ГЛАВА 32.ТРИБУНАЛ НАД БЫВШИМ РЕГЕНТОМ И АУТСОРСИНГ В ПЕЛЫМ

Пока в парадных залах Зимнего дворца «карликовые Штирлицы» осваивали тонкости скрытого аудиовизуального наблюдения, в Большой зале Сената решалась судьба человека, который еще месяц назад единолично распоряжался кассой, складами и персоналом Российской империи.

Бывшего регента, герцога Эрнста Иоганна Бирона, судили по всей строгости законов XVIII века.

После того как Маша провела показательные чистки чиновничества и отправила на Урал интендантскую мафию, господа сенаторы горели непреодолимым желанием доказать новой дирекции свою абсолютную лояльность. А что может быть лучшим доказательством верности для вороватого бюрократа, чем яростное, самозабвенное растерзание прежнего начальника, потерявшего власть?

Бирон стоял перед трибуналом в центре зала, закованный в тяжелые ножные и ручные кандалы. От прежнего всесильного владыки, перед которым трепетала вся Европа, не осталось и следа. Его знаменитый бархатный кафтан пропитался сыростью шлиссельбургских казематов, напудренный парик сбился, а лицо осунулось и посерело. Он выглядел как генеральный директор обанкротившейся фирмы, которого поймали на попытке сбежать с остатками корпоративного сейфа через черный ход.

Генерал-прокурор Сената, надрывая связки, зачитывал обвинительное заключение, составленное юридическим отделом Остермана: —…И понеже ты, Эрнст Иоганн Бирон, презрев законные права государя императора Иоанна Антоновича и венчанной матери его, дерзнул путем угроз, обмана и рейдерского… тьфу ты, крамольного захвата восхитить себе регентство и верховное управление!

Сенаторы гневно гудели, потрясая кулаками в сторону подсудимого.

— Второе! — перекрывая гул, вещал прокурор. — Уличена за тобой грандиозная растрата государственной казны! Из операционных фондов империи тобою было незаконно выведено свыше миллионов рублей на постройку твоих личных увеселительных дач и дворцов в Митаве и Рундале, на покупку бриллиантов и содержание твоих курляндских прихвостней!

— И третье! — подключился сидевший в первом ряду вице-канцлер Остерман, сверкая глазками из-за своего неизменного шерстяного шарфа. — Уличен ты в непрестанных заговорах против безопасности державы, в намерении отстранить законную династию и ввести тиранский устав для всех чинов российских!

Бирон молчал, повесив голову. Он прекрасно знал, как работает эта система: те самые люди, которые еще недавно целовали полы его кафтана и несли ему взятки сундуками, сейчас единогласно подпишут ему смертный приговор.

И они подписали.

— По силе законов государственнейших и Соборного уложения! — торжественно провозгласил председатель трибунала. — Сенат приговорил изменника и растратчика Эрнста Иоганна Бирона к смертной казни через четвертование! Дабы тело его было рассечено на четыре части и выставлено на колесах на Сытном рынке в страх и назидание прочим!

Когда протокол с приговором принесли на подпись в кабинет Правительницы, Маша сидела за столом вместе с фельдмаршалом Минихом и пила утренний кофе.

Она взяла тяжелый лист пергамента, внимательно прочитала вердикт Сената и медленно отложила перо. На её лице появилось выражение глубокого скепсиса, с которым в Люберцах старший кассир смотрел на предложение регионального менеджера списать недостачу за счет премии простых уборщиц.

— Четвертование? Серьезно? — Маша подняла глаза на Остермана, принесшего документ. — Андрей Иванович, вы там в Сенате совсем в своем XVIII веке с дуба рухнули? Какая мясная лавка в центре столицы перед моей официальной коронацией?

Миних, допивая кофе из саксонской чашки, удивленно крякнул:

— А что не так, сударыня? Приговор зело законный! Супостата надлежит на куски рубить, дабы весь Петербург видел викторию правосудия! Покойный Петр Алексеевич за такие дела головы рубил без всякого политеса.

— Покойный Петр Алексеевич жил в другую эпоху, Бурхард Христофорович, — терпеливо, как маленькому ребенку, начала объяснять Маша. — В современном эффективном бизнесе публичное четвертование бывшего топ-менеджера — это катастрофа для корпоративного имиджа.

Она встала и начала ходить по кабинету, загибая пальцы:

— Во-первых, если мы устроим на Сытном рынке средневековую расчлененку, что скажут наши зарубежные партнеры в Лондоне, Вене и Амстердаме? Они скажут: «В Петербурге опять варвары у власти, режут друг друга на куски, никаких цивилизованных гарантий для инвестиций и торговли!». Нам этот черный пиар перед заключением новых таможенных договоров нужен? Нет!

Остерман задумчиво пожевал губу, признавая железную логику принцессы:

— О европейских дворах суждение зело верное… Французская газетка «Газетт де Франс» немедля раззвонит про тиранство…

— Во-вторых! — продолжала Маша. — Какая экономическая польза от мертвого Бирона, разрубленного на четыре части? Нулевая! Мертвец не работает, не производит ВВП и не служит живым примером для других. К тому же, если мы его убьем, курляндцы сделают из него мученика.

Маша вернулась к столу, взяла чернильницу и решительно перечеркнула крест-накрест пункт о четвертовании.

— Мы применим к гражданину Бирону процедуру гуманного списания неликвидного актива с переводом на удаленный филиал, — заявила она. — Оглашается решение дирекции! Первую часть приговора Сената — о признании виновным в рейдерском захвате и растрате — утвердить в полном объеме.

Она обмакнула перо и начала быстро, размашисто писать на полях манифеста свои резолюции: — Смертную казнь через четвертование — отменить! Взамен того в порядке высочайшего помилования заменить казнь на вечную, бессрочную ссылку!

Миних разочарованно вздохнул:

— В ссылку? Эх, матушка… Такого волкодава живым оставлять — все равно что порох у огня держать.

— Не боись, Бурхард, зубы мы этому волкодаву вырвем с корнем, — усмехнулась Маша. — Пиши, Андрей Иванович, дополнения к указу! Пункт первый: лишить гражданина Бирона всех занимаемых чинов, дворянского достоинства, ордена Святого Андрея Первозванного и всех прочих регалий! Отныне он не герцог и не регент, а простой колодник Эрнст Иоганн!

— Пункт второй! — голос Маши зазвучал ледяным металлом. — Применить стопроцентную конфискацию всего имущества осужденного! Все его капиталы, дворцы в Курляндии, петербургские палаты, бриллианты, золотая посуда, личные банковские счета и векселя — изъять до последней полушки и перевести на баланс Государственного казначейства! Мы за счет этих денег достроим флот и закроем дыру в бюджете, которую он проделал своими стройками!

— А куда ж его самого девать-с, Ваше Высочество? — почтительно поинтересовался Остерман. — В монастырь? В Шлиссельбург?

— Какой Шлиссельбург? Зачем нам держать этого дармоеда в двадцати верстах от столицы, тратить на него казенные харчи и охрану? — Маша хищно прищурилась. — Отправим его на аутсорсинг! В Сибирь! В городок Пелым!

При слове «Пелым» даже у повидавшего виды Остермана перехватило дыхание. Это был глухой, затерянный среди непроходимых болот и таёжных лесов острог на севере Тобольской губернии, где зимой морозы опускались до пятидесяти градусов, а летом тучи гнуса и комаров заедали человека заживо.

— Вот туда его, голубчика, вместе с семьей и выдворить, — довольно резюмировала Маша. — Под конвоем, в простой телеге. Построить ему там деревянную избу, выдать лопату и топор. Пусть лично осваивает сибирские просторы, комаров считает и проводит инвентаризацию кедров в тайге. Вот это будет настоящая, наглядная реклама для всех сенаторов и губернаторов: украл миллион из казны — поехал чистить снег в Пелым до конца своих дней! Живой, здоровый, но абсолютно обнуленный!

— Зело жесточе смерти суждение… — восхищенно прошептал Остерман. — От такой жизни он через год сам молить будет, дабы его четвертовали.

— А что с братьями его делать прикажете, матушка? — напомнил Миних. — С Карлом да Густавом Биронами? Густав-то генерал-аншеф, в гвардии еще при Анне Иоанновне корни пустил, а Карл — генерал-губернатор московский! Их тоже в Пелым, комаров кормить?

Маша на секунду задумалась. В торговых сетях при увольнении проворовавшегося директора его родственников, пристроенных на теплые места по блату, обычно убирали по тихой схеме — без уголовных дел, но с полным запретом на профессию, чтобы не разводить лишней бюрократии и судебных издержек.

— Братьев в Пелым не надо, нечего нам сибирскую тайгу элитными дармоедами перенаселять, — решила Маша. — С ними поступим по трудовому кодексу: увольнение в связи с утратой доверия. Густава и Карла Биронов немедленно отправить в полную, безоговорочную отставку с лишением всех командных постов в армии и администрации!

Она посмотрела на своих министров и жестко припечатала:

— Выписать им волчий билет и депортировать на историческую родину — в Курляндию! Пусть едут в свои имения, сидят там тихо и радуются, что головы на плечах остались. Но с одним строгим предписанием: чтобы носа своего на нашем российском рынке больше никогда не показывали! Запретить им въезд в пределы Российской империи навечно! Если я узнаю, что хоть один из братьев Биронов пересек нашу границу или попробовал написать кому-то из сенаторов — поедут вслед за старшим братом в Пелым, снег убирать на общих основаниях!

В тот же день в Петропавловской крепости капитану Вындомскому и караульным офицерам велели вывести Бирона во двор для чтения окончательного приговора.

Когда бывшему регенту зачитали решение Правительницы об отмене четвертования и замене его на ссылку в Пелым с полной конфискацией, человек, державший в страхе всю империю, упал на колени прямо в грязь тюремного двора. Он рыдал от облегчения, понимая, что избежал топора палача, но в то же время осознавал весь ужас своего нового положения. Его оставляли в живых, но превращали в абсолютный, нищий ноль, заброшенный на самый край обитаемого мира.

Уже на рассвете следующего дня под тяжелый звон кандалов и скрип телег колонна арестантов под усиленным конвоем гвардейцев двинулась по Сибирскому тракту на восток. Впереди, в простой арестантской кибитке, трясся Эрнст Иоганн Бирон, отправляясь на бессрочную «оптимизацию» в пелымские болота. А в сторону западной границы, под надзором драгун, спешно уносились кареты уволенных братьев Густава и Карла, навсегда изгнанных с российского рынка.

Маша стояла у окна Зимнего дворца, наблюдая, как дворцовые дворники метлой счищают осеннюю грязь с мостовой после отъезда арестантских подвод.

— Ну вот, Бурхард Христофорович, — сказала она стоящему рядом Миниху, поправляя на груди ленту ордена. — Баланс очищен от токсичных активов. Прежняя дирекция списана, конкуренты нейтрализованы, юристы устав подготовили. Пора переходить к главному пункту нашей повестки — коронации и запуску новых экономических реформ. Вызывай архиереев и готовь корону, начальник безопасности!