Провал дела Барреса и всех попыток наделить дадаизм общественным и политическим сознанием завершается присоединением к марксизму, точнее, к пересмотренному и исправленному ленинскому варианту марксизма, а также отступлением от двух принципов: отказом от дадаистских идей всецелого отрицания и отходом от коллективной поэзии, прежде представлявшей собой критическую теорию, которую необходимо применять на практике в процессе ликвидации всех условий, навязанных миру и повседневной жизни. Как уже говорилось выше, в самом факте основания группы сюрреалистов – учитывая творческую деятельность её членов – изначально заключалось это двойное отступление. Но отказ этот всегда был сопряжён с угрызениями совести, которые присутствовали на протяжении всей истории течения и проявлялись в непреодолимом чувстве разочарования. Как следствие, сюрреалисты стремились оправдаться и освободиться от этого тревожного чувства. Они принимали разочарование в себе, со временем переросшее в разочарование в человеке вообще, и в то же время боролись с этим чувством при помощи левых убеждений. Сначала сюрреализм возьмёт на себя задачи левой организации и будет выполнять их вплоть до разрыва с коммунистической партией, затем эта деятельность превратится в пародию, пока, наконец, в 1968 году не утвердится новый леворадикализм.
В идеологии сюрреализма слова «революция» и «любовь» бьют все рекорды по частотности употребления, и, стоит признать, что как бы туманно и абстрактно эти слова ни звучали, в них нет ни следа подлости, ни капли крови – интеллектуальной или какой-либо иной. Усилия Пере и Бретона, направленные на то, чтобы поддерживать идеологию в кристальном, незапятнанном виде (Бретон так любит слово «чистота») выглядят очень трогательно, особенно если принять во внимание, что идеология, пусть даже очищенная от пятен, – сама по себе пятно. В речи Бретона, произнесённой в Барселонском Атенее 17 ноября 1922 года, звучит некая смесь строгости и наивности, которая по сравнению со всеобщим прагматизмом и изворотливостью приобретает поэтичность детских добродетелей (в положительном смысле этого слова, заимствованном у Фурье):
Существует лишь одна вещь, способная помочь нам выбраться – хотя бы на время – из этой чудовищной клетки, в которой мы бьёмся о прутья, и эта вещь – революция: любая, сколь угодно кровопролитная, и к ней я призываю изо всех сил. Дадаизм не взял на себя эту роль – ничего не попишешь, но вы же понимаете, что остальное не имеет значения.
Ещё точнее эту мысль Бретон выразит в «Революции сначала и навсегда» («Сюрреалистическая революция», № 4): «Революционная идея – это самый лучший и самый эффективный способ защиты личности». Такие анархистские взгляды, которым Бретон и Пере будут верны до конца (хотя на практике Бретон от них иногда всё-таки отступал), можно рассматривать как некий элемент «невинности», отдаливший сюрреализм от большевизма и послуживший причиной тому, что весь колоссальный сюрреалистический период будет ассоциироваться с весьма редкой в истории попыткой создания невинной идеологии.
Этим же объясняется и чарующая поэтичность, компенсирующая отсутствие аналитического подхода: «Я вращаюсь в пространстве, где Революция и Любовь единым потоком проливают свет на удивительные горизонты и выступают с потрясающими речами» (Рене Шар, «Сюрреализм на службе революции», № 3).
Понятие революции оказывается до такой степени размыто и неточно, что охватывает, по сути, и мечты о субъективности, и человеческие страсти, и жажду жизни, и неистовство индивидуального сопротивления – всё, что способно противостоять унижению и приёмам бюрократических революций. Но из всего этого в сюрреализм попадают лишь крохи, неизменно мизерные частицы.
Поначалу искренность и гнев ещё берут верх над повышенным вниманием к поэтической образности. В работе «Революция значит Террор» («Сюрреалистическая революция», № 3), Деснос вторит самым заправским анархистам:
А что если начать целенаправленную чистку населения: главы семейств, инициаторы благотворительности (от милосердия одни убытки), кюре и пасторы (уж этих-то я не забуду!), военные, люди, возвращающие найденные на улице кошельки их владельцам, типично корнелевские отцы, многодетные матери, скряги, хранящие деньги в сберегательной кассе (эти ещё хуже капиталистов), все полицейские без разбору, литераторы мужского и женского пола, изобретатели сывороток от эпидемий, «благодетели рода человеческого», сострадающие и требующие сострадания – с каким облегчением я вздохну, когда весь этот сброд, наконец, исчезнет! Все великие Революции построены на признании одного принципа: движущей силой грядущей революции станет принцип полной свободы.
Если в радостной формулировке последнего предложения Деснос ещё защищал настоящую коллективную поэзию от лап большевиков и их государства, завладевшего революцией 1917 года, то в рассуждениях Элюара («Сюрреалистическая революция», 15 июля, 1925) о публичном заявлении группы «Философия», уже появляется двусмысленность:
Оптимизм людей из «Кларте» переливается в позолоте молотов и серпов, сверкая в лучах славы сомнительного режима, который опирается, как и капиталистический строй, на простую и тошнотворную трудовую дисциплину. И по правде говоря, прирождённым революционерам нет дела до того, что классовое неравенство несправедливо.
Сперва критиковать трудовую дисциплину и тотчас же с поразительной узколобостью закрывать глаза на классовую борьбу – теперь становится понятно, как сюрреалистам, которых самые первые, но не самые глупые марксисты держали за шутов, удалось стать прилежными последователями коммунистической партии, а потом и Троцкого, на время приняв их покровительство.
Однако три месяца спустя Элюар несколько продвинулся в своих взглядах и подписал вместе с другими сюрреалистами и участниками группы «Кларте» манифест «Революция сначала и навсегда», гласивший: «Мы не утописты: в этой Революции мы видим явление чисто социальной формы».
Социальная форма в данном случае предусматривает, к сожалению, только форму социального гнёта, соответствующую концепции большевизма. В № 2 «Сюрреализма на службе революции» Бретон заканчивает свою статью о «Взаимоотношениях работника умственного труда и капитала» предмаоистским призывом:
Не следует потакать типично интеллигентским сетованиям, которые – насколько они вообще обоснованы – должны быть не бессмысленными, изолированными выступлениями, а стимулом для всех тех, кто при существующем положении вещей обязан безоговорочно служить благородному делу пролетариата, как своему собственному.
Интеллигенция на службе у народа – эта смягчённая вариация бланкизма до последнего останется одной из самых бестолковых черт сюрреализма. Дадаизм уже доказал врождённую несостоятельность интеллектуалов как таковых, обречённых править мёртвой планетой и издавать не имеющие законной силы указы до тех пор, пока настоящие законы Государства не заставят своих призраков играть роль во всеобщей организации лицемерия и лжи. Отступив от столь радикального подхода, сюрреализм живёт мечтами о культурной революции, параллельной той, рычаг от которой держит в своих руках партия. Скандал с Клозери де Лила предвещает «бурю в стакане мочи», начавшуюся с подачи хунвэйбинов[45]. Надо также признать и кое-какие заслуги левой критики в связи с организацией выставки «Правда о колониях»[46]. Сюрреалисты становятся критическим сознанием коммунистической партии, которой плевать на этих бабочек, заворожено порхающих вокруг огромной мясорубки для пролетариата под названием бюрократический аппарат. В «Самообороне» Бретон пишет:
Поразмыслив, я не нахожу причин умалчивать тот факт, что «Юманите» – наивная, напыщенная, чересчур отупляющая газета, её невозможно читать и она совершенно недостойна роли органа просвещения пролетариата, то есть роли, которую она якобы выполняет.
Далее он добавляет:
Я не могу понять, как на пути восстания может быть правая и левая сторона. <…> Я считаю, что огонь революции разгорается там, где ему вздумается, и что в нынешнюю эпоху ожидания какая-то маленькая группка людей не имеет права указывать, здесь ему гореть или там.
В этих спорах явно не видно самого пролетариата, и не зря Рене Домаль высмеивает так называемых партийных марксистов и всевозможные сообщества, говоря, что «из-за откровенного непонимания диалектики они невежественны гораздо больше, чем любой революционно настроенный рабочий, который эту диалектику хотя бы проживает».
Естественно, когда сюрреалисты решают, что смогут оказать влияние на массы через так называемую коммунистическую партию, они сразу же отказываются – даже и не видя всей абсурдности подобных иллюзий – от использования революционного языка и от разработки радикального понятийного аппарата. Меж тем сама идея создаваемой всеми коллективной поэзии – при условии, что её бы проанализировали и довели до конца – содержала в себе революционную теорию всеобщего самоуправления, этот «невидимый луч, который однажды позволил бы нам одержать победу над нашими противниками» (если цитировать слова Бретона о сюрреальном).
Как уже упоминалось выше, сюрреалистическая теория существовала в латентном и обрывочном виде, и её очень быстро поглотила идеология. Основу этой теории составляли яркие мгновения жизни и их исследование, любовь и связанные с ней общественные потрясения, анализ повседневности и её отклонений. Стадии критики большевизма эта теория никогда так и не достигла, даже несмотря на то, что Бретон позже незаметно пытается выправить сей удручающий сплав из авторов «Стихотворений» и «Что делать?»: «Сюрреализм – это обширное предприятие, нацеленное на воссоздание вселенной, которой Лотреамон и Ленин полностью себя посвятили».
Полемика, приведшая к столкновению между сюрреалистами и их давним другом Пьером Навиллем, никак не затронет расслоение между культурой и общественным строем. «Споры разума, – отмечает Навилль, – совершенно тщетны перед лицом этого единства социального положения (наёмного труда)».
Но несколькими страницами ранее он обозначает рамки собственного разума и этого высказывания, возвращаясь к дилемме, занимающей сюрреалистов с того самого момента, как им не удалось прийти ко взаимопониманию с дада:
Верят ли сюрреалисты в то, что возможно освободить дух ещё до устранения буржуазных условий материальной жизни, или они полагают, что революционный дух может возникнуть лишь благодаря свершившейся революции? («Революция и интеллектуалы», 1926)
Каждый останется при своём мнении, и критической оценки разделения не последует. Бретон будет считать, что фактическая революция должна происходить одновременно с революцией духа, Навилль – что фактическая революция должна предшествовать революции духа, а Арто – что революция духа обусловливает фактическую.
Вскоре начинает распространяться вирус сталинизма. Никто и слова не сказал, когда Жорж Садуль в декабре 1929 года в знак протеста против французской полиции напрямую заявил в «Сюрреалистической Революции»: «Пользуясь случаем, я хочу засвидетельствовать почтение перед ГПУ, перед этой революционной спецслужбой, действующей в интересах пролетариата и необходимой русской революции не меньше, чем Красная Армия». И когда Арагон провозгласит в «Красном фронте» своё знаменитое: «Да здравствует ГПУ, диалектическая фигура героизма», – только Ролан де Реневиль, сторонник «Большой Игры», отметит, что «книга заканчивается гимном ГПУ, но в этом гимне человеку проницательному слышится гимн полиции».
После разрыва со сталинизмом Бретон более решительно встаёт на сторону Троцкого. Вместе с ним и с Диего Риверой он пишет манифест «За свободное революционное искусство», но вскоре с изумлением замечает, что его соавтор не гнушается старой иезуитской заповедью: «цель оправдывает средства». Начиная с того мгновения Бретон призывает к «тщательному критическому рассмотрению некоторых аспектов теории Ленина и даже Маркса». Сам же он иллюстрировать этот призыв действиями не станет. После войны политическая позиция сюрреалистов выражается в редких, разрозненных выступлениях. Ознакомление с Фурье могло бы стать предлогом для комплексного преобразования сюрреализма, но Бретон видит в Фурье скорее мечтателя и поэта аналогий, чем теоретика радикально нового общества.
Разочаровавшись в СССР, последние преемники Пере и Бретона будут восторженно рукоплескать Кубе. С такой же зловещей чистосердечностью, с какой некогда писал Садуль, Жан Шюстер заметит:
Нет ничего более правомерного, чем революционное общество, которое строит социализм и которое, как в случае с Кубой, вынуждено требовать от своих членов увеличения производительности труда – труда, поровну распределённого между всеми и равноценно вознаграждённого. («Битвы за сюрреализм»)