ПРАКТИЧЕСКИ ИЗ ПОСЛЕДНИХ СИЛ

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, хутор на краю Клостервальда — мельница Мюллера

15 января 1948 года, утро и день

Аркадий

Некоторое время я в раздумьях созерцал картину «Молодые дойчи спасают будущее фатерлянда», потом понял, что ещё немного — и я прямо вот тут посреди двора лягу. Нет, упаду просто! Прямо вот — хоть в лужу, хоть в грязь, да так и усну, настолько мне уже всё индифферентно. Накинул шкуру и побрёл на мельницу. Надоели все эти качели эмоциональные. То ты мёртвых поднимаешь в крови и грязи, то внезапно — герой, а через минуту уже вдруг пособник тёмных сил, а потом опять весь из себя белый и пушистый юноша пылкий со взором горящим.

Так-то мы белые и пушистые!

О, да-а-а! Как ангорские котята прям.

Не до такой степени, конечно. И вообще! Можно подумать, котята лучше медвежат!

Ну… помягче будут. Ангорские особенно. Они, знаешь, нежные такие…

Как зефирки?

Ага… Тьфу ты! Неправильный пример. Ты вот скажи мне лучше: есть шанс, что, когда до мельницы допрёмся, таких героических нас покормят, а?

Не-е уверен. Но мы же и потерпеть можем… Наверное…

А зачем претерпевать лишения?..

Если можно не претерпевать, да?

Именно.

И тут я понял, что претерпевать, кажется, не придётся! Со стороны хутора стремительно приближался запах офигенной каши! Со шкварками!!!

— Ваш-сият-ство!!! — Коля, разогнавшись, чуть опередил меня и завис над тропинкой с кастрюлькой в прозрачных руках. — Ваш-сият-ство, ну куда же вы?

Кастрюлька была укутана полотенцем, и всё равно исходила паром.

— На мельницу, Коля, — едва ворочая языком, сказал я и пошёл вперёд.

— Да там у них кроме кофе и печенья нет ничего, понимаешь! — тревожно возразил Коля, плывя передо мной над тропинкой. — А покушать?

— Давай! — я преобразился в человека, принял у него кастрюлю (с ложкой!) и приступил к методичному поглощению пищи. Сил на восторги уже не было, только что изредка вздыхал да мычал от сытого счастья.

— А вот попить! — Коля жестом фокусника принял у меня опустевшую кастрюльку и вручил бутыль, узорчато оплетённую шнурками. — Чаёк ягодный, пользительный!

— Не откажусь.

После чая я начал стремительно соловеть, и поскорее накинул шкуру — коли усну на ходу, так хоть не замёрзну.

— А вы что ж — на хутор уж не вернётесь сегодня? — уточнил Николай.

— Не. Устал. Спать буду. Ты меня часов в двенадцать завтра разбуди, лады?

— Есть! — Николай с удовольствием приложил руку к пришитой голове. И даже пилотка у него нашлась, ты смотри! Надо сумку его безразмерную проверить. А то, если он сможет — потом сможет, поправился я — призрачными вещами что-то в нашей реальности делать? Это ж у-у-у-ух бомба будет!

За такими мыслями я добрёл до мельницы, протиснулся в дверь, с трудом взобрался на второй этаж по словно бы усохшей лестнице, да и в комнате чего-то места мало стало. Вытянулся на «своих» матрацах и с огромным удовольствием закрыл глаза. Я– всё!

* * *

Разбудили меня, как нетрудно догадаться старички-разбойнички. По-хорошему, их стоило бы магами-исследователями называть, но вот сквозило в их поведении нечто… И женский голос? Это кто тут?

Морачевская.

А она что тут делает?

Я спустился вниз. Коротко кивнул склонившим в поклоне головы дедам-магам и (внезапно) присевшей в книксене пани Софии. Кажись, окончательно плакала моя инкогнита. Щас ей деды напоют в уши. Это если ещё не напели. Ладно, об этом будем потом думать — сначала освежиться.

Прошёл к запруде, принял облик и прямо с дамбы нырнул. Ой — хорошо!

* * *

Нанырявшись в отличной холодненькой водичке, выскочил обратно на бережок, отряхнулся. Пошёл в дом, на входной галерейке чуть не застрял меж перилами… Эк, натурально, тесно стало! Растём, что ли?

Однако, есть такое.

Лучше, в таком случае, в помещении медведем не шастать. Не ровён час, своротим что-нибудь.

Вошёл в жилые комнаты в человеческом виде, а в столовой на диванчике чинненько целительница со священником сидят, и профессор над ними вьётся.

И пани Морачевская — сразу!

— Почему вы не представились по полному чину, Ваше сиятельство? — и глазками строго так: зырк-зырк.

Да ну! Неужто гневаться изволит⁈

Ла-адно. Будем играть её же пешками.

— Не имел абсолютно никакого желания, мадам. И сейчас не имею. Чему обязан? — я слегка наклонил голову.

Что, съела⁈

Пани Морачевская вдруг смутилась. Да не может быть! Сейчас мир перевернётся!

— Ваше сиятельство, наше знакомство пошло как-то не так. В своё оправдание хочу напомнить только то, в каком состоянии вы меня встретили в первый раз. Позвольте ещё раз: Морачевская София, второй лейбмедик Берлинской университетской клиники Шарите.

Я склонил голову в подобающем знакомству поклоне:

— Коршунов Аркадий Ильич, граф Железногорский. Старший сын Коршунова Ильи Алексеевича, герцога Топплерского. — Посмотрел на неё пристально. — Итак, сейчас, когда мы закончили с политесом, я повторю свой вопрос: чему обязан?

Казалось, она ещё больше смутилась.

— Я… вам покушать принесла. Вы вчера так стремительно ушли, а потом Агнесса сказала, что вы на мельнице. И что отец Бенедикт…

— Опа! Вы ещё скажите, что вы все тут знакомы! Это же уже дамскими книжками отдавать начинает…

Отец Бенедикт слегка покашлял, напоминая о своём присутствии:

— Подтверждаю, мы знакомы, да. Мы, видите ли, учились вместе.

— М-гм. Учились вместе. Яс-сно. — Я глубоко вздохнул. — Ладно. От начала времён на Руси… кхм… это пропустим… А! Благословен будь прибывший че́лном ли, шагоходом ли… А вы, пани София, и вовсе ногами пришли. А если ещё и поесть принесли, то вообще…

На этом моменте целительница подскочила и выбежала в кухню. И почти тут же вбежала обратно со здоровенным чугунком горячей картошки, сдобренной обжаренным лучком. А потом вытащила из корзины, пристроенной в уголке, аж полкаравая хлеба. И сало. Солёное сало с, судя по-запаху, чесночком! Я аж застыл, на это великолепие глядя.

Ты почему это не учуял? А?

Давно уже учуял! Патетику момента нарушать не хотел! Политес сейчас важнее, чем пожрать, я так думаю.

Не знаю, не знаю… Щас как рубанём!

Со всем удовольствием!

— Какая красота! — искренне сказал я. — Вы, господа, может думаете, что граф простую картошку есть не будет? — Все присутствующие переглянулись, и Мюллер даже головой в отрицании покачал. — Очень даже зря. Если кто-то ещё претендует на порцию, пусть скажет об этом сейчас и отложит себе в тарелку — или не говорит никогда. Потому что вскоре никакой картошки может не остаться.

— Так много же будет? Как бы заворот не случился… — опасливо протянула пани Морачевская.

— Меня испугать думаете, православного белого медведя? И чем? Картошкой?

Я сел и привычно протёр ложку. Смотри-ка, морщится целительница. Ты сначала в окопах посиди, с разведкой по лесам побегай, а потом и тут, в ваших дойчевских палестинах… Тоже мне, цаца…

— Мне всё-таки, тарелочку, — несмело подступил отец Бенедикт.

Понимаю. На галетно-кофейной диете, поди, затоскуешь.

— Берите, батюшка, не стесняйтесь. А вы, пани София, режьте хлебушек-то. Да и сальце — того. У нас вприглядку гостей потчевать не принято.

КОГДА Я ЕМ…

Вот правильная всё-таки пословица: когда я ем, я глух и нем. Не успел я как следует картошечкой с сальцем проникнуться, как учёные пенсионеры (уже трое!) завели странноватые беседы.

— Мы довольно долго разговаривали, пока вы спали, — начала пани София.

— Да-да, — несколько смущённо ковыряясь в картошке вилкой, подхватил отец Бенедикт, — я приложил все усилия, чтобы убедить госпожу Морачевскую…

— Перестань, Камешек! — поморщилась она. — Я чувствую себя старухой!

— Хорошо! Я постарался убедить Софию, что такой лекарь как она просто не может оставаться в стороне, когда на захваченных территориях начинается борьба за освобождение… — Глаза у священника натуральным образом загорелись. Похоже, в своём воображении он видел меня во главе марширующих освободительных отрядов! — Лекарь подобной силы…

— Хотя в наше странное время иногда от простых перевязок и мазей больше проку, — скорбно сказала пани Морачевская.

— Но ты же чувствуешь нормальный магический фон? — горячо воскликнул Бенедикт. — Чувствуешь?

— Это, скорее всего, лишь временное явление, — скривилась в скепсисе целительница. — Я читала несколько весьма заслуживающих доверия исследований…

— Я так понимаю, вы ей не сказали? — спросил я.

— Мы не знали, можно ли! — взвился под потолок Мюллер и нервно там закружился. — Но если мне будет позволено, я скажу! — Он сделал ещё петлю и, не услышав возражений, слетел, зависнув прямо напротив госпожи Морачевской: — Вчера! Буквально вчера! Нами — вот им! — он ткнул в меня пальцем, — получено неоспоримое доказательство того, что безмагические зоны имеют абсолютно искусственное происхождение!!! Ага! Что⁈

— Не может быть! — пани София вскочила.

— А может! Может! — запальчиво выкрикнул Мюллер.

Узнаю старину мельника!

Не то слово. Глядишь, он ещё с ней подерётся.

— Предъявите! — потребовала пани София.

— Всё у его сиятельства! — перевёл на меня стрелки Мюллер.

— Тогда вы! — сердитой квочкой повернулась ко мне целительница.

— Бегу, теряя тапки! — Я сыто облизал ложку. — «Имя, сестра, имя!» — да? Ничего не скажу.

— Но вы не понимаете!.. — завопила она.

— Я всё прекрасно понимаю! — рявкнул я. — Но в первую очередь я — русский солдат и подданный Российской империи! Это главное! И пока я не передам данные своим, вам, уж простите, я ничего не скажу. Пользуйтесь тем, что сейчас можно магичить в полную силу!

— Но церковные госпитали! Больные! — Она воздела к потолку руки. — Как вы не осознаёте?..

— Осознаю куда лучше вас! Цена сегодняшней возможности использовать магию — не меньше трёх десятков трупов!

Пани Морачевская аж отшатнулась:

— Вы что — приносили человеческие жертвы чтобы сломать антимагический барьер?

— София! — хором воскликнули Бенедикт и Мюллер, а я только головой покачал. Это ж надо, какое прихотливое воображение!

— Успокойтесь. Нет. Не приносил. — Посмотрел на её недоверчивый взляд и даже маленько вспылил: — Вы вообще в своём уме, пани София, а?

— Но некромант…

— И что? Некромант я или нет — но жертвы? — Я выскочил из-за стола. — Николай, за мной! Дело ждёт!

КО ВРЕМЕНИ «Ч»

Нижняя Австрия, округ Мистельбах, мельница Мюллера — линия железной дороги

15 января 1948 года, день

Аркадий

По лесу я топал в медвежьей шкуре, сердито ворчал, перейдя на русский:

— Совсем в Европах своих с глузду съехали… — и вдруг остановился: — Да ядрёна колупайка!

— Чево такое? — сразу спросил Коля.

— Сумку забыл! Сгоняй принеси, а?

— Это которая болотная такая, в углу валяется?

— С гранатами, ага.

— С гранат?.. — аж поперхнулся Коля.

— Ну не пропадать же добру было? Собрал.

— Лады, я мигом. Вы не ждите, я догоню!

И попону с этим кипишем на надели, — проворчал Зверь, — а снега почти нет.

— Да и хрен с ней, с попоной! — вслух проворчал я, всё ещё переживая разговор с вредной целительницей. — Малый отвод глаз накинем, полями проскочим.

Спасибо, хоть земля сравнительно сухая. Я думал, квашня под ногами будет.

Потом нас догнал Коля, порысили мы вместе, и разговаривал я о всякой мелкой ерунде уже с ним. Успокаивался. Сумку он так и нёс — а чего бы и нет? Мы под действие защитного отводящего глаз заклинания оба влезли. Да и вряд ли кого-то левитирующая сумка шокирует сильнее, чем бегущий белый медведь.

Но на всякий случай, помимо магического прикрытия, не брезговали мы и складками местности, чтобы не попадаться в сектор обзора то и дело снующих по дорогам машин — мало ли, вдруг там маг-распознаватель сидит?

Машин всякого вида попадалось в количестве.

— Ты смотри, в иной день никого, а тут — повылезли, разъездились! — осуждающе сказал Коля.

— Расшевелил я их. Ничего! Это я ещё только разминаюсь!

— А вот интересно мне, понимаешь, — через некоторое время начал сапёр, — батюшка говорит, в Зибенхиртене накопительного рабского лагеря нету. Почему?

— Кто их знает. Видимо, не в каждом городке такие удобные склады были, как в Хёрерсдорфе. Или у цивилизаторов ещё какие резоны на сей счёт имеются? Тут я даже предполагать не возьмусь.

— Со всей округи, поди, в одно место сгоняют.

— Тоже может быть…

Мне было важно другое — я высмотрел на мюллеровской карте, что километрах в десяти на север от мельницы, недалеко от городка с коротким названием Штац, есть полустанок. А на полустанках, если мне не изменяет память, положено притормаживать, даже если поезд идёт без остановки. Там ещё и сразу после такой приличный поворот, по-любому, быстро не разгонишься. А это уже даёт возможность… да всякие возможности даёт. Я пока не решил, чего и как я буду делать в поезде, но «бой план покажет!» — как деда Лёша говорит. Ввяжемся, в общем, а там посмотрим.

Так, слегка разбавляя бег беседами, добрались мы до нужного полустанка.

Теперь только ждать. Я уселся на задницу в каких-то кустах и набрался терпения. Пока даже медвежий слух не подсказывал ничего. Николай, устроив около меня сумку, пролетел метров на сто туда-сюда, тщательно осмотрев кусты и ямки (в которых, впрочем, ничего подозрительного не нашлось), и тревожно спросил:

— Аркадий Ильич, вы хоть в общих чертах поясните, чего делаем?

— Будет проходить поезд. Запрыгнем, а там по обстоятельствам!.

— А как мы узнаем, что это нужный поезд?

— Эх, цыкнул я зубом, — зря мы голову твою пришили. Так бы метнули…

— Чего?.. — выпучился он на меня.

— Да пошутил я, — по-медвежьи усмехнулся-фыркнул я. — Тебе и с пришитой головой хорошо. Встанешь на путях, поезд сквозь тебя проедет, а ты всё и увидишь.

— Неслабое у вас воображение! — обалдел Коля. — А если со мной, понимаешь, чего произойдёт?

— Что произойдёт-то? Ты ж призрак! Тебе материальное вдоль корпуса! Сам же разведкой быть вызвался! — подначил я его.

— Оно понятно, что старые привычки телесные пропадают с трудом, — проворчал он, — а стоять прямо на пути поезда — такое себе развлечение…

— Ладно тебе, Коля, не волнуйся ты так. Один состав в это время будет. Не обознаемся и не пропустим. У них тут и так-то несильное движение, а по случаю войны так и вообще… — я зачерпнул серого снега, чудом сохранившегося в развилке ствола, и размазал по морде. Как же я по нормальной зиме соскучился!

Ладно. Ждём…

— Однако, понимаешь, задерживается поезд, — оповестил меня об очевидном Николай, в сотый раз тревожно пролетев вдоль полустанка. — Что с дойчевским орднунгом произошло?

— Н-да, испохабили цивилизаторы главную местную отличительную черту.

— А ну-ка, закурю я! — бодро воскликнул Коля.

— Не вижу логической связи.

— Как же, ваше сият-ство! Ждёшь-ждёшь кого… ну или чего-нибудь — все жданки съел. А как закуришь — вот он и есть, нарисовался, не сотрёшь!

— Ну ты даёшь! — засмеялся я. — Хоть статейку про тебя в студенческий журнал прикладной магии пиши! Наивные шаманские практики!

— И чево сразу шаманские? — слегка обиделся Коля. — А вот я щас закурю — сами и увидите, как оно работает.

— Да ты постоянно куришь, вот оно и работает!

— Ага! С самой мельницы-ить не курил, да до того ещё сколько!

— Ну, давай. Делать нам всё равно нечего, поставим эксперимент.

Коля споро развязал свой кисет и скрутил из вечного прямоугольничка газеты козью ножку, закурил… И тут же звериное ухо распознало звук приближающегося паровоза.

— Нет, ты глянь! Натурально, едет. Слышу!

— А я что говорил!!!

— Отставить вопли. Николай, готовность три минуты!

— Есть! — сапёр по привычке проверил голову и подлетел максимально близко к железнодорожному полотну.

Спустя означенное краткое время подъезжающий к полустанку состав, выпуская клубы пара, как и положено, начал снижать скорость.

Ну, понеслась!