ГЛАВА 42.КАСТИНГ В ОТДЕЛ ПО СВЯЗЯМ С ОБЩЕСТВЕННОСТЬЮ И ФОРМИРОВАНИЕ ПУЛА ПОДРУЖЕК

К середине осени 1742 года, когда государственная машина работала как отлаженный кассовый аппарат, а бесперебойные поставки инкерманского камня и списание балтийского гнилья вошли в рутину, Анне стало откровенно скучно.

В Люберцах, даже в самые тяжелые недели квартальной инвентаризации, у Маши всегда была отдушина: можно было попить чаю в подсобке с девчонками-товароведами, обсудить непутевых мужей, новые стрижки и распродажи. А в Зимнем дворце она оказалась в абсолютном вакууме. Вокруг суетились либо седые министры в париках, либо суровые гвардейцы Миниха, либо бесшумные «карликовые Штирлицы», от внимательных глаз которых даже чай спокойно не попьешь. Супруг Антон Ульрих, целиком поглощенный проверкой драгунских пуговиц и выбором бриллиантов, на роль душевной подружки категорически не тянул.

Генеральный директор поняла, что предприятию срочно требуется обновление корпоративной культуры.

Она вызвала Лёвенвольде — министра двора и главного завхоза империи. Граф явился незамедлительно, благоухая лавандой и нервно пожимая кружевными манжетами: после истории с переводом штатных шутов в службу безопасности он ждал от молодой хозяйки любых кадровых сюрпризов.

— Рейнгольд Густав, — тоскливо протянула Маша, отодвигая стопку ведомостей по закупке овса. — Скука в центральном офисе смертная. Я на этот напудренный серпентарий в приемной смотреть уже не могу. Давай сюда штатное расписание и списки дворянских семей империи. Будем проводить набор в отдел по связям с общественностью.

— В какой отдел-с, Ваше Императорское Величество? — растерялся обер-гофмаршал.

— В штат придворных фрейлин! — пояснила Маша.

Маша водила пальцем по толстой бархатной книге, где значились тысячи знатных фамилий от Смоленска до Тобольска, и отметала старую аристократию: — Так, этих спесивых племянниц мы не берем, у них гонора больше, чем у их дядей-сенаторов. Мне нужна свежая кровь! Вызывай в Петербург молодых, незамужних девиц из хороших, крепких, но не избалованных столичной роскошью дворянских семей. Возраст — от семнадцати до двадцати трех лет. Грамотных, симпатичных, с адекватным восприятием реальности.

— Сколько единиц персонала прикажете штатно утвердить? Десять? Двадцать? — судорожно записывал Лёвенвольде.

— Вызывай человек сто, — отрезала Маша. — Сама им кастинг устрою! Тетушка с карликами развлекалась, а я женщина молодая, мне подружки нужны.

Она встала и прошлась по кабинету, объясняю завхозу новую концепцию светского менеджмента: — Мне не нужны здесь мумии в фижмах, которые умеют только кланяться и сплетничать по углам. Мне нужна живая, красивая, преданная команда! Мы устроим честный конкурс. Проверим на стрессоустойчивость, на умение вести светскую беседу, играть в карты и держать язык за зубами. Лучшие двадцать девиц получат шикарный соцпакет: казенное жалованье, проживание в лучших покоях Зимнего, наряды за счет фирмы и, главное, — мою личную гарантию последующего выгодного замужества за перспективными офицерами и дипломатами нашей сети!

Лёвенвольде восхищенно прищелкнул языком. Перспектива устроить всероссийский смотр невест и фрейлин под личным контролем императрицы сулила министерству двора невероятный авторитет среди провинциального дворянства.

Но спокойно заняться организацией девичьего кастинга Маше не дали. В высшем руководстве холдинга разразился закономерный корпоративный конфликт, спровоцированный недавними кадровыми назначениями.

Весть о том, что «бироновский пес» Алексей Бестужев-Рюмин выведен из тюремного каземата и посажен в кресло вице-канцлера по иностранным делам, произвела чудодейственный медицинский эффект. Внезапно выздоровевший Остерман приехал с мольбами — прогнать интригана Бестужева-Рюмина и привез огромный донос на него.

Старый бухгалтер империи буквально влетел в кабинет государыни, забыв про подагру, хромоту и даже про свой вечный шерстяной шарф. В руках он тащил пухлую, перевязанную суровым шпагатом папку с компроматом, которую с грохотом обрушил на директорский стол.

— Матушка-императрица! Заступница! — заголосил Остерман, прижимая руки к груди с театральным трагизмом. — Гибель государственная! Кого ты в совет директоров пустила?! Сей Бестужев есть волк в овечьей шкуре! Иуда лифляндский!

— Андрей Иванович, чудо-то какое! Пациент скорее жив, чем мертв! — саркастически прищурилась Маша. — А как же подагра? Как же смертельная немощь? Стоило кресло зашататься — так ты бегаешь быстрее преображенских гренадер! Что в папке?

— Грехи его тяжкие! Расхищение сумм тайной дипломатии в Копенгагене! Тайные сношения с курляндскими дворянами! — сыпал обвинениями старик, потрясая документами. — Он же спрут! Он всю Коллегию иностранных дел своими людьми заставит, тебя вокруг пальца обведет и предаст при первом же шухере! Выгони его, сударыня, пока не поздно!

Маша мельком полистала донос. Бумаги были составлены грамотно, с цифрами и датами — классический черный пиар от старого мастера. Она подалась вперед и обманчиво ласково, с люберецким прищуром спросила:

— И что ты предлагаешь с этим ценным кадром сделать, Андрей Иванович? На кол что ли посадить, поганца?

Остерман даже не вздрогнул. Старый крючкотвор плотоядно облизнулся, в глазах его сверкнул ледяной огонек восемнадцатого века, и тот не возражал: — А хоть бы и на кол, Ваше Величество! Зело назидательно для прочих будет! Ну, или на худой конец — в Шлиссельбург навечно в железную клетку посадить, дабы свету белого не видел!

— Понятно. Учтем пожелания трудящихся, — хмыкнула Маша, пряча донос в ящик стола. — Иди, Андрей Иванович, прими таблетку… то есть отвар валерианы. Я изучу материалы аудита.

Не успели за Остерманом закрыться тяжелые дубовые двери, как ровно через час приехал Бестужев с доносом на Остермана.

Новый вице-канцлер вошел стремительной, хищной походкой, свежий, выбритый, в роскошном новом кафтане. На его лице сияла уверенность топ-менеджера, который пришел уничтожить своего главного конкурента по бизнесу. В руках он держал точно такую же толстую папку, убористо исписанную четким канцелярским почерком.

— Всемилостивейшая государыня! — Бестужев с поклоном положил свой фолиант ровно на то место, где час назад лежала папка Остермана. — Долг службы и корпоративной верности велит мне доложить! Вице-канцлер Остерман ведет двойную игру!

— Да ты что? — Маша подперла щеку рукой, с интересом наблюдая за вторым актом этой марлезонского балета. — И в чем же выражается двойная игра?

— Он годами саботировал заключение выгодных торговых трактатов с Англией, подыгрывая прусскому королю! — рубил Бестужев-Рюмин. — Он умышленно затягивал дело с замужеством цесаревны Елизаветы, надеясь использовать её как запасной козырь в своих интригах! А главное — вот ведомости утаенных им сумм из секретных фондов Коллегии за последние десять лет! Старый лис обворовал казну на сотни тысяч!

Маша с наслаждением слушала эту музыку. Два высших должностных лица империи с упоением сдавали друг друга, вскрывая такие глубокие слои бухгалтерии и тайных договоренностей, до которых ни один внешний аудитор в жизни бы не докопался.

— Сильно, — оценила Анна II, прихлопывая ладонью по второй папке. — И какая твоя резолюция, Алексей Петрович? В Сибирь старика сослать что ли? К Бирону в Пелым снег убирать?

Бестужев-Рюмин презрительно скривил губы. Сибирь казалась ему слишком мягким наказанием для давнего врага.

— В Пелыме ему климат слишком привычный, матушка-государыня, — Ирода на Камчатку. Авось помрет, пока доедет. Дорога туда дальняя, три года на собаках да оленях трястись через горы и тайгу. Для его подагры — самое верное средство. А если и доедет — пусть там котиков морских считает да казакам грамоте учит. Всяко дальше от Петербурга!

Маша откинулась в директорском кресле и посмотрела на Бестужева. В её голове окончательно сложилась идеальная схема управления персоналом высшего звена.

В Люберцах умный директор никогда не увольнял двух вечно враждующих заместителей, если оба были профессионалами своего дела. Если их помирить — они объединятся и начнут воровать вместе. Если уволить одного — второй почувствует себя безнаказанным монополистом и расслабится. А вот если держать их обоих на расстоянии вытянутой руки, в состоянии перманентной, смертельной конкурентной войны, когда каждый мечтает упечь другого на Камчатку или посадить на кол — дирекция получает абсолютную прозрачность всех бизнес-процессов. Они будут контролировать каждый шаг друг друга лучше любой прокуратуры!

Маша забрала папку Бестужева, положила её в ящик ровно поверх папки Остермана, повернула ключ и спрятала его в карман платья.

— Ладно, я подумаю, — спокойно и многозначительно произнесла императрица. — Обоих аргументы весомые. Компромат принят к рассмотрению. А пока суд да дело, Алексей Петрович, иди в Коллегию и работай с Остерманом в четыре руки. И помни: если у нас сорвется хоть один торговый договор с англичанами или застопорится экспорт Елизаветы — вы у меня поедете на Камчатку вдвоем. В одной собачьей упряжке. Всё понял?

Бестужев судорожно сглотнул, мгновенно осознав, что молодая хозяйка переиграла их обоих, превратив их смертельную вражду в идеальный инструмент своего самодержавного контроля.

— Так точно, Ваше Величество… В одной упряжке… — пролепетал грозный интриган и пятясь покинул кабинет, решив с завтрашнего дня проверять счета Остермана с утроенной энергией, но при этом работать на благо империи так, чтобы у дирекции не возникло желания тестировать камчатский климат.