он прижимал живот. Между пальцами медленно выступала тёмная кровь.
Рядом опустился санитар.
По его лицу я понял всё.
— Носилки, — сказал я.
Санитар не пошевелился.
— Носилки!
— Господин штурмбаннфюрер…
— Я сказал…
— Он не перенесёт.
Кунат повернул голову.
Увидел меня.
В его глазах не было идеологии.
Не было фюрера.
Не было дивизии.
Не было даже страха перед пленом.
Были только боль и просьба.
Не оставляйте.
Я опустился рядом.
— Господин штурмбаннфюрер, — прошептал он.
— Я здесь.
— Мы удержали?
— Удержали.
— Значит… они проходят?
За деревьями по дороге продолжали двигаться машины.
— Проходят.
Он закрыл глаза.
— Не спи.
— Я не сплю.
— Смотри на меня.
Открыл.
— Я ведь не кричал?
Кричал.
Когда его принесли, кричал так, что сорвал голос.
— Нет.
На губах появилась слабая улыбка.
— Хорошо.
Ему было восемнадцать лет и два дня.
Позавчера он получил дополнительную сигарету.
Сегодня хотел умереть достойно.
Человек, который придумал для мальчиков такую меру достоинства, заслуживал стоять здесь вместо них.
— Мама узнает? — спросил Кунат.
— Узнает.
— Что вы напишете?
Я не ответил сразу.
— Правду.
Он испугался.
— Не всю.
— Не всю.
— Напишите… что я не убежал.
— Напишу.
— И что мне не было страшно.
Я посмотрел на него.
— Напишу, что ты остался на месте.
Этого было достаточно.
Кунат нащупал мой рукав.
Сжал.
Силы почти не было, но пальцы держали крепко.
С позиции позвали меня.
Сначала один раз.
Потом второй.
— Господин штурмбаннфюрер! Канадцы двигаются слева!
Я слышал.
Кунат тоже.
Его пальцы сжались.
— Идите, — сказал он.
Но глаза просили обратное.
Не уходите.
Я наклонился ближе.
— Я останусь, пока не придут носилки.
Санитар посмотрел на меня.
Оба знали, что носилки уже не нужны.
— Вы обещаете?
— Да.
На войне я давал много обещаний.
Некоторые выполнял.
Некоторые носил внутри десятилетиями, которых ещё не прожил.
Это обещание длилось четыре минуты.
Кунат перестал дышать почти незаметно.
Только пальцы ослабли.
Я освободил рукав один палец за другим.
Закрыл ему глаза.
Поднялся.
Правая рука снова дрожала.
Теперь я не прятал её.
Канадцы уже вошли между домами.
Пулемёт справа замолчал.
Фаустпатрон ударил во второй танк.
Не пробил лобовую броню, но заставил машину остановиться и повернуть башню.
Первый танк снова выстрелил.
Осколок вошёл мне под ключицу.
Я почувствовал удар.
Потом тепло.
Рука ослабла.
Бабуке подбежал.
На боку у него снова проступила кровь.
— Вы ранены.
— Вижу.
— Надо назад.
— Кому?
Он не ответил.
За нами ещё шли машины.
Меньше.
Но шли.
На первой лежали раненые.
На второй сидели люди без оружия.
Третья тащила пушку.
Коридор ещё жил.
— Держим десять минут, — сказал я.
— Мы не продержимся.
— Тогда пять.
— А потом?
— Ты поведёшь людей назад.
— А вы?
— Прикрою.
Бабуке схватил меня за ремень.
— Нет.
— Это приказ.
— Вы обещали уйти последним, а не остаться.
— Последний всегда рискует опоздать.
— Я останусь с вами.
— Нет.
— Господин штурмбаннфюрер…
— Карл.
Он замолчал.
Первый раз я назвал его по имени.
— Там тридцать человек, которые пойдут за тобой. Если останешься, они останутся тоже. Хочешь убить их из верности мне?
Он отпустил ремень.
— Нет.
— Тогда готовь отход.
— Пять минут?
— Пять.
Он побежал вдоль линии.
Кричал людям:
— По группам! Раненых вперёд! Отход по моему сигналу!
Я остался у дороги.
Правая рука снова начала дрожать.
Пуля ударила в землю рядом.
Я опёр винтовку на край траншеи.
Так было легче.
Пять минут.
Одна группа ушла.
Потом вторая.
Бабуке отправлял раненых.
Молодой пулемётчик отказался уходить без второго номера.
Тот был мёртв.
Бабуке ударил пулемётчика по лицу и потащил силой.
Правильно.
Иногда командир спасает человека не словами.
Четыре минуты.
Танк снова выстрелил.
Меня бросило на стенку.
Из раны под ключицей хлынула кровь.
Три минуты.
Коридор за спиной пустел.
Последний грузовик прошёл медленно. В кузове лежали люди. Один приподнял руку.
Не приветствовал.
Просто показывал, что жив.
Две минуты.
Бабуке вернулся.
— Все, кто может идти, ушли.
— Тогда уходи.
— Остались вы и шестеро.
Я посмотрел на шестерых.
Связист.
Два парашютиста.
Артиллерист.
Пулемётчик.
Санитар.
— Почему они здесь?
— Сказали, что вы их командир.
— Дураки.
— Да.
— Уводи.
— Они не пойдут без вас.
Я хотел приказать.
Не успел.
Миномётная мина ударила в край траншеи.
Я увидел вспышку.
Не услышал взрыва.
Земля поднялась.
Бабуке исчез.
Меня ударило в грудь и лицо.
Мир перевернулся.
Я лежал на спине.
Надо мной было нормандское небо.
Светлое.
Почти летнее.
На краю траншеи висели корни травы.
Кто-то склонился надо мной.
Молодое лицо.
Карл Бабуке.
Из носа у него текла кровь. Бок был перевязан. Левая нога тянулась неестественно, и он опирался только на правое колено.
Губы двигались.
Я не слышал.
Он держал мою руку.
Так же, как Кунат держал мой рукав.
Не уходите.
Теперь это было в глазах Бабуке.
Я хотел сказать:
— Я здесь.
Голос не вышел.
Он понял без слов.
— Я не оставлю вас, господин штурмбаннфюрер.
Я попытался толкнуть его.
Уходи.
Он не ушёл.
За его спиной мальчики продолжали стрелять.
Коридор оставался открытым ещё несколько минут.
Потом не стало неба.
Не стало боли.
Не стало Эриха Панделя.
20 августа 1944 года
Нормандия. Коридор между Сен-Ламбер-сюр-Див и Шамбуа
SS-Untersturmführer Karl Babucke
Офицер 2. Batterie, SS-Werfer-Abteilung 12
12. SS-Panzer-Division „Hitlerjugend“
Я открыл глаза, стоя на коленях рядом с собственным телом.
Моё прежнее лицо лежало в грязи.
Глаза были открыты.
Рука, которую я держал, уже остывала.
Кто-то кричал:
— Господин унтерштурмфюрер Бабуке! Канадцы справа!
Мне было двадцать четыре года.
Я носил другое лицо.
В груди билось другое сердце.
Левый бок горел под тугой повязкой. Осколок или пуля прошли по касательной, содрав кожу и часть мышцы. Левая нога плохо слушалась после взрыва. В ушах стоял непрерывный звон.
Но передо мной лежал человек, которым я был несколько секунд назад.
Эрих Пандель.
Тридцать один год.
Командир SS-Panzer-Nachrichten-Abteilung 12.
Он обещал уйти последним.
Я помнил, почему не успел.
Правая рука Карла Бабуке дрожала.
Вся кисть двигалась короткими круговыми рывками, будто всё ещё держала руку умирающего командира и не могла понять, что держать больше нечего.
Я закрыл Панделю глаза.
Один из мальчиков снова позвал:
— Господин унтерштурмфюрер!
Я поднялся.
Они смотрели на меня.
Искали следующего взрослого.
Карлу Бабуке было двадцать четыре.
Для них этого оказалось достаточно.
— Отходим группами, — сказал я. — Раненые первые. Никого не оставлять.
— А позиция?
За изгородью уже мелькали канадские каски.
Я увидел MG-42.
Первый номер лежал рядом, лицом вниз. Второй пытался поднять оружие, но правая рука висела плетью.
Я подошёл.
— Боеприпасы?
— Две ленты, господин унтерштурмфюрер.
— Запасной ствол?
— Один.
— Можешь идти?
Он кивнул.
— Тогда берёшь одного раненого и уходишь.
— А пулемёт?
Я опустился за MG-42.
Бок прострелило болью.
Нога почти не сгибалась.
— Пулемёт остаётся со мной.
— Господин унтерштурмфюрер…
— Это приказ.
Он не двигался.
— У тебя есть раненый?
— Да.
— Значит, есть задача.
Мальчик подхватил друга под плечи.
Потащил к дороге.
Я уложил ленту.
Проверил приёмник.
Передёрнул затвор.
Пулемёт был горячим, тяжёлым и слишком живым в руках.
MG-42 не прощал длинных очередей. Он пожирал ленту, перегревал ствол и создавал у неопытного стрелка иллюзию силы, которая заканчивалась одновременно с патронами.
Я установил сошки на край траншеи.
— По двое! — крикнул я. — Отходить к дороге! Не бежать всей группой! Раненых не бросать!
Первую очередь дал коротко.
Несколько выстрелов слились в один рвущий звук.
Канадцы залегли.
Мальчики начали отходить.
Сначала те, кто нёс тяжелораненых.
Потом расчёт уничтоженного орудия.
Потом связисты.
Я переводил огонь от пролома к каменной стене, не пытаясь убить каждого.
Нужно было заставить их лечь.
Заставить ждать.
Подарить нашим ещё несколько секунд.
Тело Бабуке слабело.
Кровь снова промочила повязку.
При каждой очереди оружие толкало плечо, а боль в боку становилась острее.
Я сменил позицию на несколько метров.
Старая траншея получила мину почти сразу.
Первую ленту израсходовал наполовину.
Канадцы снова поднялись.
Я дал очередь.
Один упал.
Остальные залегли.
За спиной кричали:
— Последняя группа ушла!
Я не обернулся.
— Продолжайте движение!
— Господин унтерштурмфюрер, пора!
Голос был молодым.
Испуганным.
Знакомым.
Один из парашютистов, наблюдавших вчера рукопашный бой, стоял на дороге и ждал меня.
— Уходи!
— Мы прикроем вместе!
— Нет!
— Но…
— Люди смотрят на тебя. Веди их!
Он замер.
Я понял, что повторяю слова Панделя.
Слова, которые несколько минут назад услышал сам.
— Это приказ. Уводи их.
Парашютист отступил.
Потом побежал.
Я остался с MG-42.
Не ради фюрера.
Не ради дивизии.
Не ради государства, которое отправило восемнадцатилетних мальчиков покупать своей кровью ещё несколько часов.
Я остался, потому что по дороге двигались раненые.
Потому что мальчики не оглядывались только до тех пор, пока слышали за спиной пулемёт.
Потому что командир обещал уйти последним.
MG-42 снова заговорил.
Ствол перегревался.
Я открыл защёлку, вытащил его через боковое окно кожухом и едва не выпустил из рук. Перчатка была потеряна. Горячий металл обжёг ладонь даже через сложенный кусок ткани.
Запасной ствол вошёл не с первого раза.
Пальцы дрожали.
Канадцы поднялись.
Я ударил ладонью по защёлке.
Закрыл.
Передёрнул затвор.
Пулемёт снова ожил.
Короткая очередь прошла над изгородью.
Люди залегли.
Я не видел лиц.
Только каски, плечи и движение.
Воевал не против конкретных канадцев.
Воевал против времени.
Каждая очередь покупала несколько секунд.
Каждая секунда позволяла раненому пройти ещё несколько метров.
Первая лента закончилась.
Я поставил вторую.
Правая рука снова начала двигаться короткими круговыми рывками.
Теперь не от пережитого боя.
От потери крови.
Пришлось прижать локоть к земле.
Я продолжал стрелять.
За спиной гул колонны становился слабее.
Значит, люди уходили.
Канадский пулемёт ударил по траншее.
Пули прошли по валу.
Земля посыпалась на голову.
Одна ударила в MG-42.
Металл звякнул.
Оружие продолжало работать.
Следующая пуля вошла мне в плечо.
Руку отбросило.
Я упал на бок.
MG-42 замолчал.
Канадцы поднялись.
Я подтянул пулемёт к себе.
Левая рука ещё работала.
Правая почти не слушалась.
Я лёг за оружием боком, неудобно, прижав приклад к груди.
Дал очередь.
Канадцы снова упали.
Кто-то закричал позади:
— Карл!
Не «господин унтерштурмфюрер».
Просто Карл.
Я обернулся.
Молодой парашютист всё ещё стоял у поворота дороги.
Не ушёл.
— Я приказал тебе уходить!
— Я не оставлю вас!
Он повторял слова Бабуке, обращённые к Панделю.
Война передавала людям не только оружие.
Иногда она передавала обещания.
— Там раненые!
— Их уже вывели!
— Тогда веди остальных!
— Остальных нет!
Я посмотрел на дорогу.
Она действительно опустела.
Остались разбитые машины.
Мёртвые лошади.
Несколько тел у канавы.
Живых больше не было.
Задача была выполнена.
Я мог отойти.
По крайней мере, попытаться.
Поднялся на одно колено.
Левая нога подогнулась.
Боль прошла от бока до позвоночника.
Парашютист побежал ко мне.
— Стой! — крикнул я.
Он не остановился.
Миномётная мина разорвалась между нами.
Я увидел, как его отбросило на дорогу.
Он упал и больше не поднялся.
Несколько секунд назад хотел спасти меня.
Теперь я уже не мог спасти его.
Я снова лёг за MG-42.
Вторая лента подходила к концу.
Дал короткую очередь.
Потом ещё одну.
Пулемёт дёргался в руках.
Мир сужался.
Сначала исчезла дорога.
Потом изгородь.
Остался только сектор перед стволом.
Движение.
Выстрел.
Пауза.
Движение.
Выстрел.
Патронов оставалось мало.
Я считал не их.
Считал секунды.
Пять.
Десять.
Пятнадцать.
Канадцы начали обходить справа.
Я перенёс огонь.
Ствол снова нагрелся.
Менять было не на что.
За спиной больше не было звука двигателей.
Только ветер двигал листья.
Значит, последние машины ушли достаточно далеко.
Значит, хотя бы часть раненых избежала котла.
Значит, Кунат умер не совсем напрасно.
Я ненавидел тех, кто привёл этих мальчиков сюда.
Тех, кто дал им форму, оружие и врага, но не успел дать жизнь.
Тех, кто превратил их верность, смелость и страх опозориться перед товарищами в материал для очередного приказа.
Но самих мальчиков ненавидеть не мог.
Они смотрели на меня как дети, потерявшие взрослых.
Сначала на Панделя.
Потом на Бабуке.
Они искали в наших лицах ответ, когда весь мир вокруг уже не имел ответа.
MG-42 щёлкнул.
Лента закончилась.
Наступила тишина.
Я нажал на спуск ещё раз.
Пусто.
Канадцы поднялись.
Один крикнул что-то остальным.
Они двигались осторожно.
Не знали, что патронов больше нет.
Я вытащил пистолет.
Рука дрожала так сильно, что мушка ходила кругами.
Улыбнулся.
Вчера Бабуке сказал, что я опасный противник.
Сегодня опасного осталось немного.
Чужое израненное тело.
Пустой пулемёт.
Пистолет с несколькими патронами.
И человек, который снова не успел уйти последним.
Первого канадца я подпустил ближе.
Выстрелил.
Он упал за изгородью.
Остальные открыли огонь.
Удар пришёлся в грудь.
Потом второй.
Я опрокинулся на спину.
Надо мной было то же нормандское небо.
Светлое.
Почти летнее.
На краю траншеи висели корни травы.
Я уже видел их сегодня глазами другого человека.
Теперь смотрел глазами Карла Бабуке.
Ему было двадцать четыре года.
Для восемнадцатилетних солдат он казался взрослым.
Для войны разница была ничтожной.
Последнее, что я услышал, был удаляющийся гул машины.
Значит, кто-то ещё двигался на восток.
Кто-то вышел.
Этого было достаточно.
Я закрыл глаза.
На этот раз рядом не осталось никого, кто мог бы держать меня за руку.