ГЛАВА 10.АРЕСТ НОЧНОГО ДИРЕКТОРА
К часу ночи ледяная петербургская морось сменилась крупным, мокрым снегом, который падал на черные палубы стоявших на Неве галер и бесшумно таял на штыках Преображенского полка.
В своих покоях в Зимнем дворце Маша мерила шагами паркет, чувствуя, как внутри всё вибрирует от нервного напряжения. В «Пятерочке» самое страшное время — это пересменка после инвентаризации, когда старая смена еще не сдала ключи, а новая уже нашла недостачу в отделе элитного алкоголя. Напряжение в воздухе стоит такое, что от кассовой ленты можно прикуривать. Но сейчас на кону стоял не ящик коньяка, а Российская империя.
— Анна, умоляю, давай заперем двери! — Антон Ульрих сжался в комочек на кушетке, натянув плед чуть ли не до носа. Его парадная шпага валялась на полу — принц окончательно устал бояться стоя и теперь боялся лёжа. — Граф Миних приказал нам ждать здесь. Если мы выйдем на улицу, нас убьют! Или простудят!
Маша резко остановилась, одергивая плотный шерстяной плащ, который она накинула поверх платья.
— Сидеть в подсобке, пока в торговом зале вскрывают главный сейф? Антон, ты в бизнесе вообще ноль, — презрительно бросила она, завязывая тесемки капюшона. — Если оставить охрану наедине с чужими деньгами без присмотра материально ответственного лица, к утру мы получим арестованного Бирона и абсолютно пустую казну. Гвардейцы — ребята отличные, но соблазн списать пару бриллиантовых табакерок на «боевые потери» велик в любую эпоху. Вставай! Мы едем в Летний дворец. Приемку товара я буду проводить лично.
— Я… я не могу! У меня мигрень! — заныл принц.
— Доротея! — рявкнула Маша в темноту коридора. — Взять принца под руки, напялить на него шинель и доставить в карету! Кто не работает на приемке, тот не получает премию по итогам квартала! Быстро!
Летний дворец встретил их тревожной, гробовой тишиной, которая уже через несколько минут сменилась грохотом кованых сапог, звоном разбитого стекла и яростной немецкой бранью.
Когда карета Анны Леопольдовны, окруженная десятком верных преображенцев, въехала во двор, операция «Арест ночного директора» была уже в самом разгаре. Ворота стояли нараспашку; бироновская караульная команда, деморализованная видом полуроты гвардейских гренадер под командованием подполковника Манштейна, предпочла сложить ружья в сугроб и сделать вид, что они просто вышли покурить.
Маша выскочила из кареты прямо в тающий снег, не обращая внимания на то, как подол плаща моментально пропитался ледяной водой. В нос ударил знакомый, бодрящий запах грандиозного скандала: так пахнет в магазине, когда приезжает наряд полиции вязать завскладом за левые поставки.
Внутри дворца, на втором этаже, слышалась возня, женский визг и тяжелый глухой удар — словно шкаф уронили на паркет.
— За мной, Антон! И делай лицо генерального директора, которому не понравился кассовый отчет! — шипела Маша, таща за рукав упирающегося мужа вверх по парадной лестнице.
Они ворвались в спальню герцога Курляндского в самый драматический момент. Зрелище стоило всех пережитых нервов.
Роскошная опочивальня, обитая китайским шелком и заставленная фарфором, напоминала поле боя после прохода пьяных грузчиков. Огромная кровать под бархатным балдахином была свернута набок. На полу, среди измятых голландских простыней, барахтался всесильный регент Российской империи Эрнст Иоганн Бирон.
Без своего роскошного парика, без пудры и расшитого золотом мундира, в одной только сбившейся ночной рубашке, «ночной директор» выглядел жалко и омерзительно. Он бешено вращал глазами, плевался и пытался укусить за руку здоровенного гренадера, который с невозмутимым видом профессионального санитара прижимал его коверканное колено к паркету. Рядом двоюродный брат Миниха, полковник Бальмен, сноровисто вязал герцогу руки офицерским шарфом.
В углу комнаты, завернувшись в перину, истошно визжала герцогиня Бенигна, напоминая скандальную жену проворовавшегося кассира, которая кричит, что «подбросили!».
У окна, опершись на эфес шпаги и тяжело дыша, стоял Бурхард Христофорович Миних. Старый фельдмаршал был мрачен, величав и напоминал античную статую возмездия, разве что шпоры звенели в такт тяжелому дыханию.
— Измена! — хрипел Бирон, выплевывая коверную пыль. — Бунтовщики! Собаки! Я регент! Я законный правитель! Сибирь! Дыба! Всех на кол посажу!
— Молчать, супостат! — громогласно рявкнул Миних, и от его солдатского баса зазвенели подвески на хрустальной люстре. Старик шагнул к поверженному врагу, глядя на него с высоты своего огромного роста с ледяным презрением. — Ваша светлость отныне не регент, но арестант! Властью, данной мне законным отцом государя императора, принцем Антоном Ульрихом, вы отстраняетесь от управления государством!
Бирон дернулся, увидел стоящих в дверях Машу и Антона — и замер. В его маленьких, заплывших жиром глазках промелькнуло недоверие, сменившееся животным ужасом. Только сейчас до всесильного временщика дошло, что «тихая, дурочка-немка» и её заикающийся муж устроили ему классический рейдерский захват с полной сменой совета директоров.
— Анна… — просипел он, пытаясь встать на колени, но гренадер безжалостно вернул его лицом в ковер. — Ваше Высочество… Вы же знаете, я всегда… покойная государыня…
— Покойная государыня оставила сеть в порядке, Эрнст Иоганн, а ты за две недели устроил нам кассовый разрыв и саботаж персонала, — холодно ответила Маша, перешагивая через разбитую фарфоровую вазу. Голос её звучал четко, разносясь по всей опочивальне. — Ты уволен по статье. С конфискацией имущества в счет погашения недостачи. Увести этот бракованный возвратный товар на склад временного хранения! В Шлиссельбург! И чтобы в камере никаких перинок — пусть привыкает к жесткой инвентаризации!
Гренадеры, рывком поставив мычащего от бессильной ярости Бирона на ноги, поволокли его к черной лестнице. Герцогиню, завернутую в одеяло как рулон неликвидного текстиля, понесли следом.
Как только двери за арестованными закрылись, в комнате повисла тишина. И в этой тишине Маша услышала очень знакомый, очень опасный звук.
Звук звякнувшего золота.
Один из гренадер, стоявший у столика с зеркалом, как бы невзначай накрыл своей огромной ладонью увесистую золотую табакерку Бирона, усыпанную бриллиантами. Второй солдат лениво носатым сапогом подталкивал под кровать тяжелый серебряный шандал. Офицеры тактично смотрели в окно: в XVIII веке разграбление спальни поверженного фаворита считалось законной «компенсацией за вредные условия труда».
«Ну уж нет! — взвыла про себя Маша из Люберец. — Сначала они табакерки тырят, потом за гобелены примутся, а к утру я останусь с голой короной на пустом складе! Воровство персонала надо пресекать на корню, жестко, но с пониманием психологии пролетариата!»
Маша сделала стремительный шаг вперед, оказавшись прямо посреди комнаты.
— А ну стоять! — её голос, отточенный годами перекрикивания очередей в час пик, ударил по ушам присутствующих, как выстрел из пистолета.
Солдаты замерли. Рука гренадера застыла над табакеркой. Даже фельдмаршал Миних удивленно поднял седые брови, повернувшись к принцессе.
— Что я вижу? Несанкционированный вынос материальных ценностей из торгового зала?! — Маша обвела тяжелым, свирепым взглядом гвардейцев. — Кто позволил лапать казенное имущество?! Опись имущества! Немедленно! Всё в доход государства, ни одной ложки не уносить! Кто положит в карман хоть пуговицу с бироновского кафтана — пойдет под трибунал как вор и мародер, а не как герой славной гвардии!
В комнате повисла тяжелая, угрюмая тишина. Солдаты насупились. Убрать чужую руку от легкой добычи — дело опасное; гвардия могла и обидеться. Миних обеспокоенно сделал шаг к Маше, собираясь шепнуть ей, что не стоит злить победителей в первую же ночь.
Но Маша знала главное правило менеджмента: запрещая списание налево, ты обязан немедленно выдать официальную премию в конверте. Иначе коллектив уйдет в саботаж.
Её цепкий взгляд кассира уже выцепил в открытом шкафу Бирона то, что было нужно: тяжелый кованный сундук из кованого железа с откинутой крышкой. Внутри, в отблесках свечей, тускло мерцали ровные стопки золотых империалов и голландских червонцев — личная операционная касса герцога.
Маша подошла к сундуку, запустила обе руки в золото и зачерпнула полные пригоршни звенящих, тяжелых монет.
— Мародерство — это удел разбойников и бироновских прихвостней! — звонко, торжественно объявила она, поворачиваясь к опешившим солдатам. — А солдаты Преображенского полка — это элита, надежда и законная охрана государства Российского! И за успешную ночную ревизию, за верность законной династии, моя контора платит честно, щедро и в руки!
Она шагнула к первому гренадеру — тому самому, что покушался на табакерку. Парень вытянулся во фрунт, преданно пожирая глазами принцессу. Маша разжала пальцы и высыпала в его огромную, мозолистую ладонь десяток золотых червонцев.
— Премия по итогам ночной смены! За отличную службу, молодец! — твердо сказала она, глядя солдату прямо в глаза.
— Рад стараться, Ваше Императорское Высочество! — рявкнул гренадер, и его лицо расплылось в широкой, искренней улыбке. Золото в кармане, да еще и из рук самой государыни — это было в сто раз ценнее и безопаснее ворованной табакерки!
Маша двинулась вдоль шеренги. Крикливая, властная, но невероятно щедрая «старшая по смене» подходила к каждому солдату, лично насыпая золото в их ладони. Никаких ведомостей, никаких бюрократических задержек, никаких жадных посредников-интендантов. Прямой расчет здесь и сейчас.
— За верность! На здоровье! Ванечку моего берегите, он теперь ваш главный командир! Не обижайте слабых, служите честно! — приговаривала Маша, раздавая бироновский общак с щедростью купчихи, празднующей удачную сделку.
Когда последний гренадер спрятал за обшлаг свой золотой бонус, в опочивальне Летнего дворца произошло то, чего так боялся Бирон и на что так рассчитывала кассирша из Люберец.
В суровых, рубцеватых лицах ветеранов зажегся настоящий, неподдельный восторг. Эти мужики, которых годами муштровали немцы-офицеры, которым месяцами задерживали жалкие гроши жалования, вдруг увидели в этой бледной принцессе свою настоящую заступницу. Хозяйку, которая умеет орать, умеет требовать порядок, но которая ценит своего работника и платит золотом прямо в руки.
— Виват! — не выдержал первый гренадер, вскидывая треуголку.
— Виват наша матушка-государыня! Виват Анна Леопольдовна! Виват император Иоанн! — громовым рокотом подхватили остальные восемьдесят глотк, да так дружно, что с потолка посыпалась штукатурка.
Миних смотрел на это буйство восторга с открытым ртом. Старый полководец, привыкший завоевывать любовь солдат годами кровавых кампаний в турецких степях, видел, как эта женщина за десять минут, с помощью крика про ложки и пригоршни чужого золота, купила абсолютную, фанатичную преданность отборной гвардейской роты.
— Бурхард Христофорович, — Маша отряхнула ладони от золотой пыли и подошла к ошарашенному фельдмаршалу. — Опечатайте этот сундук и все комнаты. Печать поставить мою и вашу. Завтра с утра назначить ревизионную комиссию. Весь актив Бирона перевести в государственную казну. И распорядитесь, чтобы в казармах Преображенского и Семеновского полков от моего имени выставили по десять бочек лучшего вина. Нам нужно закрепить лояльность персонала.
— Будет исполнено… Ваше Императорское Высочество, — Миних щелкнул каблуками и склонился в глубоком, теперь уже совершенно искреннем поклоне. Впервые в жизни он почувствовал, что над ним стоит человек с железной хваткой.
Маша обернулась к мужу. Антон Ульрих стоял у стены, прижимая к груди молитвенник, и смотрел на жену как на сошедшую с небес валькирию торгового баланса.
— Ну что, Антон? — устало, но довольно усмехнулась Маша, поправляя сбившуюся прическу. — Ночной директор в кутузке. Охрана прикормлена. Касса под контролем. Смена закрыта успешно. Поехали домой, Ванечку кормить. Завтра у нас тяжелый день: будем писать новое штатное расписание империи.