В СТИЛЕ ДИКОГО ЗАПАДА

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, железнодорожная линия

15 января 1948 года, день

Аркадий

Поезд был не особо длинный — паровоз, угольный вагон, потом, как предупреждал Бауэр, вагон охраны, второй такой же должен был идти замыкающим, и между ними — четыре… нет, пять зарешеченных вагонов для перевозки рабов.

Едва поезд поравнялся с Николаем, тот сделал шаг вперёд и исчез в недрах локомотива. Надеюсь, ему удастся «зацепиться» за состав, иначе останусь я без разведчика.

Когда предпоследний рабский вагон, стуча колёсами и сочленениями, загрохотал мимо меня, я, прихватив сумку с гранатами, бросился вслед. Идея была в том, чтоб я успел разогнаться и к самому последнему вагону запрыгнуть на тормозную площадку. Главное, чтоб она вообще была, а то придётся ещё как-то изгаляться.

В Кайеркане учили, что обычный белый мишка может до сорока километров в час бежать. Недолго, правда. Но, во-первых — нам долго и не надо, а во-вторых — я ж не совсем обычный.

По большому счёту, мне даже заклинание ускорения не понадобилось. Я довольно быстро выровнялся с поездом и начал потихоньку смещаться к его хвосту. Слава Богу, тормозная площадка на последнем вагоне была. А что не слава Богу — это то, что на ней мёрз часовой-итальянец. И когда я весь такой красивый запрыгнул к нему, он для начала пронзительно заорал, потом попробовал ткнуть меня штыком на винтовке, а когда последнее не получилось (что я дурак — без щитов-то?) выпрыгнул на полном ходу с другой стороны. Красавчик, чо!

Итогом его эскапады было выглядывание в дверь, отделяющую тормозную площадку от собственно вагона, ещё одного итальянца. Этот так и умер, не разобравшись в вопросе, чего соратник орёт.

Я ворвался в вагон.

Тесно, ядрёна колупайка!

Значит, вариант два.

Скинул облик, оставив только щиты и выпустив когти — и пошёл по вагону, как сияющая лезвиями юла.

А может, дядю Серго поэтому волчком зовут? — спросил вдруг Зверь.

От внезапно выстрелившей мысли я аж остановился, замедлился… Впрочем, никто на меня уже не выскакивал. И подросшее моё некромантское чутьё подсказывало мне, что живых в вагоне больше нет.

Оглядел побоище.

М-да, неаккуратно получилось. «Результативно, но не красиво!» — как бы сказал генерал-майор Харитонов. Внутреннее устройство вагона было максимально примитивным — одно большое пространство со спальными полками вдоль стен по обеим сторонам. Иначе я бы дольше по закоулочкам провозился. А так — минуты за две вагон в длину прошёл. Угваздался в кровище… ну просто весь.

— Н-да-а-а, страшон вы в бою, Аркадий Ильич, — выплывая из стены, сказал Коля.

Я присел на какую-то лавку и попытался стереть кровь с лица. А хрен там плавал — только размазал.

— Да тут… Эти бешеные итальяшки с чем только на меня не бросались! Даже с табуретами! И главное, ведь только первый сбежал. А остальные — нет. Геройски полегли в вагоне своём.

— Было б им куда бежать! — хмыкнул Николай. — Оконца махонькие, зараз не выскочишь. А двери у их с ентой стороны — того, опечатаны.

Он покосился на меня и аккуратно «присел» на лавку напротив:

— А всё-тки, есть что-то особливо жуткое, понимашь. Когда вы вот так, не в полной мере медведь. — Коля, ёжась, разглядывал забрызганный красным вагон. — Когда целиком медведь — оно понятно, почему страшно: мишка зверь серьёзный. А когда вот так вот — непонятно кто, глаза лиловым горят, зубы и когти синим. Бр-р-р…

— Живописно, — согласился я и поднялся с лавки. Нечего рассиживаться, дело само себя не сделает. Зачерпнул сирени и «поднял» весь личный состав.

— Так! — Я поднял чей-то солдатский ранец. — Собрать все военные книжки и жетоны, сложить сюда!

По дну ранца забрякало.

— Дальше. При остановке в Хёрерсдорфе вооружиться штыками, выйти спокойно, приблизиться к охране лагеря и убивать всех военных, охраняющих лагерь. Подготовленных к отправке гражданских всячески беречь!

Чуть не спросил: «Ясно?» Вот было б жутенько, если б кто их кадавров ответил.

— Коля, чё там дальше — говоришь, опломбировано? Сорвём. Поди не сейфовые двери-то?

— Так там ить люди, Аркадий Ильич. Со страху друг дружку не передавят ли? Да с поезда сигать бы не начали.

— Какие люди? — не понял я. — Там разве не пусто?

— Ну… В двух передних-то, сразу после конвойного — пусто, понимаешь. А три с конца битком набиты, как сельдей в бочке!

— Понял. Я тогда по крыше пройдусь и у первого вагона тебя встречу, у охраны. Загляни как раз пока — как там, оцени обстановку. Всё, двигай!

— Бут сделано! — козырнул Николай и ушёл в стенку. А я приметил в углу вагона ящик песка с пожарным топориком, в два удара вышиб этим топориком дверцу и на крышу полез, попутно рассуждая: вот почему я про Николая всё время говорю, что он ушёл? Он же призрак. По идее, правильно — «улетел»? Или как? Так-то он к земле не привязан. Сквозь стены проникает спокойно, сквозь потолок тоже. А то, что пол его держит, так это, как Николай говорил — телесная привычка. Или я чего не знаю? Может, призракам не дано проваливаться вниз? Хотя сквозь крышу автобуса же он вниз просачивался? Или сквозь полы. И ещё вопрос. Если его голову сейчас заново отчекрыжить да из поезда выбросить, или ещё как «потерять», то что притянется друг к другу — голова или тело? Или вообще, тело будет безголовым бродить, как тот дойчевский призрак, про которого дядя Хаген рассказывал? Одни вопросы!

Пока я так размышлял, успел вылезти на крышу вагона и теперь шёл к паровозу, сам себе напоминая пьяного матроса — качало и трясло тут нехило. Плюс к тому неслабо ветерок пронизывал. Всё-таки хорошо, что я с холодом наладил отношения.

Ещё же и перескакивать с крыши на крышу надо было. Пару раз чуть не навернулся. Крыша одного из вагонов оказалась совершенно обледеневшей. Даже непонятно, почему именно на одном. А я-то, красавец, перепрыгнул на неё и чуть не улетел вниз. Пришлось когтями цепляться. Кажется, этот уже шёл порожняком, надеюсь, никого не напугал внизу.

Коля выглядывал из вагона, к котором по моим расчётам должна была размещаться вторая часть охраны (или первая — как посмотреть). Был он мрачнее тучи.

ЭКСПЕРИМЕНТЫ

Я сполз на тормозную площадку, которая имелась здесь так же, как и на последнем вагоне, спросил его:

— Чё смурной? Дела худые?

Коля поскорее спустился ко мне ближе:

— Да прошёл ещё раз через эти вагоны… Везут людей хужее, чем скот, понимаешь! Знаете, ваш-сият-ство, как тут «удобства», — издевательски протянул это слово Коля, — выглядят?

— Догадываюсь примерно.

— Дырка в полу! — возмущённо выкрикнул Николай. — Выпилили кусок доски — и всё! Оттуда холодом дует, в вагоне дубак, люди кто во что кутаются! Это что за скотство, понимаешь?

— Так, кончай митинг, начинай доклад. Время дорого.

— А! Я ж с этого и хотел начать. Похоже, в том охранном вагоне рычаг какой тревожный был или что, потому как ждут вас, Аркадий Ильич. Все с оружием! Помимо винтовок два пулемёта. Прям посередь вагона, понимаешь, стоят. Так что щиты бы вам побольше…

— Понял. Спасибо, Коля.

Щиты — само собой.

А что я кроме щитов могу? Сирени полно, зелени, слава Богу, тоже.

Тут я задумался. Могу ли я управлять сиренью из-за двери? По большому счёту — кто мне запретит? Не получится — тогда пойдём на штурм в лобовую, а пока…

Сиреневая дымка висела вокруг моих ног и, что с трудом отказывалось принимать сознание, на ветер, рвущий мою шинель, совершенно не обращала внимания. Я присел возле двери в вагон. Представил, как этот бледный туман свивается в тонких переливающихся змеек и втекает внутрь сквозь щели, как эти змейки кусают живых внутри…

Неожиданно меня словно тряхнуло и мышцы свело судорогой.

Может, мы что-то не то делаем?.. — тревожно спросил Зверь.

Н-не з-знаю…

По лбу потёк холодный пот. Признаться, мне стало не по себе. Так я ловко всех одной левой и на тебе. Я, конечно, тут же прекратил энергетические эксперименты, но внутрь уже утекло несколько змеек. Четыре? Или пять? И меня продолжало трясти.

Пока я терзался непониманием — чего это я делаю — изнутри охранного вагона донеслись первые дикие крики. Коля, резко вспомнив, что он разведчик, тут же просунул сквозь дверь голову — интересно ж! Внутри уже начали стрелять из винтовок, следом стену вагона выше меня прошило пулемётной очередью! Хорошо я сидел на корточках, потому что щиты мои начали активно проседать.

Что там вообще происходит?

— Изрядно вы им дали шороху, Аркадий Ильич! — радостно завпил Коля, выныривая, и тут же испугался, увидев меня: — А чё такое⁈

— Я, Коля, по ходу накосячил где-то. Мне срочно внутрь надо, а щиты садятся. Сколь там ещё живых осталось?

— Двенадцать, поди. Край четырнадцать.

До хренищи.

— Мы… — мозг лихорадочно соображал. — Мы вот что: ты летишь внутрь, к противоположному краю и вопишь оттуда и гремишь чем-нибудь, чтоб они подумали, что оттуда тоже ломятся.

— Понял!

— А я тут. Давай, живо!

Я успел досчитать до трёх и влить в щиты все остатки зелёной энергии, когда в вагоне раздался оглушительный вопль и грохот, поддержанный заполошными итальянскими криками. Гавкнул пулемёт — не в нашу сторону!

Я перекинулся в мишку и вломился внутрь.

Гр-р-р, тесно.

Терпим!

Прямо у двери валялось несколько трупов.

Прыжок — когти в спину ефрейтору, целящемуся во что-то на противоположном конце вагона. Поднял его, с удивлением понимая, что больше, наверное, никого поднять не смогу…

— В сторону и замри!

Правильно, сейчас он нам только мешаться под ногами будет.

Прыжок в центр вагона. К пулемёту, который так удачно развёрнут сейчас от меня. Минус пулемётчик!

Шкуру скинуть, пока щиты держат. И по врагам из пулемёта — да на всю ленту!

В общем, повезло мне, что вагон этот был устроен также как тот, последний — лавки да столы в общем… как бы сказать… коробе, что ли?

Те, которых сразу не выкосило, Николай заколол. Штык винтовочный воткнуть оказалось вполне уже ему по силам.

Я РАЗБИРАЮСЬ

И это было дюже здорово, потому как щиты мои за эти пару минут успели сесть почти в ноль, а самого меня трясло, как лихорадочного. Чую, змеек тех найти надо, иначе не видать мне счастья.

Змеек я обнаружил среди первых же трупов, валяющихся у двери. Хотя головы у них (у кадавров, понятное дело) были превращены в месиво (по ходу, именно их первоначально пулемётчик расстреливал), все четверо до сих пор подозрительно возили конечностями. Созданные мной твари продолжали висеть у них на шеях, то ли подпитывая их, то ли вытягивая у них энергию…

— Нет, вытягивая у меня! — Это я вслух сказал. — Ядрёна колупайка, чё делать?

Трясло меня уже натурально.

— Чевой-то, Аркадий Ильич, у вас тени такие нехорошие под глазами… — опасливо сказал Коля. И даже своё «понимаешь» не вставил — дело, видать, серьёзно. Как с теми «конями» из ошмётков!

Япону мать твою итить… В прошлый раз доктора как-то хитро разорвали нашу связь, заперев меня в блокирующем боксе, а кадавров пожгли.

Тут, кстати, паровозная топка есть.

А ещё есть все шансы не доехать даже до рабского лагеря. И ещё изолирующей комнаты нет. Хрен знает, что без неё будет… Думай, голова, картуз куплю!!!

Слушай… А если отмотать назад?

В смысле — «отмотать»? Управление временем — это фантастика!

Да нет! Вот ты же их сплёл как-то? Как косички…

А! Расплести! А что, можно попробовать.

Я сел (честно сказать, почти упал) на пол около ближайшего кадавра и вгляделся в висящий у него на шее магический конструкт. Я ведь ничего сложного не делал, это было простейшее плетение, примитивная структура… Вот! Я нашёл замыкающий узел и потянул за него. В эфирном плане завибрировало, словно натянутая шёлковая нить, и с почти таким же звуком лопнуло. Плетение змейки рассыпалось на отдельные сиреневые лоскутки, такие же инертные, как они были изначально. Кадавр прекратил дрожать руками-ногами и замер окончательно.

Обрадовавшись, что решение оказалось достаточно простым (и мысленно поклявшись не вляпываться в эксперименты до того, как проштудирую книги, отобранные для меня герром Мюллером), я перешёл к следующему кадавру со змейкой и велел Коле:

— Давай рассказывай сначала, что здесь было.

— Та вот, значит, — приободрившись, начал Коля. — Вы когда у двери присели вот так с рукой-то, я и выглянул. Гляжу — сперва первый италиец за горло схватился, потом ещё — второй, третий, четвёртый, друг за другом. Винтовки пороняли! А потом ка-а-ак бросятся на сослуживцев своих! Один прям сразу в горло вцепился, второй глаз выдавил, так они и бросались, пока их с пулемёта не порвали. Да ещё и эти обрывки лежат, дёргаются, понимаешь! Страшные дела вы творить можете, Аркадий Ильич!

Я как раз разобрался с последней змейкой и вытер лоб дрожащей рукой:

— Всё здо́рово, Коля. Только я от этого упражнения чуть дуба не врезал — вот прям щас.

— Ах ты ж вот оно как! А я-то губу раскатал — что страшным оружием вы завладели, доты можно вскрывать на всяких линиях укреплённых! Подполз — и всё, тушите свет, все противники самопоубивались!

Я устало засмеялся:

— Ладно. Подъезжаем, кажись. Надо поднимать охрану. Сгоняй-ка проверь: кочегар с машинистом ничего не заподозрили? А я пока тут займусь.

Опять зачерпнул сирени и попытался поднять мёртвых. И оказалось, что могу поднять-то не всех! Те, что от змеек померли, подниматься категорически отказывались. Ровно как раньше те, которым я приказал умереть «последней смертью».

Вот, выходит, как концентрированное прямое воздействие сирени действует! Значит, если просто вот так сирень на людей пускать — она ядовитая, и превращает сразу в неуправляемых кадавров. При этом начинает вытягивать жизненные силы мага-создателя заклинания.

А вот Лёху-разведчика я же… вроде как вылечил? Или нет? Как тот шаман говорил, допрос которого мы со Зверем подслушивали: «не дал другу за край шагнуть» или как-то вроде того. Значит — исцелил-таки? Я ж помню, как разом затянулись его чудовищные ожоги… может, это всё-таки от того, что я не сырой сиренью в него плескал, а через конструкт целительного заклинания? Эх, жаль, что я после того боя Лёху ни разу и не видел. Узнать бы — как он? И с кем-то моё наблюдение о трансформации сирени через целительное заклинание обсудить бы. С отцом Бенедиктом, может?

О, кстати! Воздушные конструкты, подпитанные сиренью, получаются на раз-два, безо всяких искажений.

Нет, надо сесть и записать все эти наблюдения. Так-то ценные же знания! Я ж с пониманием. Да всё недосуг. Вот с этим лагерем разберусь — и обязательно!

В общем, если опустить моё философствование, поднялось всего шестнадцать кадавров. Подготовительную работу с ними я провёл максимально тщательно. Одного посадил за пулемёт с приказом категорическим — стрелять только по военным! Было у меня подспудное подозрение, что со смертью понимание команд становится очень конкретным. Поэтому я волевым усилием подавил в себе всякие вопли типа «И не дай Бог!..» Чего там «не дай» — кадавр всё равно не поймёт. Если он вообще что-то понимает, а не действует по принципу мясного голема.

Вот эту мысль, хоть она и противная, тоже надо в тетрадку записать.

Нет, вы не думайте, что я себя каким-то гением считаю. Просто никто мне пока теоретических основ некромантии не преподнёс, и существует такая мизерная вероятность, что на некоторые вещи и процессы я могу посмотреть свежим незашоренным взглядом. Поэтому — буду писать.

Так вот, команды кадавры получили самые конкретные: стрелять в итальянских военных, франкских военных, англских военных и голландских военных; гражданское население оберегать всеми силами.

Что касается запугиваний и наказаний… Так-то, я сам себе думаю, их и так уже постигла отвратительная участь — погибнуть, да ещё и приказы мои посмертно исполнять.

А нехрен мне тут! Не надо было на такие гадости подписываться!

Тоже верно.