ГЛАВА 41.СОБЕСЕДОВАНИЕ С ТЕРТЫМ КАЛАЧОМ И НАЗНАЧЕНИЕ ВИЦЕ-КАНЦЛЕРА

Поздним вечером того же дня в кабинет государыни ввели человека, чье имя еще полгода назад заставляло трепетать иностранных послов и российских вельмож.

Алексей Петрович Бестужев-Рюмин провел в каменном мешке Шлиссельбургской крепости несколько месяцев. Он осунулся, побледнел от тюремной сырости, его богатый кафтан висел на нем как мешок, но в глазах сорокавосьмилетнего дипломата не было ни паники, ни обреченности старика Бирона. Это был цепкий, холодный, невероятно острый взгляд профессионального игрока, который понимал, что партия еще не закончена.

Охранники сняли с него наручные кандалы и вышли, плотно прикрыв двери.

Маша сидела во главе стола в одиночестве. Перед ней лежало личное дело арестанта — толстая папка с отчетами тайной канцелярии и дипломатическими реляциями за последние двадцать лет.

Бестужев молча остановился в шаге от стола, отвесил безупречный, вежливый поклон и замер, ожидая, когда дирекция озвучит обвинительное заключение. Он был уверен, что его позвали перед отправкой в Сибирь или на плаху.

— Ну здравствуй, Алексей Петрович, — просто сказала Маша, закрывая папку. — Садись. В ногах правды нет, а нам есть о чем поговорить.

Дипломат удивленно моргнул, но приглашением воспользовался и сел на стул с высокой спинкой, сохраняя идеальную осанку.

— В Сенате и мой супруг в один голос кричат, что тебя надо вздернуть на дыбу как верного пса Бирона, — начала Маша без предисловий. — Говорят, ты вместе с ним казну пилил и власть узурпировал. Что скажешь в свое оправдание?

Бестужев-Рюмин посмотрел в лицо молодой императрицы. Он ожидал увидеть капризную девчонку или жестокую тираншу, но увидел спокойный, оценивающий взгляд опытного нанимателя. И старый лис мгновенно сменил тактику. Вместо мольбы о пощаде он включил холодную профессиональную логику.

— Ничего не скажу в оправдание, Ваше Императорское Величество, ибо оправдываются виновные, — его голос звучал твердо и ровно. — Я герцогу Бирону не присягал. Я присягал государству Российскому и покойной государыне Анне Иоанновне. Когда герцог взял в руки регентство и печать — я исполнял свои прямые обязанности по ведению иностранных дел. Я не казну воровал, сударыня, я трактаты с Англией и Данией составлял, дабы наш флот в Балтике уважение имел, а торговля шла без задержек.

Маша мысленно поаплодировала. «Каков молодец! — подумала она. — Никаких соплей, никаких предательств бывшего босса ради спасения шкуры, но и никакой глупой жертвенности. Чистый функционал: был начальник — я работал, начальника сняли — готов работать с новым».

— А если бы на моем месте сейчас сидела Елизавета Петровна или французы с Шетарди у власти встали? — прищурилась Маша, устраивая кандидату стресс-тест. — Им бы тоже служить стал?

Бестужев усмехнулся краешком губ, и в его глазах мелькнул циничный огонек: — Французам? Ни в коем разе, матушка-государыня. Французский интерес противен интересу российскому. Им слабая Русь нужна, дабы турки да шведы нас с флангов жали. А я свою жизнь на то положил, чтобы империя наша в Европе первую голос имела. Потому скажу прямо как перед Богом: коли вы государыня сильная, коли вы шведа побили, Бирона убрали, а страну в железном кулаке держите — я вам служить буду верой и правдой. Не за страх, а за государственный интерес. Ибо с вами — сила и порядок.

Маша смотрела на этого тертого калача, прошедшего огни и воды петровской, екатерининской и аннинской дипломатии. Настоящий волк! Умный, циничный, работоспособный до фанатизма, знающий все слабости европейских монархов и ненавидящий французов и пруссаков, которые постоянно пытались вставлять палки в колеса российской торговле.

Остерман был хорош как внутренний бухгалтер и юрист-казуист, но он старел, боялся собственной тени и вечно осторожничал. А здесь сидел готовый, агрессивный, голодный до работы начальник внешнеторгового и дипломатического отдела, которому терять было нечего — только что из каземата!

" Вот замена Остерману, тертый калач, — удовлетворенно подумала Маша."

Она встала из-за стола, подошла к дипломату и бросила перед ним на сукно свежий, только что выписанный указ с императорской печатью.

— Значит так, Алексей Петрович. Твое собеседование успешно завершено. Арест с тебя снимается, все обвинения аннулируются, конфискованное имущество возвращается на твой личный баланс, — чеканила Маша, пока Бестужев с изумлением читал документ. — Более того. В связи с недееспособностью графа Остермана, я назначаю тебя Вице-канцлером Российской империи и главой Коллегии иностранных дел!

Бестужев-Рюмин, человек с железными нервами, переживший опалу и тюрьму, на секунду потерял дар речи. Он медленно поднялся со стула, глядя на молодую женщину с неподдельным, почти религиозным трепетом. Вместо плахи или Пелыма его одним росчерком пера возвращали на самую вершину власти, вручая в руки руль внешней политики огромной империи!

Маша протянула ему руку и с веселой, но непреклонной директорской улыбкой произнесла:

— Целуй руку, граф. Иди работать, неча жрать понапрасну государев паек в крепости. У нас там тендер на германских принцев для Елизаветы горит, с англичанами таможенный тариф не согласован, а туркам надо ноту писать по крымскому вопросу! Дела по горло!

Новый вице-канцлер и граф Российской империи благоговейно припал губами к руке императрицы. В эту секунду Маша приобрела самого преданного, самого зубастого и беспощадного дипломатического бульдога XVIII века, который готов был перегрызть глотку всей Европе за процветание торгового дома «Анна II».

— Будет исполнено, матушка-императрица! — выдохнул Бестужев-Рюмин, в глазах которого уже горел огонь предстоящих дипломатических баталий. — Сегодня же ночью приму дела в Коллегии! Ни один европейский двор ни копейки лишней на нашей таможне не выгадает!

— Вот и чудно! — кивнула Маша. — А по пути в Коллегию зайди к моему мужу, Антону Ульриху. Передай ему привет от «бироновского пса» и скажи, чтобы он не отвлекался от проверки драгунских пуговиц. Надо же приучать совет директоров к эффективной кадровой ротации!