Ступени трапа отзывались глухим металлическим звоном под его ногами. Лекс спускался медленно, хотя внутри всё подгоняло бежать. Руки то сжимались в кулаки, то разжимались. Он чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как пересохло во рту. Странно: он не боялся ни пуль, ни плазмы, ни самой смерти. А сейчас — боялся. Боялся, что не сможет подойти. Боялся, что слова застрянут в горле. Боялся, что она посмотрит на него и увидит не того, кого ждала.

Вера.

Он ступил на бетон посадочной площадки и замер.

Люди бежали навстречу, что-то кричали, махали руками, но Лекс не слышал их. Он видел только её. Вера стояла в десяти шагах. В полевой форме, с плазменной винтовкой на ремне. Тёмные волосы стянуты в пучок, но несколько прядей выбились и падали на лоб. Она не поправляла их. Лицо было серьёзным, собранным, но Лекс видел: губы дрожат. Едва заметно.

Он шагнул к ней. Один шаг. Второй. Третий.

Она не двигалась. Смотрела на него, и в глазах её было столько всего невысказанного и выстраданного, что он не мог разобрать: боль, страх, облегчение, гнев, симпатия... Всё вместе, перемешанное, как краски на палитре.

— Ты вернулся, — сказала она. Голос дрожал, хотя она отчаянно пыталась держаться.

— Вернулся.

Она шагнула к нему и ударила кулаком в грудь — не сильно, но с чувством. Лекс даже не шелохнулся. Только улыбнулся краешком губ. Заслужил.

— Не смей больше так.

— Как?

— Уходить. Не возвращаться.

— Я вернулся же.

— В этот раз. А в следующий?

Лекс смотрел на неё. На пряди волос, выбившиеся из пучка. На родинку над верхней губой. На серые глаза, в которых стояли слёзы.

— Не будет следующего, — сказал он.

— Врёшь.

— Может быть. Но сегодня — не вру.

Она смотрела на него, всё ещё не веря. Потом губы её дрогнули, и она шагнула к нему сама. Лекс обнял её. Руки крепко обхватили её плечи, прижали к себе. Она была тёплой, живой, настоящей. Пахло от неё порохом, потом и чем-то ещё — тем, что он не мог назвать, но узнавал сразу.

— Я так боялась, — прошептала она ему в грудь. — Каждый день. Каждую ночь.

— Знаю.

— Ты не мог вернуться раньше?

— Не мог.

— Почему? — Она понимала, что вопрос глупый, но всё равно спросила.

— Потому что нужно было довести дело до конца.

Она подняла голову, посмотрела ему в глаза.

— Я верила, хоть и боялась…

— Знаю.

Лекс коснулся пальцами её затылка. Вера напряглась на секунду, а потом всем телом приникла к его груди. Вздохнула, словно с плеч, наконец, упал непосильный груз, и снова подняла на него глаза. Улыбнулась той улыбкой, которая бывает раз в жизни — когда боль отпускает, страх отступает, и остаётся только чистая надежда.

— Дурак, — тихо пробормотала она.

— Бывалый.

— То же самое.

Она снова прижалась к нему, и Лекс почувствовал, как её пальцы впиваются в его куртку, как она дышит — часто, неровно, словно только сейчас окончательно поверила в его возвращение.

— Ты обещал, — сказала она.

— Помню.

— Я считала дни.

— Я тоже.

— И ты, конечно, знаешь всё...

— Не всё. Но это — знаю.

Она отстранилась, всматриваясь в его лицо. Провела пальцами по шраму над бровью, по ожогу на шее, по седым вискам.

— Не думала, что… стану такой… слабой. — Она покачала головой. — А ты стал другим. Раньше ты был... закрытым. А теперь...

— Теперь? — Лекс провёл шершавыми пальцами по её щеке.

— Теперь ты здесь. Со мной.

— Ты не слабая, Вера. Просто когда… когда мы за кого-то боимся, то становимся уязвимыми.

Лекс взял её за руку. Пальцы её были холодными — она ждала на ветру, наверное, с самого утра.

— Я вернулся, — сказал он. — И никуда не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она улыбнулась. И Лекс понял, что ради этой улыбки он готов был пройти через всё это снова. Они стояли на посадочной площадке, обнявшись, и им нет дела до того, кто смотрит, кто стоит рядом, кто потом будет говорить. Вокруг кричали, свистели, хлопали по плечам, но они ничего не слышали.

Только друг друга.