Тяжелые дубовые створки распахнулись. Я вышел первым, тяжело опираясь на дверной косяк и всем своим видом разыгрывая крайнюю степень благородного истощения. Следом, крепко держась за плечо Логана, но ступая абсолютно самостоятельно, в залитый солнцем коридор шагнул Чарльз Ксавье.

Гул студенческих голосов, наполнявший холл первого этажа, оборвался в ту же секунду. Воздух словно сгустился, зазвенев от внезапно рухнувшей тишины.

Десятки взглядов скрестились на фигуре Профессора. Подростки замерли, обрывая споры на полуслове. Джин Грей, стоявшая у подножия парадной лестницы с кипой учебников, потрясенно выдохнула. Увесистые тома выскользнули из ее ослабевших рук и с грохотом рассыпались по паркету, но девушка даже не опустила взгляд. Стоявший рядом Скотт Саммерс инстинктивно коснулся кварцевого визора, словно подозревая сбой оптики.

— Профессор? — дрожащим голосом произнесла Джин, делая неуверенный шаг.

Как сильный эмпат, она мгновенно просканировала пространство и обернулась ко мне. В ее широко распахнутых, блестящих от слез глазах читалось искреннее благоговение. Она поняла, чьих это рук дело.

— Все в порядке, Джин, — голос Ксавье прозвучал непривычно громко и твердо, лишившись извиняющихся полутонов человека, прикованного к креслу. Он отстранился от Логана, расправил плечи и сделал несколько уверенных шагов к центру холла. — Сегодня действительно прекрасный день.

Оцепенение спало. Коридор взорвался радостными криками, аплодисментами и восторженным гулом. Ученики бросились к наставнику, беря его в плотное, почтительное кольцо ликования. Скотт пробился сквозь толпу и, подойдя ко мне, молча, до хруста в костяшках пожал мне руку. В этом жестом было больше суровой мужской признательности, чем в любой хвалебной речи. Джин лишь коротко коснулась моего плеча, окатив такой волной чистой, теплой телепатической благодарности, что мне на секунду стало совестно за разыгранный спектакль.

— Внимание! — Чарльз поднял руку, и гомон мгновенно стих. Профессор повернулся ко мне; его взгляд лучился непреклонной решимостью. — То, что вы сегодня видите, — не чудо и не случайность. Это дар невероятного мужества и самопожертвования. Маркус принял на себя мою боль, рискнув жизнью ради моего исцеления. С этого дня двери Школы всегда открыты для него. Он не просто друг. Он — часть нашей семьи. И любой, кто пойдет против него, будет иметь дело со всеми Людьми Икс.

Толпа отозвалась одобрительным ревом. Логан, стоявший поодаль, согласно хмыкнул и скрестил руки на груди, молча подписываясь под каждым словом директора. Я скромно опустил голову, принимая эту клятву верности. План сработал безупречно: теперь за моей спиной стояла небольшая, но чудовищно могущественная армия.

Пока ученики и преподаватели обступали Ксавье, засыпая его вопросами, я незаметно отступил к стеклянным дверям, ведущим на задний двор. Там, на широкой террасе, замер Баки Барнс.

Он стоял, сжимая в бионической руке тренировочный деревянный шест, и смотрел на происходящее в холле совершенно ошарашенным взглядом. Заметив меня, он медленно опустил оружие и моргнул, словно отгоняя наваждение.

— Скажи мне, что это голограмма от Старка, — хрипло произнес Зимний Солдат, когда я вышел на свежий воздух и прислонился к каменной балюстраде. — Иначе я решу, что окончательно свихнулся.

— Никаких голограмм, Джеймс, — я мягко усмехнулся, внимательно разглядывая его.

Он действительно изменился. Исчезли темные круги под глазами, ушла судорожная напряженность из линии плеч, а в глубине зрачков больше не прятался затравленный зверь, ожидающий кодовых слов. Баки снова стал человеком, а не сломанным оружием.

— Не знал, что ты подрабатываешь чудотворцем в свободное от зачисток время, — Барнс покачал головой, присаживаясь на парапет рядом. — Ксавье хороший человек. Он заслужил это больше, чем кто-либо. Спасибо тебе. И за него… и за меня.

— Как ты справляешься? — я проигнорировал благодарность, переводя разговор в практическое русло. — Судя по шесту, решил вспомнить навыки ближнего боя?

— Вожусь с местными оболтусами, — Баки позволил себе легкую, совершенно искреннюю улыбку. Он перевел взгляд на лужайку, где несколько младших подростков гоняли мяч. — Знаешь, когда Чарльз начал вычищать из моей головы закладки Гидры, я боялся, что оставшуюся пустоту ничем не заполнить. Но потом Логан попросил подменить его на паре тренировок по самообороне. Я начал учить этих детей контролировать силу, защищать себя… И вдруг понял, что это работает лучше любой терапии.

Он посмотрел на свою левую руку, медленно сгибая и разгибая стальные пальцы.

— Раньше эта рука только отнимала жизни. А теперь она помогает кому-то стать сильнее и увереннее. Эти дети смотрят на меня не как на монстра из страшных сказок, а как на наставника. Это заставляет просыпаться по утрам без желания пустить пулю себе в висок.

Я слушал его, чувствуя, как внутри разливается спокойная, искренняя радость. Вся та кровь, которую мне пришлось пролить, все манипуляции с гачей и рискованные сделки стоили одного этого момента. Я вырвал человека со схожей судьбой из бесконечного кошмара и дал ему смысл жить дальше. Да, у нас с ним не было той легендарной братской связи, как у них со Стивом Роджерсом, но осознание того, что я спас эту искалеченную душу, всё равно чертовски грело изнутри.

— Я рад за тебя, Баки. Искренне, — я легко хлопнул его по здоровому плечу. — Набирайся сил и воспитывай из этих ребят достойных бойцов. У меня есть стойкое предчувствие, что скоро нам всем придется очень несладко. И каждый хороший солдат будет на счету.

Негромкие, чуть неуверенные шаги прервали разговор. Мы с Баки обернулись. Я в очередной раз поймал себя на мысли, как же странно видеть Чарльза Ксавье без его массивного кресла. Профессор подошел к каменной балюстраде, с наслаждением вдыхая воздух, пахнущий сосновой смолой и скошенной травой.

— Позволите? — мягко спросил он, опираясь ладонями на парапет. В его глазах все еще плескалась глубокая, почти детская радость от каждого самостоятельного шага.

Баки почтительно кивнул и чуть сдвинулся, уступая место.

Ксавье задумчиво окинул взглядом лужайку, затем посмотрел на меня. Его лицо озарилось теплой, понимающей улыбкой — той самой, которой он, должно быть, встречал самых трудных и потерянных подростков, переступавших порог Школы.

— Знаешь, Маркус, я наблюдал за тобой, — произнес Чарльз без единой капли назидательности в голосе. — Ты изо всех сил стараешься казаться холодным, неприступным, опасным. Выстраиваешь вокруг себя глухую стену из прагматизма. Но твои поступки говорят об обратном. То, что ты сделал для Джеймса, а теперь и для меня… На такое способен только по-настоящему добрый человек, какими бы тенями он ни пытался укрыться.

От этих слов внутри неприятно кольнуло. Острое, почти физическое чувство стыда пробило привычную броню. Всего полчаса назад я разыгрывал полуживого мученика, падал на колени, искусственно сбивал дыхание и изображал истощение — всё ради того, чтобы намертво привязать Людей Икс к себе. А теперь этот мудрый, искренний человек смотрел мне в глаза и называл "светлым", принимая холодный расчет за чистый альтруизм.

— Вы ошибаетесь, Профессор, — я отвернулся, глядя на деревья. Голос прозвучал резче, чем хотелось. — Вы слишком привыкли искать в людях лучшее. Никакого скрытого света во мне нет. Я просто выживаю и ищу выгоду. Ваше исцеление, разум Барнса — это не благотворительность. Это инвестиции в мое личное безопасное будущее. Не более того.

Чарльз тихо рассмеялся. Без насмешки, без снисхождения — с тем самым обезоруживающим, философским пониманием человеческой природы.

— Можешь убеждать в этом кого угодно, сынок. И в первую очередь — самого себя. — Ксавье мягко коснулся моего плеча. — Ты многое пережил, и я не стану вторгаться в твой разум, чтобы узнать подробности. Эта броня — реакция на боль и предательства. Ты просто еще не готов полностью открыться миру, и это нормально. Я телепат, Маркус. Мне не нужно копаться в твоих мыслях, чтобы чувствовать эмоции. И я уверен в том, что вижу.

Я сжал челюсти. Спорить с величайшим умом планеты, который свято уверовал в мою непогрешимость, было абсолютно бессмысленно. Да и крыть мне было нечем.

— И еще кое-что, — тон Профессора неуловимо изменился, став по-военному собранным. Он бросил короткий взгляд на небо. — Я случайно услышал твои слова о грядущих временах. И, к сожалению, должен признать, я полностью с тобой согласен. В последнее время я чувствую странные, тревожные возмущения в ментальном поле планеты. Ветер меняется. Он несет с собой бурю, от которой не удастся укрыться. Нам всем придется тяжело, и именно поэтому мы должны быть готовы встретить угрозу вместе.

Ксавье замолчал. В его словах крылась тяжелая правда, он, пусть и по-своему, но тоже понимал, что эра относительного спокойствия стремительно подходит к концу.

— Что ж, раз мы договорились о совместной обороне, мне пора, — я сделал шаг назад. Непреодолимое желание сбежать от этого давящего ореола святости накрыло с головой. Находиться рядом с людьми, которые смотрели на меня как на мессию, стало физически тяжело. — Щ.И.Т. не любит, когда его агенты надолго пропадают с радаров.

— Оставайся, — тут же предложил Баки. — Для тебя здесь всегда найдется свободная комната. Подростки будут рады познакомиться с тем, кто сотворил такое чудо.

— Школа — это и твой дом, можешь гостить здесь столько, сколько пожелаешь, — тепло подтвердил Ксавье.

— В другой раз, — я выдавил из себя извиняющуюся улыбку, поспешно отступая к аллее. Жгучий диссонанс от собственного двуличия гнал в спину лучше хлыста. — Правда, дел по горло. Нужно встретиться с Фьюри, проверить отчеты… Обязательно загляну, как появится окно. Берегите себя.

Не дожидаясь уговоров, я коротко кивнул обоим и быстрым шагом направился к внедорожнику. Мне срочно требовалось одиночество. Гулкая тишина пустого дома, где можно переварить произошедшее и намертво прирастить обратно маску хладнокровного эгоиста. Ту самую маску, которая сегодня дала такую неожиданную, болезненную трещину.

Двигатель внедорожника мерно рокотал, пожирая мили серого асфальта. Я гнал прочь от Вестчестера так, словно уходил от погони. После восторженного гула, провожавшего меня в стенах Школы, тишина в салоне казалась оглушающей. Я вцепился в кожаный руль до побелевших костяшек, отчаянно пытаясь унять странную, мелкую дрожь под ребрами.

«На такое способен только по-настоящему добрый человек…»

Слова Профессора продолжали биться в черепе, вызывая глухое, тошнотворное раздражение, густо замешанное на стыде. Ксавье разглядел во мне героя, прячущегося за циничным фасадом, но правда была куда уродливее.

Глядя на размытые силуэты деревьев за тонированным стеклом, я заставил себя честно взглянуть в лицо собственным демонам. Я не был добрым. Я был до смерти напуганным.

Вся моя показная холодность, расчетливость и стремление выжать максимум из любой ситуации росли не из природной жестокости. Их питал первобытный, парализующий страх перед ножом в спину. Память услужливо подбросила два имени, которые до сих пор резали по оголенным нервам осколками ржавого стекла: Нада и Аня. Женщины, которым прежний Маркус — да и я сам — доверяли. Те, кто доказал, что самая смертоносная угроза исходит не от врага, которому ты смотришь в лицо, а от того, кто стоит у тебя за спиной. Этот яд выжег во мне саму способность верить людям.

Именно поэтому я устроил сегодняшний спектакль с падением на колени и мнимым истощением. Холодный рассудок твердил, что мне просто нужна армия мутантов для грядущих войн, но глубоко внутри я понимал истинную причину. Мне нужно было сковать Людей Икс чувством неоплатной благодарности, превратить их в абсолютных должников. Только так я мог чувствовать себя в безопасности рядом с ними. Я привязал их к себе цепями спасенных жизней лишь потому, что до одури боялся очередного предательства.

Я сбросил скорость. От этого безжалостного самокопания начинала раскалываться голова.

Система, постоянная кровь, смерть и перерождение — всё это окончательно сбило мои внутренние настройки. Я выстроил вокруг себя неприступную крепость из цинизма, превратился в безжалостного ликвидатора Щ.И.Т. а, использующего чужие слабости как отмычки. Но при этом я трачу бесценные козыри на спасение сломленного убийцы и исцеление телепата, подставляя собственную шею.

Кто я теперь? Чудовище, нацепившее маску спасителя ради выгоды? Или искалеченный предательствами человек, который отчаянно притворяется монстром, чтобы его больше никогда не смогли ранить?

Диссонанс становился невыносимым. Бросив взгляд в зеркало заднего вида, я встретился с жесткими, потемневшими глазами незнакомца и понял страшную вещь: я заигрался. Броня приросла к плоти настолько намертво, что я сам перестал понимать, где заканчивается расчетливый ублюдок и начинается тот Маркус, которого разглядел во мне Чарльз Ксавье.