Глава 22 А в душе поет весна, красиво, но недолго

Каждый учебный день теперь начинался с боевой магии, за ней следовало кэндо (путь меча), искусство фехтования на мечах преподавал молодой мужчина азиаткой внешности, затем, собственно, зельеваренье или искусство ядов, артефакторика, либо целительство и под конец, когда мы все уже и так готовы валиться с ног, нас добивали демонологией.

Насыщенную физическую подготовку разбавил профессор Коил Рим, на его предмете мы смогли изготовить рукоять из небесного камня, в нашем с Ханной случае, для кинжала. Магический предмет напитывал сталь особыми свойствами, и она становилась разрушительной и даже смертельной для некоторых видов демонов.

Компактный кинжал или нож удобнее всего было носить при себе и извлечь, когда над нашими жизнями нависнет угроза. Поэтому мы остановили свой выбор именно на этом оружии.

Не скажу, что я стала гораздо лучше владеть мечом после двух недель активных тренировок с очень требовательным наставником, но хотя бы рука более и менее привыкла к тяжести оружия, и я могла нанести несколько не самых точных ударов и иногда своевременно защититься или увернуться. Кэндо давалось мне гораздо тяжелее боевой магии и демонологии.

Атакующие заклинания не требовали хотя бы уверенного среднего уровня физической подготовки. Здесь меня спасали: хорошая память, ловкость, сообразительность и быстрота реакции.

Даже стихийная магия более и менее мне подчинилась. Лучше всего мне удавалось владеть водными заклинаниями, остальные срабатывали через раз или, как в случае с огнем, они совершенно мне не подчинялись, чтобы я не делала. Ну не было у меня способностей в этой сфере. Через чур самонадеянной я себя не считала, однако верила что, если придется один на один столкнуться с демоном, постоять за себя я хоть как-нибудь уж смогла бы.

Измотанная усиленными тренировками и исцелением оборотней, я лишь поздним вечером отдыхала в объятьях своего милого. Пока он делал мне расслабляющий массаж, я без умолку возмущенно тараторила о строгих преподавателях и их безжалостных методах обучения. Кто б мог подумать, что я стану жаловаться одному преподавателю-любовнику, на других его коллег. Шон обычно молча меня выслушивал, а потом как-нибудь подбадривал, уверяя, что скоро все закончится, и учёба вновь станет для меня в радость. Довольно часто все наши разговоры заканчивались долгими поцелуями, перерастающими, неистовым наплывом чувств, в сладостные любовные утехи.

* * *

Когда я вновь усомнилась в любимом, жителей и гостей Этлинии встречала особенно теплая погода, без характерной для ранней весны слякоти, луж и грязи. Сам день становился длиннее, природа пробуждалась: зеленела бархатистая трава, из набухших почек деревьев проклевывались первые листочки. А из сонной почвы возрождались вестники весны: нежные подснежники, фиолетовый барвинок, разноцветные примулы и другие ранние цветочки. Яркому солнечному дню радовались не только прекрасные первоцветы, но и звонкоголосые певучие птицы, принимающиеся заново возводить свои жилища пол удивительную трель. Над клумбами Фрейса жужжали крохотные труженицы-пчелки. Впереди их ждало много разноцветной, благоухающей на весь двор академии работы. Даже воздух вокруг Фрейса казался особенно свежим и ароматным.

Наслаждаясь чудесным утром, не испорченным даже очередным поединком с более крепким и выносливым соперником, задумчивая и окрылённая, я энергичной и беззаботной походкой направлялась в кабинет, где чаще всего нам преподавали «углубленное целительство», минуя библиотеку. До этой аудитории можно было дойти гораздо быстрее, но я почему-то решила сделать небольшой круг и попасть в нее с другого крыла. Слишком хорошее настроение и любование зеленеющими деревьями сыграло свою роль.

Две разнополые фигуры, одну из которых я, на свою беду, боготворила, открыто флиртовали в пустом, по их мнению, коридоре. Я не могла ошибиться, его небрежно топорщащиеся золотистые локоны, легкая, подчёркивающая всю его сексуальность, обтягивающая одежда светлых тонов, родной, звучащий с ядовитой для меня кокетливой сладостью, голос — это был ни кто иной, как мой возлюбленный. Если бы напротив Шона стоял кто-нибудь другой, а не Даниэль Вайт, я бы ещё сомневалась в увиденном. Но не теперь. Все предельно ясно — Шон меня предал.

Мечущийся, все еще отрицающий жестокую реальность, взгляд пытался найти опровержение случившемуся в их поведении, движениях. Вцепившись в крупную пуговицу, как в спасательный круг, удерживающий последние капли моего достоинства, едва не оторвала ее, от нарастающей во мне злости и отчаяния.

Зачем он держит ее за руку и громко смеётся над ее шуткой? Уверяя себя в том, что это всего лишь дружеское общение, почти усмирила свою ярость, но произошло то, чего я большего всего на свете боялась, — он сам её поцеловал. Кратко и отрывисто, без страсти и похоти. Это секундное запретное касание чужих губ наложило огромное и невыводимое пятно на наши отношения. Он растоптал мою любовь на моих же глазах, искромсал на мелкие ниточки счастливые воспоминания. А то, что осталось извалял в грязной алчности. А мне даже не хватило смелости, чтобы плюнуть ему в лицо или хотя бы просто спросить — «почему?»

Больше я смотреть на них не могла — слишком больно, невыносимо. Глаза жгло от, вырывающихся из плена райских грез, слез разочарования.

Не разбирая дороги, я побежала обратно и бесцельно бродила, пока слезы, наконец, не высохли.

Повернула назад, и снова он. Бодро шел мне навстречу. Я все еще могла свернуть, но он меня заметил. Шон был уже один, нес очень знакомую книгу в руке. Плохо сохранившаяся кожаная обложка, с тщательно скрытыми ладонью нага надписями, уже тогда навеяла на меня дурное предчувствие, но я его прогнала.

«Хватит быть трусихой, сделай это, Адель!» — Твёрдо намеривалась я.

Мужчина долго делал вид, что не замечает меня, потом на его расслабленном лице появилось смутное узнавание, и он, улыбнувшись, молча мне помахал.

Это безобидное приветствие меня еще сильнее рассердило, приблизившись к нему на расстоянии вытянутой руки, в сердцах накричала:

— Как ты мог изменить мне с Даниэль после того, как обещал всегда быть рядом и вечно меня любить?

Мне было абсолютно плевать, слышит ли кто-то мои отчаянные обвинения, видит ли мои слезы или нет. Пускай думают, что хотят. Я больше не могу молчать.

Чужие теперь мне губы расплылись с ехидной ухмылке:

— А на что ты рассчитывала, детка? Что я всю жизнь пройду рука об руку с одной тобой? Протри глаза. Похоже их застилает пелена наивности и романтики. Я мужчина, а не твой пёс. Мне свойственно идти туда, где вкуснее, — сощурив изумрудные глаза, он облизнулся. — Мне трудно устоять перед ароматной женщиной.

— Что, тебя свел с ума ее запах? Так просто? Побежал к другой сучке только потому, что по своей природе привык получать желаемое, когда припекло? — словесно на него набросилась, уже не плача. Я была шокирована, такого я точно не ожидала услышать.

— Да, детка, прости, но мне пора. Очень спешу, — даже не посмотрев на меня, он, насвистывая, пошел дальше, неосторожно задев меня плечом.

Он отдалялся. А я все стояла. Уже не мешая ему, двигаться дальше, своим телом.

Вот же… Да я ужасно была на него зла, но и бранить его последними словами все ещё не могла. Потому что до сих пор любила.

Раздавленная, обреченная на одиночество и ненужная я хотела высказаться своей лучшей подруге, она уже должна была вернуться из столовой.

Как только увидела ее, уткнулась носом в ее плечо, опустила голову и безутешно разревелась.

— Шон, милый Шон. Он… Он мне только что изменил с нашим деканом.

— Когда говоришь это было? Прям только что? — нахмурив брови, спросила, удерживающая меня за плечи, подруга. Она пыталась по моему потухшему взгляду определить, насколько все плохо.

— Несколько минут назад возле библиотеки я видела их вдвоем, — потирая глаза пальцами, срывающимся голосом, ответила.

— Адель. Успокойся. Не знаю, кого ты там видела, но наш преподаватель обедал вместе с профессором Виллером, а он, между прочим, мужчина. Ориентация и половая принадлежность крепко сложенного дроу не вызывала у меня сомнений, а вот присутствие Бирна в двух местах одновременно напоминало нелепицу.

— Ты уверена? — успокаиваясь, спросила.

— Да. Я видела его также явно, как сейчас тебя, и слышала, что скоро у него должна была начаться пара у демонологов выпускного курса. Пошли, сама убедишься в этом.

— Бежим! — хватая Ханну за руку, нацелилась на ближайшую лестницу.

— Ну я же с ним говорила, как я могла не узнать своего любимого мужчину? — задала я скорее риторический вопрос. Чем ближе мы приближались к нужной аудитории, тем больше несостыковок я находила в поведении встретившегося мне мужчины.

Шон никогда не называл меня «деткой», не говорил с такой надменностью и, если мне не показалось, даже отвращением, не делал и длинных пауз, когда говорил, даже походка его казалась другой.

Когда мы буквально не врезались в учителя, я уловила его знакомый запах — кедра, полыни и мяты. А от другого, получается, не моего Шона, веяло тяжёлым ароматом кожи, железом и можжевельником.

— Адель, что случилось? Почему у тебя красные глаза? Кто тебя расстроил? — мужчина моей мечты дёрнулся и едва сдержался, чтобы при всех меня не обнять.

Сжимая кулаки, впилась взглядом в его родное встревоженное лицо и с облегчением осознала, что я ошиблась.

Злость сделала меня слепой и внушаемой.

— Я думала, что ты меня предал.

— Что, о чем ты? — оглядываясь по сторонам, почти шепотом спросил и встал поближе ко мне.

— Кто-то другой, как две капли воды похожий на тебя, развлекался возле библиотеки с Вайт, — почти равнодушно ответила я.

— Брата близнеца у меня отродясь не было. Подожди, где ты меня видела? — брови Шона взлетели вверх, а зрачки хищно вытянулись.

— Возле библиотеки, — повторила я. — Ой! С книгой магии времени, — я прикрыла рот рукой, осознавая, кто мог так легко меня провести.

— Ашер, подлец! Выбрался все-таки, жалкий трус! Скопировал мою внешность и голос. Скорее, нужно обо всем сообщить Даниэль и остальным членам Магбери, — сводя брови у переносицы, произнес взволнованным голосом.

— Извините, я случайно подслушал. Теперь я понимаю, почему Адель даже не смотрит в мою сторону, — ухмыльнулся Колин, толкнув дверь рукой. — Значит, ты предпочла мужчину постарше. Что ж, это твой выбор. Вкусы у всех разные. Я никому не о чем не скажу. — Замечая нервозность Шона, пообещал. — Может, я смогу чем-то помочь?

Я лишь растерянно улыбнулась, пожимая плечами, мол, сама не знаю, как так получилось, что мне по душе зрелый наг, а не мой ровесник.

— Ладно, демонолог никогда лишним не бывает, возможно, пригодишься нам. Тем более ваша тройка уже сработалась, — почесывая подбородок, дал добро.

— А почему никто не доложил о побеге владыки демонов? — пытаясь угнаться за мужчинами, спросила Ханна.

— Скорее всего он изначально принял облик кого-то из караульных. А, может, вселился в чье-то тело и отпустил его, когда высосал из мага достаточно жизненных сил, — предположил учитель.

— Но если то, о чем нельзя говорить у него, тогда он уже, получается, знает, где находится артефакт, способный изменить ход событий? — стараясь не нарушить клятву, завуалировала вопрос. — Значит, все кончено? И волшебный предмет и наше будущее навсегда потеряны.

Осознавая, нависшую над нами страшную крылатую угрозу, возможно до сих пор свободно разгуливающую в обличии Шона, остановилась, обнимая, покрывшиеся колючими мурашками, плечи и руки.

— Адель, успокойся. Я уже давно попросил снять с вас с Ханной бремя клятвы. Можешь говорить свободно. Тем более демонический кот уже продрал мешок и незаметно вылез из него. Я знаю, где находится чаша, — успокоил нас Шон.

— Спасибо, а мы и не заметили изменений, — с облегчение произнесла Ханна.

Мне же было противно даже думать о том, что эти двое могли о чем-то говорить наедине. Как бы я не любила Шона, полностью доверять не могла. Даже учебные вопросы и дела чрезвычайной важности меня настораживали. Статная красавица Даниэль напоминала прожорливую пиранью. Одной добычи ей всегда будет мало. Такова ее суть. Она охотница. А у них всегда много трофеев.

Привлекательная обольстительница со скучающим видом сидела в своем мягком бежевом кресле и раскладывала какие-то бумаги по трем стопкам. Строгая сиреневая юбка чуть ниже колен и, выглядывающая из-под расстёгнутого облегающего пиджака молочная блузка маскировали ее маниакальное желание демонстрировать сильному полу свои женские прелести. Эта одежда смотрелась на ней довольно прилично, я бы, даже сказала, скромно. Ради завидной должности иногда приходилось, если не меняться полностью, то хотя бы перебрать гардероб.

Первым вошел Шон, Вайт тут же удостоила его плутоватой улыбочкой, даже сняла очки и отодвинула подальше свои бумаги. Наивная, наверное, расчищала место для своей пятой точки, надеясь на продолжение недавнего флирта. Но ее ждало тройное разочарование.

Блеск в глазах потух, движения женщины стали резкими и раздражительными.

— Добрый день, что-то приключилось? Кто-то из вас решил на кого-то пожаловаться? Мальчика не поделили? — не догадываясь, кому она недавно подставляла свои губы, обыденно спросила она.

Колин опустил взгляд, его лицо покраснело.

И почему ее едкий вопрос меня не взбесил? Наверное, потому что хотя бы сейчас она никак не касалась моего Шона, ни словом, ни рукой.

Ханну, как и меня, беспокоили куда более весомые события. Когда мир весел на волоске, смысла защищаться от змеиного яда и так не было.

А демону в его истинном обличии она бы с таким же рвением строила глазки или, рядом даже пусть и с неописуемо красивым мужественным самцом, в голове которого заложено мышление убийцы, сжималась от страха? Вот что мне было интересно, когда я смотрела, как она грациозно огибает стол и неспеша подходит к нам.

— Нет, дело не в этом. Ребята ни при чём. Ашер протиснулся в академию. Ты, кстати, одна из первых его поприветствовала. И, как ни странно, не заметила подвоха. Теряешь хватку, Даниэль. Или стареешь и уже не так уверена в своей сногсшибательный внешности, — последнее он выделил интонацией, показывая, что он не считает эту дамочку особенной. — Купилась на ухаживания демона. Пока ты таяла от комплиментов, у тебя из подноса выкрали ценную книгу.

До декана медленно, но все же походило, прикусив губу, она схватилась рукой за стол, словно у нее внезапно закружилась голова.

— Вот же мерзавец! А я думала, что кое-кто передумал, — скользкий взгляд на моего Шона, и уголки ее губ уныло опустились.