ГЛАВА 9.ПРЕДСМЕННЫЙ БРИФИНГ И ВНЕЗАПНАЯ ПРОВЕРКА

Седьмое ноября выдалось таким дрянным, будто небесная канцелярия решила списать весь годовой запас ледяного дождя и мокрых ветров разом. В Люберцах в такую погоду покупатели обычно тащили на подошвах тонны грязной жижи, мерзко скандалили у касс из-за размокших бумажных пакетов и требовали позвать администратора по любому поводу. В Зимнем дворце сырость была благородной, императорской, но оттого не менее омерзительной. Она проникала сквозь щели огромных окон, оседала испариной на лепнине и заставляла свечи трещать, плюясь горячим воском.

До начала «ночной инвентаризации» оставались считанные часы.

Маша сидела в детской, мерно покачивая колыбель с маленьким Ванечкой. Император Всероссийский, а по совместительству — главный актив и единственный легитимный бренд их тонущего предприятия, сыто сопел, не подозревая, что сегодня ночью решится вопрос его прав собственности. Маша смотрела на его пухлые щеки и чувствовала, как внутри сжимается привычный кассирский узел нервов — тот самый, что всегда появлялся перед приездом генерального ревизора из центрального офиса.

В углу комнаты Антон Ульрих занимался делом исключительной государственной важности: он уже четвертый час полировал куском бархата эфес своей парадной шпаги. Звук — монотонный, шоркающий, как у заевшего сканера штрихкодов — действовал Маше на нервы.

— Антон, — не выдержала она, не повышая голоса, чтобы не разбудить «актив». — Перестань тереть железяку. Ты в ней сейчас дыру протрешь, и она пойдет по ведомости как брак.

Принц вздрогнул, выронил тряпицу и поднял на жену глаза, полные первобытного ужаса. Его знаменитые губы тряслись так сильно, что казалось, он вот-вот зарыдает. — А-А-Анна… Я не могу… У меня р-руки леденеют. А вдруг герцог уже всё знает? Вдруг Остерман донес? Вдруг в эту самую минуту солдаты Бирона окружают дворец, чтобы… чтобы…

— Чтобы повесить на нас недостачу и уволить по статье «Измена родине», — мысленно продолжила Маша. Вслух же она включила свой фирменный ледяной тон старшего по смене: — Отставить панику, Антон! В нашей конторе паникёров штрафуют лишением головы. Если ты сейчас начнешь истерить перед прислугой, мы провалим всю акцию еще до открытия торгового зала. Сядь ровно, выпей вина и делай вид, что ты просто знатный немецкий дурак, которому всё до лампочки. У тебя это обычно отлично получается.

В этот момент тяжелые портьеры у потайной двери колыхнулись. Антон Ульрих сдуло со стула — он отскочил к стене, судорожно выхватывая наполовину отполированную шпагу и едва не запутавшись в собственных ножнах. Маша только тяжело вздохнула. «Ну что за неликвид… С таким ЧОПом магазин разнесут в первый же день скидок».

Из полумрака тайного хода шагнул Бурхард Христофорович Миних. Старый фельдмаршал был при полном параде: тяжелый мундир, лента ордена Святого Андрея Первозванного, в руке — треуголка с черным плюмажем. Лицо его было багровым от холода и сдерживаемой ярости, но осанка оставалась безупречной, как у бронзового памятника. Никакой суеты. Никаких современных бизнес-словечек, которыми Маша щедро сыпала в своих мыслях. Передвигался старик с тяжелым достоинством главнокомандующего, привыкшего посылать полки на штурм фортеций, а не пересчитывать ящики с просроченной тушенкой.

— Ваше Императорское Высочество, — глухо произнес Миних, чеканя слова с легким немецким акцентом. Он едва заметно поклонился Маше, а на Антона Ульриха с его трясущейся шпагой даже не удостоил взгляда. — Жребий брошен. Рубикон, можно сказать, перейден.

Маша поднялась от колыбели, одергивая темное домашнее платье. — Что случилось, Бурхард Христофорович? Срыв поставок? Кто-то из ваших людей проболтался?

Миних нахмурил седые брови, явно игнорируя непонятное слово «поставки». — Изволил я сей момент ужинать у герцога Курляндского в Летнем дворце, сударыня. В обществе его семейства и вице-канцлера Остермана. Бирон был мрачен зело, глядел волком. И вдруг, посреди трапезы, обращает ко мне взор и вопрошает громогласно: «Скажи мне, господин фельдмаршал, случалось ли тебе в бытность свою предводителем войск предпринимать сколь-нибудь значительные экспедейции в ночное время?»

У Антона Ульриха за спиной Маши вырвался сдавленный писк, похожий на звук сдувающегося шарика. Маша мысленно выругалась трехэтажным люберецким матом. «Ага! Наш региональный менеджер не дурак, почуял, что в магазине готовится левая ревизия, и решил прощупать почву на слабО!»

— И что же вы, граф? — Маша сохранила внешнее ледяное спокойствие, лишь чуть прищурив карии глаза. — Надеюсь, не стали показывать ему черновик нашего договора?

— Обидеть изволите, сударыня! — Миних гордо вскинул голову, его рука легла на эфес шпаги. — Я старый солдат, слуга Его Императорского Величества Петра Великого, а не курляндский фигляр! Я ответил с надлежащей учтивостью и твердостью, дабы не возбудить вящего подозрения. Я сказал: «Никак нет, ваша светлость, не припомню за собою особенных ночных баталий. Однако же, когда диспозиция того требовала и неприятель стоял близко, я всегда держал пикеты в готовности и сам не спал, дабы не упустить конъюнктуры к атаке!»

«Красавец! — восхитилась про себя Маша. — Перевел стрелки на устав и сделал вид, что просто соблюдает должностную инструкцию. Наш человек!»

— После сих слов, — продолжил фельдмаршал, снижая голос до сурового рокота, — герцог побледнел и перевел разговор на лошадей. Но сомнений быть не может: супостат предчувствует свою погибель. А потому откладывать далее невозможно. Диспозиция утверждена окончательно. Сегодня, в двенадцатом часу ночи, караулы в Зимнем дворце сменяет Преображенский полк. Мой верный адъютант, подполковник Манштейн, уже получил подробнейший ордер и собрал восемьдесят надежных гренадер. Люди проверенные, порох нюхавшие, курляндца люто ненавидящие.

— План действий прежний? — уточняющим тоном спросила Маша. — Без лишнего шума и порчи государственного имущества?

— Точно так, Ваше Высочество, — строго кивнул Миних. — Манштейн с полуротою пойдет на приступ Летнего дворца. Охрана там слабая, большей частью из местных лизоблюдов, кои при виде обнаженных штыков и гвардейских мундиров не посмеют учинить афронт. Мы возьмем временщика прямо на теплом ложе. От вас же, сударыня, и от вас, принц Антон, требуется непременная твердость духа. Не извольте покидать сих покоев, покуда не услышите бой барабанов и крики «Виват!». Как только Бирон будет взят под арест, я лично явлюсь сюда с рапортом, дабы представить армию её законной государыне-правительнице.

Он еще раз поклонился, звякную шпорами, и развернулся к тайному ходу. — С Богом, Бурхард Христофорович, — тихо сказала Маша вслед. — Удачной вам смены.

Как только панель за фельдмаршалом закрылась, Антон Ульрих рухнул на кушетку и обхватил голову руками. — Всё пропало… Бирон догадался! Он сейчас пришлет гвардию! Нас арестуют! Анна, мы должны бежать к английскому послу!

— Антон, заткнись, — рыкнула Маша, подходя к зеркалу и критически осматривая свою прическу. — Никуда мы не побежим. Смена закрывается в двенадцать. У нас осталось ровно…

Тяжелый, раскатистый стук в главные двери покоев оборвал её на полуслове. Это был не вежливый скрежет фрейлинской ручки. Так в Люберцах стучали в дверь подсобки полицейские, приехавшие по вызову сработавшей сигнализации.

Антон Ульрих сполз с кушетки прямо на ковер, тихо подвывая. Из спальни выскочила бледная, как полотно, Менгден. — Ваше… Ваше Высочество… Там… там от герцога Бирона! Капитан Тротта с караулом! Требуют немедленно открыть!

«Вот тебе и внезапная проверка Роспотребнадзора перед закрытием, — хладнокровно подумала Маша, чувствуя, как в кровь выплескивается злой, боевой адреналин. — Региональный менеджер решил прислать своих шестерок, чтобы проверить кассу. Ну что ж, повоюем!»

— Доротея, — голос Маши стал идеально ровным, ленивым и высокомерным — ровно таким, каким разговаривала историческая Анна Леопольдовна, когда её отвлекали от карточной игры. — Открой двери. И скажи этому… как его… Тротте, чтобы вытер ноги. У меня здесь не казарма, а детская императора. Антон! Встань с пола, идиот! Возьми книгу и читай. Вслух! На немецком! Быстро!

К тому моменту, когда двери распахнулись и в гостиную ввалился бряцающий оружием капитан гвардии Бирона в сопровождении двух солдат, картина в покоях была идиллической, хоть пиши маслом.

Маша, живописно раскинувшись в кресле у камина, лениво обмахивалась веером, с видом глубочайшей скуки разглядывая свой маникюр. Принц Антон Ульрих, синий от страха (что при свечах удачно сошло за благородную бледность), сидел у окна и деревянным голосом читал какую-то немецкую религиозную книгу, запинаясь на каждом третьем слове.

— Ваше Императорское Высочество! — рявкнул капитан Тротта, делая уставной шаг вперед, но взгляд его беспокойно забегал по углам комнаты, ища спрятанных заговорщиков или собранные чемоданы. — Его светлость герцог Курляндский, регент Российской империи, приказал узнать о здравии Его Величества государя императора! А также уведомиться, отчего в ваших покоях в столь поздний час горят свечи и наблюдается суета!

Маша медленно, с королевской ленцой, перевела на капитана тяжелый, презрительный взгляд. В «Пятерочке» таким взглядом она смотрела на пьяных малолеток, пытавшихся пронести мимо кассы банку дешевого пива под курткой.

— Суета? — растягивая слова, произнесла она с немецким прононсом. — Вы, кажется, забыли манеры, капитан. Мой сын, император, изволил мучиться животом. Ему не подошло кормилицино молоко. Мы с принцем Антоном третий час слушаем молитвы и пытаемся уложить государя. А тут врываетесь вы, гремя своими сапогами, как… как грузчики на рынке.

Она резко захлопнула веер. Звук получился хлестким, как пощечина. — Передайте герцогу Бирону, что Его Величество спит. И что я крайне недовольна тем, что его люди позволяют себе ломиться в покои матери императора посреди ночи без доклада. А теперь вон отсюда. Если вы разбудите Ванечку… то есть, государя императора Иоанна Антоновича, я лично потребуют от регента, чтобы вас разжаловали в рядовые и отправили чистить конюшни. Вон!

Капитан Тротта опешил. Он ждал увидеть испуганную заговорщицу, трясущуюся перед именем могущественного Бирона, а наткнулся на железобетонную, непробиваемую стену бабского, императорского хамства и абсолютного спокойствия. Офицер замялся, поклонился, пробормотал извинения за беспокойство и попятился к выходу, уводя своих солдат.

Двери закрылись. Ключ в замке щелкнул.

Антон Ульрих выронил молитвенник и сполз по стене, шумно, с присвистом дыша. Юлиана в углу осенила себя крестным знамением.

Маша подошла к напольным часам из красного дерева. Стрелка неумолимо приближалась к половине одиннадцатого.

— Ну вот и всё, — тихо сказала кассирша из Люберец, глядя в темное окно, за которым шумел холодный петербургский дождь. — Предсменную проверку мы прошли. Охрану отвлекли. Теперь ждем инвентаризацию.

Вдалеке, со стороны площади, послышался глухой, размеренный топот солдатских сапог. Преображенский полк шел сменять караулы. Начиналось время слияний и поглощений.