Следующие дни стёрлись в адской круговерти. Бои, переходы, снова бои. Эйден держался рядом с Лексом, как слепой щенок за матерью. Тот не прогонял, но и не приближал. Просто иногда бросал короткие фразы: «Пригнись», «Цель слева», «Не геройствуй».

А потом случилось то, что разрушило всё.

Они вошли в здание института, где, по данным разведки, держали важного пленника. Эйден шёл за Лексом, сжимая винтовку и будучи готовым ко всему. Но к такому его не готовили.

Лекс заслонил собой парня в очках — тощего, лохматого, похожего на испуганного студента. Заслонил от своих. От спецназа, который пришёл их же прикрывать. Эйден видел, как Лекс наставил оружие на элитных бойцов Конфедерации, защищая того, кого они должны были захватить.

Мир рухнул.

В голове билось: «Предательство! Измена! Он враг!» Но тело не слушалось. Эйден стоял как вкопанный и смотрел, как Лекс прыгает за этим парнем в пустоту, как они исчезают в дыму, как взрывается этаж, отрезая путь.

А потом наступила тишина.

Эйден остался один. Стоял на краю крыши, сжимая винтовку, и смотрел, как горит город. Свои ушли. Спецназ ушёл. Командир мёртв или... или что?

И вдруг он понял: а если Лекс прав? Если этот парень — не враг? Если Конфедерация — не та семья, которой её рисовали?

Мысль стала почти болезненной, чудовищной. Запретной. Но она уже засела в голове, и вытравить её было невозможно.

Трое суток он бродил по руинам. Прятался от патрулей, от дронов, от своих. Спал в подвалах, пил воду из луж, жевал сухой паёк. И думал. Вспоминал всё: ту женщину с детьми, мальчишку, который плевался, раненого повстанца, которому Лекс приказал дать морфин. Вспоминал слова инструкторов: «Враг — это не люди, это функция». Но враги были людьми. Они страдали. Они любили. Они умирали.

А Конфедерация... Конфедерация стирала их с лица земли, называя это «зачисткой». Мирные жители для армии были просто «сопутствующим ущербом». Цифры в отчётах. Никто не считал, сколько их — тех, кто попал под раздачу.

На третий день солдат понял: он больше не может быть тем Эйденом, который гордо начищал броню перед вылетом. Тот Эйден умер. Где-то там, на крыше, вместе с верой в систему.

Он нашёл вход в подземный госпиталь не потому, что выследил его, а потому, что его привели. Маленький мальчишка — из тех, что швыряли камни в патрули — вынырнул из-за угла, посмотрел на Эйдена своими бешеными глазами и сказал:

— Иди за мной. Лекс велел, если увижу тебя живым, привести.

Лекс жив. Лекс помнил о нём.

Эйден пошёл. Снял броню, бросил винтовку, поднял руки. Потому что это оружие ему больше не принадлежало. Оно принадлежало тому, кем он больше не хотел быть.