Поль Нуже, представитель бельгийской сюрреалистической группы, пишет об очень важной для течения сюрреалистов проблеме:
Возьмём же самое лучшее из того, что могло быть нашим. Пусть человек идёт туда, где никогда прежде не был, испытывает то, чего никогда не испытывал, думает о том, о чём раньше никогда не думал, будет тем, кем никогда не был. Необходимо ему помочь, подвигнуть его на этот переход, подтолкнуть его к этому переломному моменту – так создадим же будоражащие произведения.
Если не учитывать уверенности в шоковой реакции на «будоражащее произведение» (возможность превращения этого произведения в товар и в приспособление для психологического воздействия сюрреализм не предусмотрит), то это высказывание с самого начала отвергает ориентир на знание в чистом виде. Когда в № 1 «Сюрреалистической революции» повторяется изречение Арагона из «Волны снов»: «Необходимо принять новую декларацию прав человека», – то подразумевается, что ни одна мысль, ни одна фантазия, ни одно выразительное средство и ни одно желание не должно оставаться в стороне от революционного проекта. Срыв подобного проекта под эгидой сталинизма и сталинских левых прихвостней свёл сюрреализм до роли накопителя всего того, что можно назвать спецэффектами человеческого. Напрасно Бретон и его друзья будут пытаться наполнить сверкающей риторикой эту кунсткамеру, которая скорее на бумаге, нежели на деле напоминает кабинеты редкостей эпохи Возрождения – им всё равно не удастся полностью изжить дух мятежнического предназначения, которым эти находки были изначально пронизаны.
«Нужно развить физическую идею революции», – это пожелание Андре Массона в «Сюрреалистической революции» (№ 3) является одновременно основным критерием человеческого вклада в процесс и выводом, который позволит разграбить и в то же время обогатить музей сюрреалистических познаний в революционный час.
И задолго до того, как Бретон поставит в мифическом абсолюте точку революции, в которой индивидуальная история соединится с коллективной, Ги Розей напишет в «Памяти Виолетты Нозьер» строчки, прозвучавшие как отклик на высказывание Андре Массона:
Наконец в ней раскрылась другая она сама
неприкасаемая
незнакомая поэтичная
сущность
Виолетты Нозьер что была убийцей
как иные бывают художниками.
Важной частью сюрреализма был поиск границ, предельных форм, видов самовыражения, утверждения и разрушения человеческого феномена в рамках взаимоотношений человека с миром и в перспективе полного чувственного освобождения. С этим связан интерес к спиритизму, пристрастие к романам в стиле нуар, опыт симуляции и критическая паранойя, изучение особенностей детского восприятия и состояния безумия, исследование мира сновидений и галлюцинаций, бессознательного и подсознательного, анализ индивидуальной мифологии и мифологий так называемых примитивных народов (Мишель Лейрис, Бретон, Арто, Пере), открытие кельтской цивилизации (Маркаль, Ленгьель), увлечение алхимией и герметическими учениями, создание литературной, артистической и философской традиции, которая предотвратила забвение, клевету и очернение великих личностей в официальном культурном кругу (таких, как Лотреамон, Де Сад, Фурье, Сен-Мартен, Нуво, Паницца, Фабр д’Оливе, Рабб, Граббе, Форнере, Жарри, Шеваль, Бёклин, Монсу Дезидерио, Альтдорфер, Дойч, Граф, Мелье, Ласенер, Парацельс, Валентин, Ахим фон Арним, Льюис Кэрролл, Лир, Лихтенберг, Блейк, Метьюрин, Льюис, Вёльфли, Бриссе, Таможенник Руссо, Беттина фон Арним, португальская монахиня, Краван, Ваше, Лотус де Паини и многих других).
Влияние Фрейда, с которым Бретон познакомился в 1922 году, заметно уже на первых порах формирования течения. Когда 11 октября 1924 года по адресу улица Гренель, 15-го открывается «Бюро сюрреалистических исследований», то становится очевидным намерение группы приобщить широкую аудиторию к психоаналитическим методам, при помощи которых каждый смог бы познать глубины собственного характера и свои скрытые возможности. Искусство психоанализа, сбросившее с себя пресное терапевтическое высокомерие, и общедоступный психоанализ искусства заложили бы, по мнению сюрреалистов, основу для кардинально нового общественного поведения. Эта программа, потерпевшая полное поражение прежде, чем сюрреалистам удалось её внятно сформулировать, станет серьёзным препятствием на пути сближения с коммунистической партией. Впрочем, идея не исчезнет бесследно: её вновь подхватывает Герасим Люка в тексте «Изобретатель любви», предлагая как способ воздействия на общество «безграничную эротизацию пролетариата» и утверждая, что искоренение первичного эдипова мировосприятия позволит качественно изменить любовь, преобразовав её в универсальную революционную методику.
Вследствие увлечения Фрейдом среди сюрреалистов распространяется враждебное отношение к психиатрам, этим основоположникам понятия безумия, ко всем тем, кто правит миром детей и кого Жюль Сельма назовёт «препокастрателями». Рассуждая о детстве, «в котором всё, однако, способствовало эффективному и стабильному самосознанию», Бретон добавляет: «Благодаря сюрреализму перед нами, кажется, вновь открываются эти возможности». «Освободить детей, – воскликнет чуть позже Роже Жильбер-Леконт, – вот что было бы даже лучше, чем отпереть двери психлечебниц!» А Бретон продолжает в «Наде»: «Я считаю, что любое принудительное задержание – это произвол. Я отказываюсь понимать, как можно лишить человека свободы». Такие суждения преобладали среди сюрреалистов. И несмотря на то что Сельма пришлось пережить давление полиции[42], а Вьене в 1968 году не смог убедить ассамблею Сорбонны предъявить требование об освобождении пациентов, насильно удерживаемых в психиатрических больницах, эти взгляды, вне всякого сомнения, наложили отпечаток на деятельность последующих революционных течений.
И снова отсутствие соотнесения идей сюрреалистической группы с практикой приведёт к тому, что первые попытки общественно-психоаналитической агитации – в некотором роде созвучные теориям Вильгельма Райха, о которых, впрочем, сюрреалисты и не знали – перейдут в методику разоблачения и в культурную агитацию.
В «Манифесте» 1924 года уже отчётливо видны признаки этого перехода. В комментарии основной упор делается на понятие жизни:
Сюрреализм основан на вере в высшую подлинность некоторых, ранее не замеченных ассоциативных форм, во всемогущество сновидений, в беспристрастное течение мыслей. Он силится целиком и полностью уничтожить все прочие психические механизмы и вытеснить их в процессе решения важнейших жизненных задач.
При этом далее даётся следующее определение:
Сюрреализм – сущ. м. р., чистый автоматизм, при помощи которого предлагается выражать в устной, письменной или же иной форме реальный ход мысли. Диктовка мысли, неподвластная контролю разума и выходящая за пределы всех эстетических или нравственных предубеждений.
Группа придавала огромное значение автоматическому письму, но даже несмотря на это при чтении лучших сюрреалистических текстов возникает впечатление, что сюрреализм разительно недооценил собственные богатства. В большинстве случаев автоматическая деятельность ограничивается письмом и, не обращаясь ни к анализу человеческого «я», ни к раскрытию фантазий или необычных побуждений, ни к критике языка как средства отчуждения, сводится лишь к выполнению инструкции Бретона:
Поудобнее устройтесь где-нибудь, где ничто не помешает вашему разуму сосредоточиться на самом себе, и попросите принести вам письменные принадлежности. По возможности погрузитесь в совершенно расслабленное состояние или же настройтесь на чуткое восприятие. Отвлекитесь от собственной гениальности и талантов, а также забудьте о способностях окружающих. Скажите себе, что литература – это один из самых тоскливых путей, которые только существуют. Старайтесь писать быстро, не задумываясь о теме, настолько быстро, чтобы у вас не было возможности запомнить написанное и не возникало желания перечитывать. Первое предложение придёт на ум само по себе, ведь известно, что каждую секунду у нас внутри зарождается какое-нибудь высказывание, не имеющее отношения к осознанным мыслям, и нужно лишь придать ему форму. Объяснить механизм возникновения следующего предложения несколько сложнее, так как оно является частью нашей сознательной и вместе с тем иной, подсознательной, деятельности, если учесть, что написание первого предложения связано с минимальным напряжением внимания. Вас, однако, не должны тревожить подобные мелочи, в этом, главным образом, и заключается суть сюрреалистической игры. Так или иначе, пунктуация всегда будет разбивать абсолютную непрерывность увлекающего нас потока, хотя она кажется столь же непреложным элементом, как и узлы на колеблющейся струне. Продолжайте писать так долго, как вам заблагорассудится. Поверьте в бесконечность этого шёпота…
Иными словами, автоматическая деятельность являлась лишь неким процессом обновления художественного стиля, который ещё со времён Аполлинера находился в свободном падении и который дадаисты разобрали на отдельные части.
Сновидение представляет собой тот самый волшебный и целостный мир, на имманентность которого претендует сюрреализм. Однако же само развитие теории сновидений далеко не так впечатляет, как количество уделяемого этой теме внимания. Передав дело революции «коммунистам», сюрреалисты и здесь будут в лучшем случае (как Бретон в «Сообщающихся сосудах» и в «Безумной любви» или как Мишель Лейрис) лишь применять исследования Фрейда, описанные в «Толковании сновидений».
«Сюрреалистическая революция» довольствуется публикациями пересказов снов, и достаточно быстро вдохновение грёз превратится в пресловутый литературный приём. Конечно, периодически появляется какая-нибудь интерпретация, призванная объяснить, каким образом поэтическая искра загорается от внезапного скопления чувственных элементов, противоречиво объединённых в одном сне, откуда возникает иллюзия предчувствия или каким образом взаимосвязаны знаки прошлого, настоящего и будущего в совмещённых пространстве-времени сна и пространстве-времени мифа. Но и здесь отказ от практического применения приведёт к загибам в сторону идеологии «Великих прозрачных»[43] и скрытых значений. Смутно понимая, что хозяева сновидений могли бы стать полноправными хозяевами жизни, и что в то же время блюстители выживания – люди правительства и спектакля – должны также быть надзирателями снов, сюрреалисты пошли на самые жёсткие меры защиты сновидений, рьяно набросившись на психиатров, психоаналитическое реформаторство, специалистов психологического воздействия – на всех цепных псов душевной и психической сферы. Тем не менее непоследовательность борьбы помешает им укрепиться в понимании необходимости такого общества, в котором для материального воплощения фантазий и снов существовали бы все необходимые технические условия – условия, на сегодняшний день служащие лишь для подавления этих фантазий. Сюрреалисты будут продолжать черпать в сновидениях новый запас образов, не замечая, что господствующие механизмы лжи и ослепления в очередной раз присваивают себе их находки (как это делает реклама или создатели «молчаливого большинства»).
Это же относится по большей части и к тому типу поступков, на которые логика выгоды и разум торговых отношений ставит клеймо безумия. Презирая истязателей в белых халатах, сюрреалисты вдобавок перенимают в художественных целях манеру поведения, являющуюся показанием для медицинского вмешательства. Дали изобретает технику под названием «параноидально-критический метод», которую он определяет как «непосредственный метод изложения иррационального знания, основанный на критически осмысленных ассоциациях бредовых феноменов». Этот метод он применяет, например, к имени Виолетты Нозьер, формируя на его основе паронимическую цепочку «Назьер» – «наци» – «Диназо»[44] – «нос» и приходя к изображению носатого существа, сексуальная символика которого созвучна с привлекательностью юной девушки и одновременно отсылает к попытке изнасилования, совершённой её отцом.
В то же время возникает стремление оправдать в глазах общества некоторые особенности, которые прежде считались болезнями. В 1928 году в честь пятидесятилетия с момента научного открытия истерии редакция «Сюрреалистической революции» публикует в № 11 яркие фотографии женщин, больных истерией, под общим заголовком: «Страстные нравы 1878 года». Бретон и Арагон комментируют снимки:
Истерия – отчасти непреодолимое психическое состояние, характеризующееся разрушением взаимоотношений, сформированных вне системы бреда между индивидом и нравственным миром, к которому этот индивид фактически себя причисляет. Это психическое состояние основывается на потребности во взаимном обольщении, которая становится причиной поспешного признания чудес медицинской суггестии и контрсуггестии. Истерия не является патологией, и потому её можно считать во всех отношениях высшим способом самовыражения.
В «Непорочном зачатии» представлены тексты, которые Бретон и Элюар написали, примерив на себя различные психические расстройства.
Случалось, что знанием о диких и подавляемых человеческих страстях обладали и люди, гораздо менее увлечённые идеей восстановления искусства. Ярким тому примером был Мишель Лейрис и такие попутчики сюрреализма, как Жорж Батай и Морис Эн. Эн первым восторженно отозвался о свободном духе наставника из «Философии в будуаре» Де Сада, и именно он планомерно исследовал возможности и ограничения человека. Он больше, чем кто бы то ни было, понимал надежду сюрреализма на истинную целостность и на полную свободу. Многоголосной репризой давнего опроса на тему самоубийства вышла его статья «Взгляд на антропоклазический ад» в журнале «Минотавр» (№ 8, 1936), составленная в виде воображаемого разговора между Де Садом, Джеком Потрошителем, графом де Мезанжем и профессором Бруарделем. Собеседники обсуждают множественные изощрённые способы повреждения человеческого тела и удовольствие, получаемое от процесса постепенного и методичного расчленения человека. Фотографии, собранные судебным медиком Лакассанем для «Анналов общественной гигиены и судебной медицины», дополняли текст, который символизировал протест против превращения человека в предмет, противопоставляя общественной иерархической организации физическое уничтожение человека во имя страсти. В качестве отрицания постепенного овеществления Эн предлагает идею целостного человека, вселенную, где человечество парадоксальным образом возрождается в процессе собственного припадочного уничтожения, во взаимоотношениях между истязателем и жертвой. Из этого сознательного нигилизма – нигилизма великих душегубов – должна была возникнуть способность к преодолению всего негативного в старом мире.
Эта же нигилистическая концепция лежит в основе «Замечаний к психобиологической классификации сексуальной парестезии», в которых Эн пытается избавиться от этических и религиозных предрассудков, связанных с исследованием человека. Он прибегает к нейтральному термину «парастезия», дабы отстраниться от ложного противопоставления нормального аномальному и прийти к единству жизненного опыта через его многочисленные противоречия. Подобные исследования, среди коих также следует упомянуть «Психосексуальные признания и наблюдения», открыли новый путь, который избрал для себя Батай, однако большинство сюрреалистов от этих идей в скором времени отказались.
Надо сказать, что Дали понял, сколь провокационным было провозглашение эстетической ценности действий, неприемлемых с позиции пуританских законов. Потому в № 2 «Сюрреализма на службе революции» он воспевает безопасный и совершенно безобидный вид парестезии – эксгибиционизм:
В мае прошлого года, на линии метро Камброн-Гласьер мужчина лет тридцати, сидящий напротив очень привлекательной юной особы, так хитро развернул страницы журнала, который он якобы читал, что только эта девушка могла видеть его член в состоянии полной и восхитительной эрекции. Какой-то идиот догадался об акте эксгибиционизма, приведшем девушку в необычайно сильное и очаровательное смущение – хотя с её стороны не последовало ни малейшего возражения – и этого было достаточно для того, чтобы толпа избила и выгнала эксгибициониста. Мы обязаны во всеуслышание высказать возмущение и искреннее презрение к столь отвратительной реакции на один из самых бескорыстных и невинных поступков, которые только может совершить человек в нашу эпоху нравственного падения и разложения.
Как бы сочувственно ни звучало сие заявление, в заступничество за все виды парестезии это сочувствие не выльется. В лучшем случае оно скатится до чёрного юмора, а в худшем – превратится в коллекцию изображений, при помощи которых Дали, предвосхитив рекламу с сексуальным подтекстом, будет исследовать шокирующую силу зрительных образов, связанных с эрекцией, мастурбацией и дефекацией. В свою очередь идея кровосмешения вдохновит Элюара на дивные строки:
В углу проворный инцест
Кружи́т над невинностью в миленьком платьице.
И даже несмотря на то что коммерческое присвоение эстетики в общем-то не занимало сюрреалистов, отсутствие той целостности, которая вдохновляла Мориса Эна и даже Жоржа Батая, будет ощущаться столь сильно, что любой новый этический вызов (право на свободу любви, на инцест, на эксгибиционизм, на гомосексуальность и т. д.) так или иначе сведётся к роли стимула, восстанавливающего прежние порядки. Не зря ведь Андре Тирион шутя доказывал в «Великой заурядности», что инцест может стать цементом семейных отношений:
«Все наши беды оттого, что не чтим мы давних традиций», – многозначительно провозглашает наш друг Мошель, в то время как самая младшая из его дочерей, Сара, – ей едва исполнилось тринадцать лет – сосёт его обрезанный член. «Современная жизнь обесценила простые домашние радости, занятия спортом с каждым днём всё больше отдаляют детей от родителей, подвергая их тысячам соблазнов. (Да нет же, Сара! Сколько раз я тебе говорил: движение должно идти от головы, и языком работай смелее, не ленись.) Взять хотя бы чрезмерную свободу нравов, превратившуюся в распутство: как дурно стали выглядеть семейные пары на балах, на улицах, в парках; а это новшество – отдых под открытым небом, приводящий к непристойным беспорядочным связям – это же почти бродяжничество. Доводилось ли вам читать возмутительные заметки в женских еженедельных журналах? В них учат любовным интригам, в них оправдывают измены… Сара! Да что же это такое! Не спи, когда делом занята!»