ГЛАВА 27.ВСТРЕЧНАЯ ИНКАССАЦИЯ И БАНКРОТСТВО СТАРОЙ МОСКВЫ
В ночь с четверга на пятницу над Петербургом повисла густая, непроглядная балтийская хмара. Моросил мелкий, ледяной дождь. В особняке князя Василия Долгорукого царило нервное оживление: три десятка знатных вельмож, закутанных в плащи, с подвязанными под кафтанами пистолетами и тяжелыми шпагами, ждали условного сигнала от подкупленного караульного офицера из Зимнего дворца.
— Пора… — прошептал князь Черкасский, нервно поглядывая на брегет. — Час ночи. Офицер должен был зажечь два фонаря на воротах Смольного дома…
В этот самый момент тяжелые дубовые ворота усадьбы Долгорукого не просто открылись — они слетели с петель от сокрушительного удара двухметрового бревна, которым орудовала десятка преображенских гренадер.
Двор мгновенно заполнился светом сотен факелов и топотом кованых сапог. Вокруг особняка сомкнулось тройное кольцо солдат с примкнутыми штыками.
Двери парадного зала распахнулись с ноги. В комнату, громыхая шпорами размером с блюдце, ввалился Генералиссимус Антон Ульрих. За его спиной маячил грозный капитан Вындомский, а следом, семеня сухими ножками, шел генерал-аншеф Ушаков в окружении своих мрачных молодцев из Тайной канцелярии.
— Всем оставаться на местах! — гаркнул Антон Ульрих, выхватывая шпагу и принимая самую величественную из своих парадных поз. — Работает государева комиссия! Руки на стол, шпаги на пол! Кто дернется — велю колоть штыками без пощады!
Заговорщики остолбенели. Старый князь Долгорукий судорожно потянулся за пистолетом, но стоявший рядом молчаливый следователь Тайной канцелярии привычным, профессиональным движением выбил оружие из его руки тяжелой свинцовой нагайкой.
— Встать в очередь на сдачу инвентаря! — раздался звонки й, знакомый голос от дверей.
В зал вошла Маша. На ней был простой дорожный плащ, подбитый соболем, а в руках она держала ту самую амбарную книгу в кожаном переплете, которую ей подарил Ушаков.
— Ну что, граждане неликвидные акционеры? — весело спросила Маша, проходя к центральному столу и отодвигая в сторону недопитую бутылку бургундского. — Собрались на несанкционированное ночное собрание? Хотели рейдерским захватом сменить дирекцию сети?
— Сие есть произвол! — закричал Черкасский, трясясь от ярости и страха. — Мы дворяне! Мы собрались для… для дружеской беседы! Вы не имеете доказательств!
— Доказательств у меня на целую каторгу хватит, — Маша хлопнула ладонью по кожаной папке Ушакова. — Андрей Иванович, огласите весь список дебиторов.
Ушаков сделал шаг вперед и своим бесстрастным, шелестящим голосом начал зачитывать: — Князь Василий Долгорукий — внес на подкуп караула три тысячи рублей золотом. Князь Черкасский — две тысячи рублей и пятьсот векселями. Сенатор Трубецкой…
С каждой названной фамилией и суммой вельможи оседали на лавки, как сдувающиеся воздушные шары. Они поняли, что их предали. Тайная канцелярия знала всё до последней полушки.
— В общем так, господа хорошие, — Маша закрыла книгу и обвела взглядом бледные, потные лица аристократов. — По законам Российской империи за вооруженный мятеж против законного императора вас всех положено тащить на дыбу, рвать ноздри и рубить головы на Сытном рынке.
По залу пронесся судорожный стон. Старик Голицын схватился за сердце.
— …Но я, как генеральный директор этого предприятия, считаю смертную казнь крайне неэффективным расходованием человеческих ресурсов, — ледяным тоном продолжила Маша. — Мертвый князь не платит налогов. А отрубленная голова не приносит прибыли в бюджет.
Она повернулась к капитану Вындомскому: — Оглашается приказ по холдингу! Всех присутствующих здесь господ — лишить чинов и орденов. Их городские дворцы, усадьбы и банковские кубышки — опечатать к рассвету! Ушаков!
— Я здесь, Ваше Высочество, — склонился инквизитор.
— Проведешь полную, тотальную инкассацию их имущества. Всё наличные деньги, бриллианты и столовое серебро — немедленно перевести на счета Государственного казначейства. Нам надо флот к весне обновлять и дороги мостить. А самих господ…
Маша посмотрела на сжавшегося в комок Долгорукого: — Самих господ вместе с семьями погрузить на телеги и отправить в бессрочную командировку. На строительство новых фортификаций в Оренбург и на медные копи в Сибирь. Будете там лично, с лопатами в руках, осваивать новые горизонты российской экономики. Капитан, заковывать!
Когда кузнецы начали прямо в парадной гостиной клепать кандалы на ноги вчерашних вершителей судеб империи, Маша подошла к окну. Дождь прекратился. Над Невой начинал забрезжить рассвет нового, холодного, но абсолютно подконтрольного ей рабочего дня.
— Андрей Иванович, — позвала она Ушакова, который с хозяйским видом уже приказывал своим подьячим составлять опись дорогих гобеленов и персидских ковров.
— Слушаю, Ваше Императорское Высочество?
— А что у нас с главным знаменем этой не состоявшейся революции? Что там в Смольном доме делается?
Ушаков тонко, понимающе усмехнулся: — Мои люди еще в полночь перекрыли все выходы из Смольного дворца, сударыня. Цесаревна Елизавета Петровна сидит в своей почивальне, обложившись парижскими платьями, и изволит непрерывно плакать и молиться, ожидая ареста. Прикажете везти её в Петропавловскую фортецию?
— В фортецию? Зачем портить казённые харчи? — Маша поправила соболиный воротник и направилась к выходу. — Поехали в Смольный, Андрей Иванович. Пришло время закрыть этот убыточный филиал раз и навсегда. И приготовьте по дороге указ о вашем возведении в графское достоинство… нет, в княжеское! Как обещала — за отличную работу службы безопасности!
— Премного благодарен, матушка-государыня… — прошептал старый инквизитор, чувствуя, что при этой женщине Тайная канцелярия переживет еще не один век, превратившись в самый прибыльный инструмент государственного аудита.