17 октября 2267 года, орбита Оруина

Крейсер Муран вышел из гиперпрыжка плавно, как ныряльщик, всплывающий на поверхность. Переход из одного состояния в другое всегда казался Лексу моментом, когда время замирает. Сначала — слепящая белизна, за которой ничего нет, пустота, где даже мысли застывают. Потом — удар, возвращающий тело в реальность. И только после — звёзды, которые перестают тянуться светящимися нитями и замирают на своих местах. В иллюминаторе он увидел, как корабль разворачивается курсом на Оруин.

Лекс смотрел на планету, и в груди разливалось что-то тёплое, почти забытое. Серо-зелёный шар, опоясанный белыми прожилками облаков, казался сейчас самым красивым местом во вселенной. Он не думал, что когда-нибудь сможет так смотреть на планету. Не как солдат, оценивающий укрепления и точки высадки. Не как снайпер, высчитывающий ветер и дистанцию. Не как ветеран, вспоминающий, сколько крови пролито на этой земле. А как человек, возвращающийся домой.

Домой. Странное слово для того, у кого никогда не было дома. Кассиопея-9 — лишь место, где он родился, где узнавал, любил, терял и разочаровывался. Домом это место не стало. Интернаты, казармы, полевые лагеря, чужие планеты, где он убивал и выживал... Нигде он не задерживался дольше, чем требовалось. Нигде не оставлял ничего, кроме пуль и трупов. А теперь у него появилась семья. Сера, которая стала ему матерью. Эйден, ставший младшим братом. Макс — мальчишка, который из бунтующего подростка превратился в осознанного мятежника, понимающего, за что он борется. И Вера… Она больше, чем друг…

При мысли о ней сердце пропустило удар. Лекс усмехнулся своим мыслям: столько лет войны, а он, как мальчишка, волнуется перед встречей.

Он сидел в пилотской рубке рядом с Доком. Кресло было не особо удобным, рассчитанным на тела муран, и Лексу приходилось сидеть согнувшись, но он уже привык. Органическая обшивка корабля мерно пульсировала за спиной, создавая ощущение, что они находятся внутри живого существа. Может, так и было. Док говорил, что у «Тени» есть что-то вроде нервной системы, что она чувствует экипаж и реагирует на команды. Лекс не знал, правда это или выдумки старого инженера, но иногда ему и правда казалось, что корабль дышит.

Руки Дока лежали на пульте уверенно, спокойно. За дни полёта он сроднился с этой машиной: научился чувствовать её вибрацию, понимать гул двигателей, угадывать настроение «живого» судна. Сейчас «Тень» гудела ровно, спокойно, и Док, казалось, был доволен. Лекс смотрел на профиль старого инженера — лысая голова, блестящая в свете приборов, седая щетина на впалых щеках, морщины, прорезавшие лицо, как карта давно забытых войн. Док был из тех, кто не умеет сидеть без дела. Он постоянно возился с системами, проверял, настраивал, что-то подкручивал. Он отстегнул ремни безопасности лишь тогда, когда «Тень» вышла из гиперпространства. Убедившись, что корабль идёт по курсу и ничто не угрожает, старик позволил себе расслабиться.

За спиной звёздного десантника, сменившего форму, но не образ жизни, тихо посапывал Эйден. Парень спал в кресле, которое Док немного откинул назад. Лицо его во сне разгладилось, исчезла та жёсткость, которая появилась после Нового Багдада. Сейчас он был просто мальчишкой с веснушками на носу, который слишком рано узнал, что такое война. Рука его, перевязанная поверх куртки, свесилась с подлокотника, пальцы чуть дрожали — даже во сне боль не отпускала.

Лекс посмотрел на него и вспомнил тот день, когда они встретились. Молодой солдат, начистивший броню до зеркального блеска, верящий в каждый лозунг Конфедерации. Каким он был тогда? Наивным, испуганным, но готовым умирать за идею, которую не понимал. А теперь? Теперь он знал цену войне. Знал, что такое терять. Знал, что такое выбирать. И он выбрал правильно.

Макс вылез из кресла, глянул на приборы с деловитым видом и кивнул. Теперь он сидел в углу, поджав под себя ноги, и колдовал над планшетом. Экран освещал его лицо снизу, делая бледную кожу почти прозрачной. Под глазами залегли тёмные круги, щёки впали, скулы выступили резче — Новый Багдад не прошёл даром и для него. Но глаза горели тем же лихорадочным блеском, что и всегда. Очки то и дело сползали на нос — оправа, перемотанная изолентой, того и гляди рассыплется, и Макс чинил её куском проволоки, которую нашёл на базе. Пальцы его двигались с удивительной точностью, несмотря на рану и усталость. Он перепроверял данные в который раз, искал ошибки. Лекс видел этот страх: парень боялся, что они могли ошибиться, что информация не ушла, что всё было зря. «Надо достать ему настоящие хорошие очки», — решил Лекс и невольно улыбнулся.

— Макс, — позвал он тихо. — Отдохни.

— Я в порядке, — ответил тот, не поднимая головы.

— Ты уже три часа проверяешь одно и то же.

— А вдруг ошибка? Вдруг файлы повреждены, и люди не увидят правду?

— Увидят. — Лекс помолчал. — Ты сделал всё, что мог.

Макс поднял голову. В глазах его читалась усталость, но и что-то ещё. То, что Лекс заметил в нём не сразу, а только когда узнал поближе. Упрямство. Желание доказать — себе, отцу, всему миру, — что он не просто «сын генерала». Что он сам чего-то стоит.

— Я хочу, чтобы это было не зря, — сказал Макс.

— Не будет.

— Откуда знаешь?

Лекс не ответил. Он просто посмотрел на Макса, и тот, кажется, всё понял.

— Ладно, — вздохнул Макс, откладывая планшет. — Но если что-то пойдёт не так...

— Не пойдёт.

— Опять ты со своим оптимизмом.

— Это не оптимизм. Это знание. — Лекс мотнул головой в сторону Дока. — Вот у кого оптимизма не занимать.

Он рассмеялся. Док в ответ закивал и тихо крякнул.

— Если и мы начнем унывать и паниковать — долго не проживём. Но у нас железные яйца, брат, и поэтому мы снова живы.

Макс усмехнулся, покачал головой, но спорить не стал. Откинулся на стенку и закрыл глаза. Сразу стало видно, как сильно он вымотался. Лекс смотрел на него и думал о том, как изменился этот парень. При первой встрече Макс был испуганным мальчишкой в треснутых очках. Но он бросил вызов собственной семье. А теперь? Теперь он стал тем, кто держал в руках судьбы миллионов. И не дрогнул.

— Что-то не так, — вдруг сказал Док.

Лекс мгновенно напрягся. В голосе старого инженера прозвучало то, что десантник слышал сотни раз — предчувствие опасности. Старик редко ошибался.

— Что?

— Сканеры показывают скопление кораблей. Много. Выходят на перехват.

Лекс поднялся и подошёл к старшему товарищу. В груди тревожно сжалось. Он подумал о тех, кто остался на Оруине. Что там происходит? Неужели опоздали?

Док сидел в пилотском кресле, опутанный проводами, как паук паутиной. Его лысая голова блестела в свете приборов, на впалых щеках застыла седая щетина, но руки лежали на пульте уверенно. За дни полёта он окончательно сроднился с этим кораблем. Сейчас «Тень» гудела странно, тревожно, и Док это слышал.

— Враги? — спросил Лекс. Голос его казался спокойным, но пальцы сами легли на рукоять излучателя на поясе. Привычка, въевшаяся в кровь: за годы войны тело научилось реагировать быстрее головы.

— Не знаю. Сигналы... не похожи на конфедеративные.

Макс поднял голову, всмотрелся в экран. Поправил очки привычным движением, которое повторял сотни раз на дню. Вгляделся в размытые точки на радаре, прищурился. На лбу выступила испарина.

— Это Альянс, — выдохнул он. В голосе прорезалась надежда, смешанная с осторожностью. — Смотри, сигнатуры. Синий крест на белом. Это наши.

— Слепой старик, — с какой-то обидой (скорее на самого себя) выдохнул Док. — Точно, синие кресты. Наши.

Лекс перевёл дыхание, но расслабляться не спешил. Рука всё ещё лежала на рукояти оружия. Слишком часто в его жизни обещания оказывались ловушками. Слишком часто «свои» становились врагами.

— Сколько их?

— Десятка два, — ответил Док, пробегая пальцами по сенсорной панели. — Идут плотно. Похоже, вывели всё, что у них есть.

— Чего они ждут?

— Нас, наверное, — усмехнулся Макс. В этой усмешке Лекс услышал что-то новое. Спокойствие? Или предельную усталость? — Или того, что мы привезли.

Эйден завозился в кресле и открыл глаза. Сонный, взлохмаченный, с красными от недосыпа глазами, он попытался сесть и поморщился от боли в ноге. Рука потянулась к ремням.

— Что случилось? — спросил он хрипло.

— Приехали, — ответил Лекс.

— Домой?

— Домой.

Эйден улыбнулся той самой улыбкой, которая делала его лицо почти детским, несмотря на шрамы.

— Хорошо, — сказал он. — А то я уже думал, что никогда не увижу эту планету.

Корабли Альянса окружили крейсер муран, не атакуя, но и не пропуская. Их силуэты в иллюминаторах казались призраками: старые, потрёпанные, но боеспособные суда, прошедшие через огонь и воду. На корпусах кое-где виднелись следы плазмы, заплатки из обшивки другого цвета, свежие сварочные швы. Каждая царапина на этих кораблях была чьей-то жизнью. Лекс знал это. Слишком хорошо знал.

Один из крейсеров — тот, что шёл в центре строя, — был особенно знаком. Лекс видел его в прошлом году, когда Альянс только начинал собирать силы. Тогда на его борту находилось всего два десятка человек, и они прятались в нейтральном секторе. Теперь это был полноценный военный корабль.

— Они выросли, — сказал он, вкладывая в эти слова не просто констатацию факта, а понимание того, как изменились люди. Солдаты, опытные и бывалые, стали другими. Сильнее, быстрее, умнее. Потому что научились не просто выживать, а протягивать руку другим.

— Мы все выросли, — ответил Макс.

Замигал коммуникатор. Док нажал кнопку приема, и динамик ожил шипением. Сквозь помехи пробивался голос — сухой, официальный, с той интонацией, которая бывает у людей, привыкших командовать. Лекс узнал его сразу.

— Неизвестный корабль, вы нарушили воздушное пространство Оруина. Назовите себя.

Лекс представил, как Трофимов сидит сейчас на капитанском мостике, вцепившись в подлокотники, с лицом, не выдающим эмоций. Но в его голосе слышалось напряжение. Они ждали.

— Трофимов, — сказал Лекс в микрофон. — Это Лекс. Мы вернулись.

Тишина длилась секунду, показавшуюся вечностью. Макс замер, не дыша. Эйден приподнялся в кресле. Док смотрел на пульт, не оборачиваясь.

Наконец, Трофимов ответил. Его голос стал теплее, в нём появилось облегчение, которое полковник даже не пытался скрыть.

— Лекс? Чёрт, парень, мы думали, вы не вернётесь.

— Вернулись. С данными. — Лекс не ожидал от Трофимова такой откровенной неуверенности в их успехе.

— С данными? — переспросил Трофимов. В голосе прозвучала осторожная надежда.

— Мы бы не вернулись с пустыми руками, — ответил десантник. — Всё, что Пунг скрывал. Сделка с муранами. Списки кораблей, которые он принёс в жертву. Всё. В эфире Нового Багдада.

Снова тишина. Лекс слышал, как на том конце кто-то выдохнул, как зашуршала одежда — словно Трофимов обернулся к кому-то в рубке. Потом голос полковника прозвучал снова, и он дрогнул, впервые за всё время их знакомства:

— Вас ждут.

Лекс откинулся в кресле и выдохнул. Напряжение последних дней наконец отпустило, и он почувствовал, как усталость наваливается тяжёлым грузом. Плечи опустились, голова откинулась на спинку. Впервые за долгое время он позволил себе просто сидеть и ничего не делать.

— Живы, — прохрипел Док, хлопнув его по плечу. Рука старого инженера была тяжёлой и тёплой, с въевшейся в кожу оружейной смазкой.

— И, слава богу, — согласился Лекс.

Он глянул на Эйдена. Парень всё ещё сидел на лежанке, придерживая раненую ногу, но на лице его появилась слабая улыбка.

— Мы дома, — сказал Эйден. — Наконец-то.

— Ещё нет, — ответил командир. Он повернулся к пульту и подмигнул Доку. — Но скоро. Поехали.

— Сера нас заругает, если опоздаем, и Макс опять голодным будет, — весело отозвался Эйден.

— Заругает, точно, — не отрывая глаз от планшета, буркнул Макс.

— Скажет, что мы совсем ума лишились.

— Скажет.

Эйден засмеялся. Смех его был хриплым, срывающимся на кашель, но настоящим. Живым.

— По местам! — скомандовал Док, и его слова предназначались прежде всего Максу, сидевшему на полу. — Выхожу на орбиту.

Макс смотрел в иллюминатор. Лицо его оставалось спокойным, но Лекс видел, как дрожат пальцы юноши, лежащие на планшете. Видел, как он сжимает челюсть, чтобы не расплакаться. Видел, как блестят его глаза — не от света приборов, а от подступающих слёз.

— Не верится, — прошептал Макс. — Мы молодцы. — Он не спрашивал, он утверждал.

— Сделали, — ответил Лекс. — Пристегнуть ремни.

Крейсер начал снижение. В иллюминаторе разворачивалась знакомая картина: зелёные холмы, ленты рек, серые пятна городов, которые ещё не успели восстановиться после войны. Но дома стояли. Люди жили. И это было самым главным. Лекс смотрел на приближающуюся землю и думал о том, что сегодня он впервые за долгое время возвращается не на базу, не в казарму и не в госпиталь. Он возвращается домой. И там его ждут.

— Док, — позвал он. — Как там Сера?

— Злая, — коротко ответил Док. — Как всегда. Говорит, что мы совсем охренели.

— Это она про нас или про себя?

— Про всех.

Лекс усмехнулся.

— А Вера?

Док помолчал. Его пальцы замерли на пульте, и на секунду показалось, что он не ответит.

— Вера ждала. — Голос старого инженера стал тише, будто он говорил сам с собой. — Каждый день на площадку выходила. Смотрела на небо. Иногда Сера её звала — поесть, отдохнуть. Она не уходила. Говорила, что обещала тебя дождаться.

Лекс не ответил. Только сжал рукоять излучателя сильнее, чувствуя, как холодный металл впивается в ладонь. В груди что-то сжалось, и он понял: это не боль и не страх. Это что-то другое. То, чему он пока не давал имени.

— Она там, — повторил Док. — Ждёт.

— Знаю.

— Иди к ней. Когда сядем.

— Пойду.

Крейсер шёл на посадку. Внизу уже виднелись дома, улицы и люди, выходящие посмотреть на возвращающихся героев. Кто-то махал, кто-то просто стоял, задрав голову к небу. Лекс различал отдельные фигуры: женщину с ребёнком на руках, старика с палкой, подростков, забравшихся на крышу. Они ждали. Не просто его — они ждали надежду. Ту самую, которую он когда-то считал слабостью, а теперь понимал: без неё невозможно жить.

— Лекс, — позвал Макс. — А ты знаешь, что будешь делать, когда всё кончится?

— Что значит «всё кончится»?

— Ну, война. Конфедерация. Муран. Когда не нужно будет больше стрелять.

Лекс не ответил сразу. Он смотрел на приближающуюся землю и думал. Десять лет он не задавал себе этого вопроса. Столько времени у него был только один ответ: «Выжить». А теперь?

— Построю дом, — наконец выдал он первое, что пришло в голову.

— Дом? — удивился Макс. — Но что первым приходит на ум, то самое и правильное.

— Да. Дом. С люком на крыше. Чтобы звёзды видно было.

— А что ещё? — Эйдену стало любопытно, что ещё скажет старший товарищ.

— Не знаю. Может, сад. Или огород. Чтобы на земле что-то вырастить нужное.

— Нужное? — переспросил Док. — Мы все посадим что-то нужное. Как только пепел на Оруине перестанет быть мёртвой землей.

Макс посмотрел на него с недоверием.

— А ты? Будешь землю копать?

— А что такого? — Док пожал плечами. — Я и не такое умею.

Эйден хмыкнул со своего места.

— Я бы посмотрел, как вы огород сажаете, товарищ инженер.

Макс тихо хохотнул, представив старика с лопатой вместо привычных микросхем.

— А ты помогать будешь, — отрезал Док.

— Я? — Эйден изобразил крайнее удивление. — Я вообще-то воевать умею, а не картошку копать.

— Научишься, — вставил Лекс.

— С чего бы это? — сквозь смех продолжил Эйден. — Только если вместе с тобой.

— А с того, что война кончится. Придётся чем-то заниматься.

Эйден задумался. А потом серьезно выдал:

— Может, выучиться на механика. Как Док? Возьмёшь в ученики?

— Док тебя не возьмёт, — встрял Макс. — Ты же в технике — как муран в балете.

— Возьму, — вдруг мягко сказал Док. — Если научишься отличать диод от транзистора.

Все засмеялись. Эйден скрестил руки на груди и поморщился — рана на плече противно заныла, но он не подал виду. Лекс слушал их перепалку и чувствовал, как в груди разливается тепло. Семья. У него никогда не было семьи, а теперь — есть.

— А ты, Макс? Что будешь делать?

Макс замолчал. Он долго смотрел в иллюминатор, где уже проступали чёткие очертания посадочной площадки.

— Не знаю, — наконец произнёс он. — Может, учиться пойду. Или учить кого-нибудь. Чтобы знали. Чтобы не повторяли ошибок.

— Ошибок?

— Войн. Лжи. Всего этого.

Лекс понимающе кивнул.

— Хорошая мысль. Но никто не перестанет воевать или лгать совсем. Рано или поздно снова начнётся война — где-то и с кем-то.

Крейсер заходил на последний круг. Посадочная площадка была уже совсем близко. Лекс различал фигуры людей. Вот Сера — её седые волосы выбились из вечного пучка, она стояла, скрестив руки на груди, и упрямо смотрела в небо. Вот ополченцы — те, кого он учил стрелять. Вот десантники Альянса в синей форме. И вот она. Вера.

Она стояла чуть в стороне от всех. Даже на таком расстоянии Лекс видел, как она напряжена. Руки опущены, плечи сжаты, голова гордо поднята. Она смотрела прямо на него — на корабль, который нёс его домой.

— Она там, — сказал Док. — Я же говорил.

— Вижу. — Голос Лекса дрогнул. Он улыбнулся — лёгкой, едва заметной улыбкой.

— Обнимешь её? — спросил старик.

— Не спрашивай, — ответил Лекс, и старик понял, что задел командира за что-то спрятанное в глубине сердца, начинавшего снова любить.

— Пойду, — добавил Лекс уже тише.

Крейсер коснулся земли. Вибрация прошла по корпусу и затихла. Док обесточил системы, и рубка погрузилась в тишину.

— Вот и дом, — прохрипел он.

Лекс поднялся из кресла. Ноги затекли, спина ныла, но он не чувствовал боли. Встал, поправил куртку, провел рукой по лицу — щетина колола ладонь, под пальцами привычно ощущались шрамы.

— Вы как? — спросил он у парней.

— Отдохнули пока летели, — ответил Эйден. — Идём.

— Я помогу.

— Не надо. Сам.

Эйден поднялся, опираясь на стену. Нога подкашивалась, но он упрямо выпрямился, стиснув зубы.

— Я сказал — сам. — Глянув на Лекса, он, преодолевая боль, двинулся к шлюзу, придерживаясь ладонью за металлическую обшивку.

Лексу стало немного досадно: не всё в их плане прошло гладко, будто кто-то вечно мешал им. Но, видимо, именно эти испытания и закалили их команду. Макс сунул планшет в карман, проверив, на месте ли накопитель с данными. Поправил очки и посмотрел на Лекса.

— Ты первый?

— Первый.

Лекс шагнул к трапу. Рука легла на рычаг. Металл был холодным, но под пальцами ещё чувствовалась затухающая вибрация — корабль будто прощался с ними. Он активировал выход. Снаружи ворвался воздух Оруина — тёплый, пахнущий травой, пылью и совсем чуть-чуть гарью далёких пожаров. Но это был их воздух. Бывший десантник Конфедерации расправил плечи и посмотрел на холмы с улыбкой, с которой смотрят только на что-то бесконечно родное.

Лекс сделал первый шаг по трапу вниз.