Чем глубже мы заходили в складскую зону «Полюса-24», тем сильнее мне казалось, что даже в Якутии будет теплее. Хоть я там и никогда не был. Коридор за служебной дверью оказался узким, длинным и слишком белым. Белые стены, белая плитка, белые потолочные панели, и такой же туман под ногами. Даже тени здесь выглядели так, будто их предварительно заморозили. Лампы мигали редко и лениво, как будто им тоже было слишком холодно, чтобы нормально светить. Я шёл последним, за Киприяновым и Алисой, и пытался сохранять достоинство стажёра-носителя ГОСТ. Получалось примерно никак. С венчика на месте лица свисали сосульки. Тонкие, прозрачные, мерзко звенящие при каждом шаге. Одна росла прямо с крайней дуги венчика. Я пару раз попытался стряхнуть её, но венчик только тихо заскрежетал, а сосулька качнулась и будто хотела сказать: «Я здесь живу вообще-то!».

— Блендо, — мысленно позвал я, — у нас на лице наступила зима.

— Зафиксировано обледенение внешнего контура.

— А ты не мог бы сказать это так, чтобы мне стало легче?

— Нет. Формулировка не влияет на температуру.

— Отличный напарник! Просто прямо-таки шерстяной плед с интеллектом!

— Пледы не обладают интеллектом, — парировал он без усмешки.

— Некоторые сотрудники ГОСТа тоже, но их всё равно допускают к работе…

— Ты что-то сказал? — остановилась Алиса и оглянулась.

— Ничего, — хрипло ответил я, — Просто провожу внутренние технические работы по сохранению морального духа.

— У тебя сосульки на венчике, — кивнула она на них.

— Знаю. Думаю, назвать их…

— Не надо, — закатила Алиса глаза.

— Поздно. Та, что слева, будет Геннадий.

Алиса закрыла глаза на секунду, видимо, попросила у вселенной терпения, быстро получила отказ и пошла дальше. А ещё от неё исходило тепло… Не символическое или романтическое, а самое настоящее, физическое. Воздух возле её плеч едва заметно дрожал, а иней на стене таял, оставляя тонкую влажную дорожку. Клинок она убрала, но спирали под кожей всё ещё слабо светились, и рядом с ней было невероятно уютно. Сначала я просто шёл чутка ближе. Совсем случайно. Коридор узкий, оперативная группа, прикрываем друг друга, всё такое… Через десять шагов я оказался от неё на расстоянии вытянутой руки. Через двадцать — на расстоянии локтя. Через тридцать поймал себя на том, что иду почти плечом к плечу, хотя вообще-то должен был держаться сзади рядом с Киприяновым. Но тот излучал только строгость и пар из металлической руки, а Искрина — настоящее тепло. Выбор был очевиден.

— Ковалёв, — со вздохом обратилась ко мне она, не поворачивая головы.

— Да?..

— Почему ты ко мне прижимаешься?

— Где? Я не прижимаюсь.

— Ты сейчас почти наступил мне на пятку.

— Это тактическое сближение!

Она остановилась. Я тоже остановился, правда, на полсекунды позже, поэтому чуть не врезался в неё венчиком. Алиса медленно повернулась. В её взгляде было всё: усталость, раздражение, холодный профессионализм и явное желание оставить меня здесь до весны.

— Максим, — нахмурилась она.

— Что?

— Ты что, прилип?

— Не прилип. Я таким образом сохраняю температуру.

— Тогда сохраняй её на расстоянии.

— Алиса, там минус вечность, а я не снегоуборочная машина!

— Ковалёв.

— У меня на лице уже сын Геннадия вырос!

Она посмотрела на венчик, особенно на сосульку. Потом тяжело выдохнула. Воздух перед её губами тут же побелел и исчез.

— Ладно. Иди рядом. Только без странностей.

— Я весь состою из странностей. Можно конкретнее?

— Без дополнительных.

Я аккуратно кивнул и пошёл рядом. Не вплотную, конечно. Почти… В пределах приличия, если то адаптировать под ситуацию, где у одного из участников вместо головы миксер, а у второй под кожей нагревательные спирали.

— Искрина, контролируйте температуру контура. Ковалёв, перестаньте использовать коллегу как обогреватель, — Киприянов, уже шедший впереди, даже не обернулся.

— Поздно, — тихо ответил я, — Коллега крайне эффективна…

— Я всё слышу, — фыркнула Алиса.

— Дак я на то и рассчитывал.

Она опять посмотрела на меня, но на этот раз уголок губ у неё заметно дрогнул. Холод усилился у грузового лифта. Двери лифта были распахнуты. Кабина стояла внутри, перекошенная, покрытая инеем, с замёрзшими кнопками и трещинами на зеркальной стенке. На полу валялись пластиковые ящики с зеленью. Петрушка выглядела очень печальной, словно кто-то разбил ей сердце и оставил страдать в одиночестве. Слева от лифта начинался спуск по служебной лестнице. Табличка на стене гласила: «НИЗКОТЕМПЕРАТУРНОЕ ХРАНЕНИЕ. ДОПУСК ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

— Ну вот, — развёл я руками, — Нам прямо написали, что туда нельзя. Разворачиваемся?..

— Нам можно, — ответил Киприянов, судя по всему восприняв мои слова всерьёз.

А так хочется развернуться. К сожалению, мы спустились. На нижнем уровне холод перестал быть погодным условием и стал настоящей проблемой. Он давил на плечи, забивался под рубашку, лез в кости. Даже миксерная голова ощущалась тяжелее, будто внутри корпуса сосулек тоже наросло с целый лесок. Сосульки на венчике выросли ещё на пару сантиметров. Геннадий стал угрожающе длинным. Алиса шагала впереди, и от неё на полу оставались мокрые следы среди инея. Киприянов держал сканер в левой руке. Правая металлическая кисть тихо выпускала пар, но пар почти сразу превращался в белые хлопья и оседал на рукаве. Сканер пищал всё чаще.

— Источник рядом, — тихо сообщил он, выдыхая носом.

Перед нами расстилалась большая камера хранения. Створки массивных холодильных дверей были сорваны с петель. Одна лежала на полу, вмёрзшая в плитку. Вторая висела криво, покачиваясь от слабых воздушных толчков. За ними тянулся зал с металлическими стеллажами, подвесными путями, ящиками, паллетами и большими морозильными ларями. Всё покрылось белой коркой. На потолке висели длинные ледяные сталактиты. В центре зала пульсировало бледно-синее сияние. Всё бы ничего, но оно исходило от человека. Вернее, от того, что когда-то им было. Он стоял между двумя рядами стеллажей, по пояс вросший в раскрытый морозильный ларь. Верхняя половина тела ещё сохраняла человеческие очертания: плечи, руки, голова, рабочая форма с бейджиком, на котором под слоем инея угадывалось имя «Игорь». Но кожа стала почти прозрачной, синеватой, с белыми прожилками. Рот был открыт. Из него всё ещё выходил пар, который тут же превращался в маленькие кристаллы. Ниже пояса его тело растворялось в пластике и металле ларя. Крышка торчала за спиной, как сломанное крыло. По бокам тянулись кабели, трубки, куски решёток, ледяные наросты. Внутри ларя что-то гудело, и этот гул расходился по всей камере. Он медленно повернул голову, с хрустом. Глаза были открыты. Пустые, совсем безэмоциональные: ни страха, ни боли, ни злости.

— Срок… хранения… нарушен, — прошептал он.

Его голос скрипел, и на полпути как будто рассыпался.

— Тепло… портит… продукт…

Я почувствовал, как в области груди неприятно сжалось. То ли сердце решило поплакать, то ли переохлаждению вновь захотелось заявить о себе.

— Это он держит температуру? — спросил я и остановился вслед за группой.

— Похоже, что так, — сжал стальной кулак Киприянов, — Сорвавшийся носитель. Вторичная МКС-активация. Вероятно, персонал склада.

— Его можно вытащить? — сразу поинтересовался я, продолжая наблюдать за бедным Игорем.

— Максим… — сразу повернула ко мне голову Алиса.

— Я просто спросил. Для меня ещё всё не так очевидно, как для вас.

— Нет, — коротко ответил Киприянов, с неким сожалением в голосе, — Центральная личность явно утрачена. Реакция только функциональная. И холод он не удерживает, а является его источником.

— Тёплое… испортится… — медленно поднял руку сорвавшийся. Пальцы слиплись в ледяную пластину, похожую на совок для замороженных продуктов.

— Игорь? — тихонько позвал я.

— Не надо, — резко шагнула Алиса и остановилась передо мной.

— Игорь, вы меня слышите? — продолжил я тщетную попытку достучаться.

— Инвентаризация… не завершена… — сорвавшийся замер. Синеватые губы дрогнули.

— Он не отвечает тебе, — тяжело вздохнула Алиса, — Это лишь обрывки его воспоминаний.

Я всё равно сделал шаг вперёд.

— Послушайте, мы можем помочь, — обратился я к примёрзшему Игорю.

— Живое… портится… — его голова дёрнулась, как у сломанной куклы, — Хранить. Сохранить. Закрыть крышку. Убрать тепло. Убрать… убрать…

Гул усилился, иней на полу пошёл волной от ларя, воздух перед нами побелел и резко стал плотнее. Алиса вскинула руку, спирали вспыхнули, создавая вокруг нас дрожащий слой жара. Киприянов поднял металлическую кисть.

— Контакт неизбежен, — сухо сообщил он, — Искрина, левый фланг. Ковалёв, не подходить к объекту без команды.

— Но он же…

— Ковалёв, — тут же строго отрезал Киприянов.

В его голосе не было ни капельки злости, он, вероятно, чувствовал то же, что и я, но скрывал это за профессионализмом.

— НАРУШЕНИЕ ТЕМПЕРАТУРНОГО РЕЖИМА! — выкрикнул сорвавшийся, широко открыв рот.

С потолка сорвались ледяные иглы. Алиса метнулась вперёд, выхватила с пояса клинок, и тот вспыхнул оранжевым. Она одним взмахом разрубила первую волну льда ещё в воздухе и осколки, попав в жар, испарились. Второй удар прошёл по полу: горячая линия рассекла белую корку, остановив ползущий иней в метре от замороженных ящиков у стены. Её движения были точными и злыми, как будто холод лично вредил её профессиональной репутации. Киприянов принял следующий удар на себя. Ледяная пластина, вылетевшая из раскрытого ларя, врезалась в его металлическую руку. Паровые клапаны раскрылись, суставы щёлкнули, и он продавил лёд вниз, прямо в плитку. Затем шагнул вперёд и коротким выпадом кулака разбил наросшую перед ним стенку. Я должен был держаться сзади и прикрывать. Но сорвавшийся снова повернул голову, и на секунду мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то живое. Может, отражение спиралей Алисы. Может, надежда. А может, мой мозг опять пытался выдумать что-то.

— Игорь! — крикнул я, — Если ты там ещё есть, держись!

А в ответ меня лишь накрыло ледяным ветром. Он ударил в грудь так, будто внутри открыли морозильную камеру размером с подъезд. Миксерная голова покрылась инеем, венчик замедлился, сосульки треснули и разлетелись. Я отшатнулся, но Блендо резко вклинился:

— Смешай поток, самое время!

Я в сию же секунду выставил венчик и раскрутил его до максимума, взбивая воздух перед собой. Холодный поток завернулся, потерял прямое направление, ударил в стеллажи сбоку и покрыл ящики белой коркой. Меня всё равно протащило назад на пару шагов, но я устоял. Алиса уже была у левого ряда. Она поднырнула под ледяную дугу, рассекла трубки, вросшие в пол, и жаром выжгла часть инея вокруг ларя. Сорвавшийся дёрнулся, завыл, но не от боли — скорее от нарушения установленного им порядка. Ларь под ним загудел сильнее, изнутри начали подниматься новые ледяные наросты. Киприянов зашёл справа. Его металлическая рука раскрылась в районе запястья, из трубок вырвалась короткая мощная струя пара. Не огонь, но жара хватило, чтобы ослабить ледяные крепления у основания. Затем он ударил по корпусу ларя второй рукой, уже обычной, направляя вес всем телом.

— Ковалёв! Уничтожить ядро! — скомандовал Киприянов.

Теперь я увидел его. Внутри раскрытого ларя, среди инея, трубок и замёрзшего пластика, пульсировал маленький синий узел. Не такой, как у первого кухонного уродца, который пытался пустить меня на сашими. Там свечение было красное, голодное, мясное. Здесь — холодное, тусклое, как лампочка в пустой морозилке. Сорвавшийся внезапно посмотрел именно на меня.

— Сохранить… — прошептал он, — Не дать… испортиться…

После чего я сразу же понял, что радости от победы не будет. Ни сейчас, ни после. Передо мной был не финальный босс видеоигры, и вовсе не злодей, который говорит философскими фразами и собирает какой-то там Великий Рецепт. Передо мной был человек, который просто сломался после контакта с аномальной сущностью. Жертва обстоятельств.

— Прости, — вздохнул я, и мой венчик на руке раскрутился.

Я сорвался вперёд и ударил прямиком в синее свечение. Лёд треснул, а ларь выгнулся, как живой. Сорвавшийся открыл рот, но вместо крика из него вырвалась струя белого пара. Ядро сопротивлялось, тянуло венчик внутрь, пыталось заморозить металл, остановить вращение, и сохранить само себя любой ценой. Алиса ударила жаром сбоку. Киприянов удержал корпус, не давая ларю захлопнуться. Я устремил руку вниз, синий узел треснул, и вскоре погас. Холод исчез не сразу, будто постепенно терялся. Несколько секунд камера хранения ещё гудела, стены ещё белели инеем, воздух держал нас за горло. Потом гул начал стихать. Лёд на полу пошёл мелкими трещинами, а с потолка сорвалась первая капля воды. Сорвавшийся обмяк. Человеческая половина тела медленно осела, но Киприянов подхватил его прежде, чем тот рухнул на плитку. Ларь больше не гудел. Крышка за спиной Игоря треснула, провисла и замерла. Я стоял с опущенной рукой. Венчик медленно вращался по инерции, сбрасывая с дуг крошки льда.

— Объект утилизирован, — доложил Киприянов в рацию. Голос у него оставался тем же ровным, — Температура стабилизируется. Медицинская группа может заходить. На объекте пострадавшие гражданские, состояние тяжёлое, признаки функциональной консервации. Требуется осторожная разморозка и эвакуация.

Я посмотрел на Игоря, затем опустил взгляд на бейджик под тающим инеем. На его лицо, которое теперь казалось почти обычным. Просто измученным и пустым.

— Ребят, мне кажется, что он был ещё там… — шепотом сообщил я, продолжая смотреть на бейджик с именем.

Алиса убрала клинок и жар вокруг неё резко спал.

— Максим… — взглянула она на меня, и в её взгляде можно было легко прочитать понимание.

— Да я знаю, я так, просто, — пожал я плечами.

Киприянов несколько секунд молчал, потом резко констатировал:

— Его было уже не спасти. Все признаки срыва налицо.

Я понимал, что это был честный ответ, и честнее уже некуда. От честных ответов иногда хочется врезать кому-нибудь, но подходящих целей рядом уже не осталось.

— Понял, понял, — кивнул я ему.

— Нет, — строго отрезал он, — Не поняли. И хорошо. Полное понимание таких вещей обходится слишком дорогой ценой.

Мы вышли из камеры хранения уже вместе с первыми медиками ГОСТа. Люди в серых термокостюмах молча пронесли мимо нас оборудование, складные носилки, контейнеры с тёплым раствором, какие-то приборы с тонкими трубками. Они не задавали вопросов. В ГОСТе, кажется, существовала отдельная должность: человек, который видит невозможное и просто открывает чемоданчик. В торговом зале замороженные гражданские всё ещё стояли на своих местах. Но воздух стал мягче. Не тёплым, конечно. До тёплого этому месту было как мне до нормальной жизни. И всё же серый туман у пола рассеивался, лампы перестали мигать, иней на кассовых лентах начал превращаться в воду. Я шёл к выходу и всё думал о человеке с бейджиком. Игорь. Сорвавшийся объект. Источник. Утилизирован. ГОСТ умел подбирать слова так, чтобы в них было меньше крови. Проблема в том, что кровь от этого никуда не исчезала.

Когда мы вернулись в штаб, я уже почти не чувствовал ног. Зато чувствовал голод. Причём такой, будто организм решил: раз нас сегодня пытались заморозить, значит, нужно срочно восстановить внутреннюю температуру борщом, котлетами, пюре, гречкой, хлебом, компотом и, возможно, тёплыми объятиями с противоположным полом. Последнее явно мне не светило. По крайней мере пока. После короткого медицинского осмотра, где меня признали «живым, но раздражающе активным», я добрался до столовой. И взял всё. Ну, не вообще всё. Я оставил людям хотя бы надежду. На моём подносе снова оказался борщ со сметаной, две котлеты, пюре, гречка, винегрет, хлеб, чай, компот и кусок запеканки, который я взял не потому, что хотел сладкого, а потому что он попался на глаза первым. Я сел за стол и начал есть. Неторопливо? Нет. Культурно? Тоже спорно. С благодарностью? Абсолютно. Первую ложку борща я встретил почти как родственника. Котлету — как боевого товарища. Пюре — как терапию. Компот — как доказательство, что в мире ещё есть вещи, ради которых стоит жить.

— Ты сейчас издаёшь звуки счастливого пылесоса, — послышался знакомый женский голос.

Я поднял голову и увидел Алису. Она стояла рядом с подносом. И поднос, должен сказать, был внушительный. На нём были суп, мясо, гарнир, салат, хлеб, чай и ещё что-то, похожее на творожную запеканку. Ага, это вам не «девушка взяла салатик». Не «чуть-чуть перекусить», а полноценный серьёзный набор человека, который уважает калории и не собирается на них экономить.

— Ого, — выдал я, уронив челюсть.

— Что? — прищурилась Алиса.

— Ничего, просто… — я посмотрел на её поднос, потом на неё, — Ты не боишься за фигуру?

В столовой стало как будто на градус холоднее, хотя морозилка осталась на выезде.

— Ковалёв, — медленно поставила Алиса поднос и села напротив меня, — Я сегодня расплавила три порождения, прикрывала тебя от сорвавшегося объекта и поддерживала температуру в зоне, где нормальный человек превратился бы в эскимо.

— Твоя правда, — подцепил я вилкой котлетку.

— Если после этого мой организм хочет котлету, он получит хоть десять котлет, — продолжала она.

— Логично… — согласился я себе под нос.

— А если кто-то будет задавать вопросы про фигуру, этот кто-то может получить вилкой, — закончила Алиса и слегка ухмыльнулась.

Я тут же посмотрел на вилку в её руке.

— Принял! Фигура великолепна. Котлета заслужена. Вилка убедительна, — быстро закивал я.

Алиса хмыкнула и отломила кусок мяса. Несколько минут мы ели молча. Это было непривычно хорошее молчание, прямо в тему. Сейчас мы были обычными человечками, которые за день успели дико устать, замёрзнуть и подраться с холодильниковыми тварями.

— Известно, что стало с людьми из магазина? — не выдержал я и всё же спросил.

— Медики забрали всех, у кого сохранялась биологическая активность. Первичная разморозка прошла безопасно, — перестала жевать Алиса.

— То бишь они живы?

— Да, они живы, — кивнула она.

Я выдохнул с облегчением.

— Хорошо…

— Не совсем, — тут же огорчила меня Алиса, и ложка зависла над тарелкой.

— Что значит «не совсем»? — мне уже стало не по себе.

Алиса опустила взгляд в чай. В её лице появилась та собранность, которая обычно означала лишь одно: дальше и мне будет не до шуток.

— Физически они как бы стабильны. Переохлаждение сняли. Ткани не повреждены, органы тоже, дыхание восстановлено. С точки зрения обычной медицины это почти чудо.

— А с точки зрения ГОСТа?…

— У них пропали эмоции, — подняла она глаза.

Борщ вдруг перестал быть таким вкусным.

— В смысле «пропали эмоции»?

— В прямом. Первичные тесты: отсутствует эмоциональная реакция на близких, боль, страх, радость, собственное имя. Личностные маркеры почти нулевые. Память нарушена. Некоторые не помнят, кто они. Некоторые помнят слова, но не понимают, почему эти слова должны что-то значить.

— То есть… их слишком сильно отморозило? — я медленно опустил ложку.

— Нет… Похоже, что это был не обычный холод. Павел Аркадьевич был прав: функция хранения. Тело сохранилось. А вот то, что делает человека человеком… — она замолчала и поджала губы, — Как будто выскоблено.

— Как будто там поработал какой-то человек-холодильник… — предположил я и сбавил громкость.

— Вполне возможно… Возможно, там побывал ещё один носитель. Тот, кто был там до нас. Сорвавшийся на складе только поддерживал температуру и плодил выбросы. А напрямую с людьми контактировал кто-то другой.

Я вспомнил замороженных покупателей. Женщину с молоком. Пожилого мужчину у полки. Девушку-курьера возле терминала.

— И как они? Восстановятся?

— Не знаю, — отвела взгляд Алиса и тихо вздохнула, — На самом деле никто пока не понимает, как вернуть то, что не умерло, но исчезло.

Я уставился в свою тарелку. Котлета лежала в подливке, пюре медленно остывало, а аппетит куда-то запропастился.

— Так, получается, этот «кто-то» не убивает людей, — сказал я себе под нос.

Алиса вдруг посмотрела на меня. Я ещё раз вспомнил пустые глаза Игоря, ядро, белый холод и людей, у которых забрали эмоции и память, но оставили тела.

— Сорвавшийся говорил, что не даёт им испортиться, верно? А что если это наша зацепка?

— Зацепка… — повторила Алиса, — Аналитика не входит в наши обязанности. Ешь давай, пока не остыло.