Запотевшее стекло бутылки привычно холодило ладонь. Я сделал большой глоток терпкого темного пива, почти физически ощущая, как мой форсированный метаболизм мгновенно выжигает алкоголь, не позволяя даже легкому туману опьянения смягчить острые углы реальности.

Фоном приглушенно бормотал плазменный телевизор, транслируя бессмысленное вечернее ток-шоу, но пестрые картинки и наигранный смех пролетали мимо сознания. Я лежал на диване в новой, все еще пахнущей краской и пустотой гостиной, буравя взглядом темный потолок.

В голове тяжело гудело. Разговор с Чарльзом Ксавье и то тягучее, отвратительное чувство диссонанса, настигшее меня на обратном пути из Вестчестера, никак не отпускали. Я снова и снова пытался препарировать собственную личность, раскладывая мотивы, страхи и поступки, словно органы на прозекторском столе. Я отчаянно пытался понять, кто же в итоге управляет этим неуязвимым телом: сломанный параноик, прячущийся за маской хладнокровного эгоиста, или безжалостный ублюдок, случайно совершивший пару благородных дел исключительно ради выгоды.

Но чем глубже я погружался в этот самоанализ, тем сильнее вязнул в противоречиях.

Глядя на пустую бутылку в руке, я вдруг осознал всю абсурдность и бесплодность происходящего. Я пытался найти смысл внутри себя — так, словно это была материальная вещь, запертая на дне герметичной стеклянной банки, которую достаточно просто хорошенько потрясти, чтобы получить ответ. Но истина заключалась в том, что саморефлексия не дает ответов. Она лишь плотнее закручивает крышку. Она запирает тебя наедине с собственными демонами, заставляя бесконечно дышать спертым воздухом старых обид и страхов перед новыми предательствами.

Выход никогда не находился внутри. Он всегда был вовне.

Смысл не рождается в пустоте одиноких размышлений — он куется в столкновениях с реальностью. Мир вокруг не стоит на месте, он постоянно меняется, формирует новые альянсы и подбрасывает смертельные угрозы. Единственный способ обрести себя — это перестать копаться в прошлом и начать давать жесткие, четкие ответы на те вызовы, которые жизнь ставит перед тобой прямо сейчас.

Я со стуком опустил бутылку на журнальный столик и сел, физически сбрасывая с себя липкую паутину сомнений.

К черту всё это. Я тот, кто я есть, и мне не за что просить прощения ни у себя, ни у Вселенной. Моя паранойя — это не постыдная слабость, а превосходный, отточенный болью механизм выживания, благодаря которому в моих легких до сих пор есть воздух. Моя расчетливость — это непробиваемый щит от тех, кто однажды попытается ударить в спину.

Но этот щит не делает меня слепым. Тот факт, что я привык просчитывать чужие мотивы и никому не доверять полностью, не превращает меня в бездушное чудовище. И это ничуть не мешает мне помогать тем, кто действительно этого заслуживает.

Если для того, чтобы защитить себя и удержать на плаву тех немногих, кого я назвал своими союзниками, мне придется и дальше плести интриги, манипулировать идеалистами вроде Ксавье и ломать кости врагам — я буду делать это с безупречной, ледяной эффективностью. Это моя суть. Мой инструмент влияния на этот мир.

Телевизор вдруг разразился громкими рекламными фанфарами, вдребезги разбивая тишину комнаты. Я выключил экран с пульта, погружая гостиную во мрак. Хватит оглядываться на тени прошлого. Впереди маячила настоящая война, и пришло время готовить к ней не только свое тело, но и разум.

Чтобы окончательно выветрить из головы остатки философской дури, требовалось действие. Простая, понятная кинетика, где есть только ты, твое тело и конкретная цель.

Я спустился в подвал и открыл неприметный оружейный шкаф. Внутри, поглощая свет матовым кевларом и композитными пластинами, висел мой новый тактический костюм — недавний подарок от технического отдела Щ.И.Т.а. Старый уже давно как был непригоден для меня. Никаких кричащих цветов или супергеройского пафоса. Глухой черный цвет, анатомический крой, не стесняющий движений, и легкий шлем, полностью скрывающий лицо за визором с системой ночного видения. Фьюри прекрасно понимал, что мне нужен инструмент для работы во мраке, а не броский наряд для объективов папарацци.

Облачившись в броню, я завел свой новенький внедорожник и выехал из пригорода. Припарковав машину в глухом тупике на окраине мегаполиса, я по пожарной лестнице взобрался на крышу и растворился в прохладных сумерках. Город встретил меня привычной какофонией, воем сирен, гулом автомобильных моторов и монотонным гудением трансформаторных будок.

Я передвигался неспешно, но ритмично, с разбегу перемахивая через широкие провалы улиц между многоэтажками. Усиленные сывороткой мышцы работали как идеальный механизм, а ночной ветер приятно холодил разгоряченную кожу сквозь вентиляционные клапаны костюма. Это был мой личный сорт медитации — скользить над Нью-Йорком, выискивая в его темных артериях тех, кто считает себя безнаказанным.

Слух выцепил нужный диссонанс спустя час бесцельного патрулирования. Сдавленный, полный первобытного ужаса женский вскрик и грубый мужской смех донеслись из узкого, заваленного строительным мусором переулка. Я бесшумно подобрался к краю парапета и глянул вниз.

Классическая, до отвращения банальная картина, двое отморозков зажали в углу девушку. Один уже рвал на ней чулки и футболку, грубо вжимая в кирпичную стену, пока второй угрожающе крутил в пальцах нож-бабочку, контролируя единственный выход.

Никаких долгих раздумий или пафосных речей. Я шагнул в пустоту.

Приземление вышло тяжелым. Асфальт под ботинками просел с глухим, крошащимся хрустом. Бандиты даже не успели осознать, что именно рухнуло на них с небес. Выпрямившись, я играючи ушел от рефлекторного взмаха лезвием и коротким, выверенным хуком в челюсть отправил вооруженного ублюдка в глубокий нокаут. Раздался влажный треск ломающейся кости, и тело мешком осело на землю. Второй попытался отшатнуться от жертвы, судорожно шаря за пазухой в поисках ствола, но я не дал ему шанса. Жесткий удар коленом в солнечное сплетение вышиб из него весь воздух, а рубящий удар ребром ладони по шее погасил его сознание так же надежно, как повернутый рубильник.

Девушка сползла по стене, судорожно кутаясь в разорванную одежду. Она мелко дрожала, широко распахнутыми глазами разглядывая высокую черную фигуру в шлеме, внезапно выросшую посреди тупика.

— Все закончилось. Можете идти, — мой голос, пропущенный через вокодер, прозвучал сухо и механически.

Она сглотнула, поднялась на непослушных ногах и, сделав пару неуверенных шагов к освещенной улице, вдруг остановилась.

— Спасибо вам… Кто бы вы ни были. Спасибо, — прошептала она.

В этом тихом, сорванном голосе было столько искренней, неподдельной признательности, что я замер. Где-то глубоко внутри, под толстыми слоями цинизма и привычной холодности, внезапно шевельнулось странное, давно забытое тепло. Оно не имело ничего общего с прагматичным расчетом или желанием сделать кого-то своим должником. Это было чистое, ничем не замутненное удовлетворение от того, что я оказался в нужное время в нужном месте и сделал правильную вещь.

Дождавшись, пока ее силуэт растворится в свете уличных фонарей, я наклонился к одному из бессознательных тел. Пошарив по чужим карманам, выудил дешевый кнопочный телефон, набрал номер службы спасения, коротко продиктовал диспетчеру адрес и бросил мобильник прямо на грудь несостоявшегося насильника.

Несколькими мощными прыжками я вернулся на крышу, сливаясь с густыми тенями от вентиляционных труб. Я не собирался уходить, пока дело не будет доведено до логического конца. Десять минут спустя тишину переулка разорвал визг тормозов, а кирпичные стены озарились всплесками полицейских мигалок. Только убедившись, что копы заковали обоих отморозков в наручники и забросили на заднее сиденье патрульной машины, я позволил себе расслабиться.

Моя паранойя никуда не делась, но сегодня она уступила место ясному пониманию собственной силы и того, зачем она мне нужна. Развернувшись, я оттолкнулся от парапета и скользнул дальше в ночной город.

И с каждым новым прыжком мысли становились всё чище.

После стычки в переулке я не стал возвращаться домой, позволив себе еще на несколько часов затеряться в лабиринтах спящего мегаполиса. Прыжки через зияющие провалы улиц, балансирование на влажных от вечерней росы карнизах и беззвучные спуски по пожарным лестницам превратились в гипнотический, первобытный танец.

Глубокой ночью мой маршрут пролегал через Верхний Ист-Сайд — район, где воздух пропитан запахом дорогих духов и старых денег, а покой миллионеров берегут передовые системы безопасности. Я устроился в густой тени каменной горгульи на крыше старинной высотки. Лениво озирая панораму фешенебельных пентхаусов, я вдруг уловил едва заметное движение на противоположной стороне улицы.

На уровне пятидесятого этажа плавно отъехала в сторону тяжелая стеклянная створка террасы. Из неосвещенного проема на узкий парапет грациозно выбралась женская фигура с туго набитым рюкзаком за плечами.

Несмотря на плотную городскую мглу, оптика визора в связке с мутировавшим зрением позволила рассмотреть незнакомку в мельчайших деталях. Она была одета в облегающий комбинезон из матового, поглощающего свет материала. Глубокий, откровенно провокационный вырез на груди, как и манжеты с воротником, украшала пушистая белоснежная опушка — дерзкое сочетание гламура и воровской функциональности. Девушка двигалась с поразительной, по-настоящему кошачьей грацией, демонстрируя безупречную акробатическую подготовку. В свете далеких уличных фонарей блеснули густые пепельно-белые волосы, ниспадающие на плечи, и скрывающая верхнюю половину лица изящная маска-домино.

Память из прошлой жизни сработала мгновенно, безошибочно выудив этот яркий образ из архивов поп-культуры. Черная Кошка. Фелиция Харди — одна из самых искусных воровок в этой вселенной, чей талант обчищать неприступные сейфы уступал разве что ее способности сводить мужчин с ума.

На губах сама собой расплылась хищная усмешка. Гонять обычных уличных отморозков — это, конечно, отличная разминка, но встреча со знаменитой Черной Кошкой обещала стать куда более интересным развлечением. Чуть сместив центр тяжести, я подобрался, словно сжатая пружина, и приготовился к прыжку. Пора выяснить, так ли хороша эта неуловимая воровка в деле, как о ней рисуют в комиксах.