Кабинет Серафимы Андреевны Волковой всегда был храмом спокойствия и невозмутимости. Даже когда там обсуждали провал первого боевого выезда, появление бывшего оперативника ГОСТа, тяжёлые ранения группы и стажёра-носителя, который по всем расчётам не должен был пережить столкновение с ВРД-уровнем. На стене ровно тикали часы. На столе стояла тонкая чашка с нетронутым чаем. За матовым стеклом шкафа виднелись серые папки с одинаковыми корешками: индексы, даты, уровни допуска и короткие маркировки объектов. Ни одного адекватного человеческого слова. Только то, что ГОСТ умел лучше всего: превращать чужую жизнь в аккуратную строку отчёта и бюрократический ад. Павел Аркадьевич Киприянов сидел напротив стола, держа на коленях закрытый кейс. Рука у него была перебинтована, под глазом темнел синяк. На его лице синяк выглядел донельзя неприлично, словно кто-то позволил себе внести правку в ведомственный документ. Сама же Серафима неторопливо читала отчёт.

— Значит, Семён Ветров, — мягко произнесла она, перелистывая страницу, — МКС-ПФ-08. Полевая форма — пылесосная. Высокий риск дестабилизации. Бывший оперативник отдела полевой стабилизации. А также бывший инструктор по фиксации сорвавшихся носителей. Сотрудник с доступом к внутренним протоколам реагирования…

Киприянов не шелохнулся, но уточнил:

— Бывший сотрудник.

— Очень надеюсь, Павел, — подняла глаза Серафима.

Он выдержал её взгляд, но пальцы на кейсе сжал чуть крепче.

— Сколько лет он проработал у нас? — Серафима закрыла папку, оставив палец между страницами, и посмотрела на Киприянова.

— Шесть лет и четыре месяца.

— Достаточно, чтобы знать наши привычные маршруты, схемы прибытия, частотные задержки, стандартные позиции группы и поведенческие шаблоны оперативников.

— Так точно.

— А ещё достаточно, чтобы знать вас лично, — облизнула она губы.

Киприянов слегка отвёл взгляд к окну. За стеклом кабинета ничего не происходило: матовый свет, белая стена соседнего корпуса, неподвижная тень вентиляции. Удобный вид человека, которому не хотелось ворошить прошлое.

— Да, — в конечном итоге кивнул он.

— Расскажите без отчётных формулировок, — Серафима убрала палец из папки и аккуратно положила ладони на стол.

Киприянов молчал несколько секунд. Затем медленно выдохнул.

— Ветров был одним из лучших фиксаторов. Не самым дисциплинированным и удобным, конечно… Но эффективным. Он умел входить в зону срыва, вытаскивать оттуда объект и оставлять после себя минимум следов. Его функция позволяла удерживать, очищать пространство, гасить остаточный резонанс. В бытовом смысле — пылесос. В полевом — мобильная система захвата.

— Красиво звучит, — Серафима чуть наклонила голову.

— Звучит красиво, зато работало уродливо.

— Обычно у нас всё наоборот, — тихонько посмеялась она.

Киприянов посмотрел на неё без всякого выражения.

— Семён быстро понял, что ГОСТ не спасает носителей. ГОСТ выбирает, какие носители ещё полезны, а какие потенциально опасны. Горькая правда, и для него это стало проблемой.

— Нравственной? — спросила Серафима.

— Сначала нравственной, потом идеологической. После инцидента на Вязовой он отказался выполнять приказ об утилизации на следующем задании. Объект уже ушёл в срыв, по протоколу его нужно было устранять сразу. Но Ветров самовольно сменил задачу на фиксацию. Решил взять сорвавшегося живым и заставил группу держать периметр, пока сам играл в кошки-мышки. В итоге двое оперативников погибли, ещё один получил тяжёлую травму. Объект он действительно зафиксировал, поэтому формально результат был достигнут. Но по факту Ветров пожертвовал коллегами, чтобы доказать: ГОСТ может спасать тех, кого обычно списывает.

— А после?

Киприянов провёл большим пальцем по металлическому замку кейса. Щелчка не было, но движение получилось весьма резким.

— При транспортировке фиксация сорвалась, объект всё равно пришлось ликвидировать через три часа. Уже с гражданскими жертвами.

На лице Серафимы ничего не изменилось, но взгляд стал холоднее.

— Затем Ветров исчез, — проконстатировала она.

— Формально — погиб при последующей операции. Фактически — ушёл. Забрал часть полевых данных, несколько закрытых схем фиксации и список носителей с нестабильной адаптацией.

— И спустя годы спровоцировал нас на выезд, на который почему-то попадает именно группа с Ковалёвым, — довольно ухмыльнулась Серафима, словно только что собрала пазл.

Киприянов поднял глаза. Серафима раскрыла папку на другой странице и развернула её к нему. На листе была схема вызова: время, источник сигнала, первичная классификация, маршрут ближайшей группы, список допущенных стажёров.

— Объясните мне, Павел Аркадьевич, — попросила она всё тем же мягким голосом, — почему Ветров был настолько уверен, что на переполох в «Домовой Плаза» приедет именно Максим Ковалёв?

Киприянов посмотрел на схему. Плечи у него почти не двигались, но челюсть едва заметно напряглась.

— Он не мог быть уверен.

— Однако действовал именно так.

— Он мог рассчитывать на стандартный протокол. Новый носитель, первый полевой выезд, объект бытового профиля, потенциальный резонанс с техникой. Система могла сама предложить Ковалёва как наблюдаемого стажёра.

— Могла, — согласилась Серафима, — Но первичный сигнал пришёл с пометкой «низкая активность». Для такого выезда хватило бы обычной оперативной пары. А отметка о возможном вмешательстве пограничного носителя появилась уже после маршрутизации.

— Кто поставил допуск учебной группы? — медленно взял лист Киприянов.

— Вот этот вопрос я и хотела услышать.

Он прошерстил глазами все строки. Один раз. Второй. На третьем круге остановился.

— Маршрут был изменён за восемь минут до выезда, — сухо сделал вывод Киприянов, — Ближайшая группа была перенаправлена на ложный резонанс в соседнем районе.

— Верно, — щёлкнула пальцами Серафима.

— А наш выезд прошёл как «подходящий для контролируемой полевой адаптации МКС-01».

Серафима взяла чашку, но пить не стала. Просто обхватила её пальцами, будто проверяла температуру.

— Очень аккуратная формулировка, правда? Почти заботливая.

— Это не автоматический подбор, — Киприянов положил лист обратно на стол.

— Я рада, что мы пришли к одному выводу.

— Значит, утечка возможна не только по данным Ковалёва. Кто-то имел доступ к диспетчерскому контуру…

— И к актуальному расписанию группы, — тихо добавила Серафима.

Она наконец сделала маленький глоток чая. Судя по выражению лица, чай давно остыл, но она не поморщилась.

— И этот кто-то хотел, чтобы Ветров встретился именно с Ковалёвым.

— Или чтобы Ветров проверил его в бою, — сказал Киприянов.

Серафима поставила чашку на блюдце. Очень тихо.

— Продолжайте.

— Ветров не пытался уйти сразу. Он спровоцировал контакт, дождался полного включения группы, вывел из строя Искрину, нейтрализовал мой фиксатор, заставил Ковалёва действовать самостоятельно. Это не похоже на засаду с целью похищения или убийства.

— Может быть… испытание? — Серафима некоторое время смотрела на закрытую папку. На губах у неё по прежнему была улыбка, но в кабинете от этого теплее не стало, — Он также знал и о Блендо?

Киприянов ответил не сразу. На этот раз пауза была короче, зато ощущалась тяжелее.

— Говорил о нём.

— Не просто о МКС-01?

— Нет. Он обращался к внутренней сущности как к отдельному участнику. Говорил о ней так, будто понимал, что перед ним не одиночный носитель.

— Эти сведения не могли попасть во внешний отчёт, — Серафима постучала ногтем по краю блюдца.

— Не должны были, — поправил Киприянов.

— Осторожная формулировка, — она посмотрела на него внимательнее.

— После сегодняшнего выезда слово «невозможно» звучит слишком оптимистично, Серафима Андреевна.

— Сведения о МКС Ковалёва где хранятся?

— Медицинский блок первичной адаптации. Мои личные заметки. Закрытый протокол МКС-01. Также часть информации есть в психологической оценке, но без имени Блендо и деталей диалога.

— Доступ?

— Ограниченный.

— «Ограниченный», — повторила Серафима, будто пробовала слово на вкус, — Всего лишь ограниченный…

— У нас крыса, — сухо кивнул Киприянов.

В обычной ситуации он выбрал бы другое слово. Что-нибудь вроде «несанкционированный источник передачи информации». Однако сейчас, похоже, даже ему не хотелось прятаться за канцеляритом.

— Или несколько крыс, — почти ласково улыбнулась Серафима.

— Это существенно хуже, — устало вздохнул Киприянов.

— Поэтому начнём с одной, — отпила она чай, — Так будет морально легче.

Киприянов не ответил. Серафима снова открыла папку и нашла фотографию Максима: кадр с камеры наблюдения, смазанный, с плохим углом. Ковалёв стоял посреди разкуроченного атриума с миксерной головой и поднятой рукой-венчиком. В этом изображении было что-то нелепое и крайне неприятное.

— А ведь Ковалёв разговаривает со своей МКС, — тихо фыркнула Серафима, — С другими носителями такого не случалось.

Киприянов поправил манжету на здоровой руке. Жест вышел исключительно на автомате, вероятнее всего от раздражения.

— Не в таком виде. Бывают импульсы, голод, навязанные реакции, сны, эмоциональные провалы, фантомные воспоминания. Некоторые слышат обрывки голосов. Но полноценный диалог с сохранением отдельной логики сущности — нет.

— А Искрина?

— Нет. У Алисы стабильная адаптация, но её МКС не разговаривает. Давление функции есть, голосовой личности нет.

— Ветров?

— Тоже нет. Он синхронизирован с функцией, но не разделён с ней. В его случае МКС усиливает личность, искажает её и подкармливает. Ковалёв же спорит с Блендо. Иногда хамит или слушает. Это ближе к соседству, чем к полному слиянию.

Серафима провела пальцем по краю фотографии.

— Значит, у нас два варианта. Или Максим Ковалёв уникальный носитель…

— Или Блендо уникальная МКС, — закончил Киприянов.

— А третий?..

— Они оба не должны были выжить по отдельности, — посмотрел Киприянов на фото Ковалёва дольше, чем требовалось.

— Вот теперь интересно, — подняла взгляд Серафима.

— Ковалёв удержал личность после первичного контакта, хотя должен был погибнуть или сорваться. Блендо сохранил отдельную структуру после слияния, хотя должен был раствориться в носителе либо полностью его подчинить. Вместо этого они создали нестабильное равновесие.

— Равновесие, которое Ветров зачем-то решил проверить?

— Похоже на то.

— Для кого и зачем?

На этот раз Киприянов взял фотографию с Семёном.

— Ветров нёс бурду о каком-то «Рецепте», — произнёс Киприянов, — О том, что Блендо является частью чего-то большего. Его интересовала совместимость.

— Совместимость с чем?

— С тем, что они собирают.

— «Они», — тихо повторила Серафима.

— Ветров явно не одиночка. Слишком чистая подготовка, точный выбор места. Он не просто пришёл посмотреть на Ковалёва.

Серафима отложила фотографию Семёна рядом с фотографией Максима. Два снимка легли на стол почти параллельно.

— Ваше мнение?

Киприянов посмотрел на оба кадра.

— Им нужна связка. Отдельно Ковалёв — неподготовленный стажёр с хрупкой психикой и склонностью нарушать приказы. Отдельно Блендо — повреждённая МКС с закрытой памятью и неясной лояльностью. Вместе они сделали то, чего группа не смогла: адаптировались в бою против Ветрова.

— Перейдём к более неприятному, — резко сменила тему Серафима, — Как Ковалёв показал себя на первом выезде?

— Плохо, — сразу ответил Киприянов, пальцы на перебинтованной руке заметно напряглись.

Она чуть приподняла бровь. Киприянов понял вопрос без слов и продолжил:

— Он нарушил приказ, вышел из позиции, самовольно увёл противника, чуть не погиб, несколько раз спровоцировал Ветрова на усиление атаки и действовал без понимания последствий.

— А результат?

Киприянов посмотрел на перебинтованную руку. Пальцы один раз сжались, будто проверял их послушание.

— Ветров зафиксирован. Гражданские жертвы предотвращены. Искрина жива, я тоже. Подкрепление подоспело уже после перелома ситуации.

— То есть плохо.

— По протоколу — отвратительно, — произнёс он без колебаний. Как человек, которому проще признать чужое нарушение, чем собственное спасение.

— А по факту?

Киприянов медленно выдохнул.

— Если бы Ковалёв выполнил приказ и остался рядом с нами, Ветров добил бы группу до прибытия поддержки. Не увёл бы он его в атриум, бой продолжился бы в неблагоприятных условиях. А не попытался бы понять функцию противника и не адаптировался бы, вы получили бы три мёртвых тела в отчёте.

Серафима мягко кивнула, будто именно это и хотела услышать.

— Значит, по вашему мнению стажёр непригоден к стандартному полевому протоколу.

— Да…

— И именно благодаря этому вы сейчас сидите у меня в кабинете.

— Тоже да, — на этот раз ответ прозвучал тише.

— Неудобненько, правда, Павел? — Волкова блеснула хитрым взглядом, приподняв брови.

— У нас вся работа такая, — Киприянов отвёл от неё взгляд.

На губах Серафимы улыбка расползлась шире.

— Оставим Ковалёва в вашей группе, — с важным видом кивнула она.

— Это риск, Серафима Андреевна…

— Разумеется риск. Потому и оставим, — Серафима сказала это так спокойно, будто риск уже был внесён в повседневное расписание.

Киприянов нахмурился.

— За ним нужно усиленно наблюдать. У меня нет ресурса держать его под постоянным контролем, — сухо признался Киприянов, но взгляд на секунду ушёл к фотографии Ковалёва.

— Его нужно учить, Павел. Наблюдение — это когда мы ждём, пока человек не сломается, чтобы вовремя списать его со счетов. Обучение хотя бы дает шанс, что он не сломается вовсе.

— При всём уважении, Серафима Андреевна, Ковалёв не солдат. От слова совсем.

— Ну так тем лучше! Солдаты иногда слишком хорошо выполняют приказы. Кому как ни вам знать об этом, — подняла она указательный палец.

Серафима собрала фотографии в ровную стопку и положила ладонь сверху, будто придавила не бумагу, а саму ситуацию.

— Проверьте доступы к медицинскому блоку, архиву МКС-01, диспетчерскому контуру и вашим личным заметкам. Всех, кто запрашивал данные по Ковалёву после инцидента в кофейне. Отдельно — сотрудников, которые имели отношение к делу Ветрова до его исчезновения.

— Срок? — спросил Киприянов.

Серафима посмотрела на него так мягко, что ответ стал понятен заранее.

— Вчера.

— Понял, — он поднялся. Кейс в его руке тихо щёлкнул.

У двери Киприянов остановился.

— Так что делать с Ковалёвым?

Серафима на секунду опустила взгляд к фотографиям.

— Пока — ничего.

— Ничего?

— Он впервые победил носителя, который должен был стереть его в порошок. Пусть отдохнет хотя бы немного, если сумеет.

Киприянов кивнул и вышел. Серафима осталась одна.

Кабинет снова провалился в тишину. Часы на стене продолжали отсчитывать секунды, как будто ничего важного не произошло. Волкова открыла папку ещё раз и посмотрела на строку диспетчерского допуска. «Подходящий для контролируемой полевой адаптации МКС-01». Она провела пальцем по этой подписи. Затем закрыла папку и сняла улыбку, как маску.

— Вот и началось… — со вздохом прошептала она.

* * *

За последние несколько дней после замеса с Семёном я понял две важные вещи. Первая: если после боя с человеком-пылесосом ты всё ещё вдруг жив, это почему-то не означает, что тебя оставят в покое. Вторая: ГОСТовская медицина страшнее бесплатной поликлиники не потому, что там врачи хуже. Наоборот, они были слишком хорошие. До такой степени, что, кажется, могли бы по анализу крови определить, сколько раз ты в детстве сожрал пластилин и почему именно зелёный.

После «Домовой Плаза» меня обследовали так тщательно, будто я был не человеком, а крайне подозрительной колбасой на экспертизе. Меня просвечивали, сканировали, спрашивали, не слышу ли я посторонних голосов, а когда я честно ответил, что слышу, один врач даже не удивился. Просто поставил галочку в планшете и попросил уточнить: голос агрессивный, нейтральный или «сухо-саркастический». Я сказал, что Блендо скорее «кухонно-занудный». Врач задумался, потом создал новую пометку. Сам Блендо на это никак не отреагировал. Наверное, обиделся. Или, что хуже того, согласился.

Ещё меня заставляли превращать руку в венчик. Не полностью, а «частично, под контролем, без эмоциональной перегрузки». То есть примерно как попросить человека аккуратно чихнуть в маленькую пробирку, когда у него из носа взрывается целый фейерверк. Рука слушалась через раз. Иногда появлялись только металлические пластины. Иногда венчик. Один раз вместо нормальной ладони у меня на секунду вылезла какая-то странная штука с маленькими лопастями, и врач очень вежливо попросил больше никогда так не делать. Я был полностью с ним согласен.

Однако, хуже всего был голод — страшно хотелось ЖРАТЬ… Вот прям это слово, написанное большими буквами! После боя меня накрыло таким аппетитом, что я, кажется, впервые в жизни понял кулинарию и холодильник как концепцию. Я ел всё, что приносили. Кашу, суп, мясо, хлеб, запеканку… и ещё хлеб… Какой-то батончик с надписью «для восстановления после адаптационной нагрузки». На вкус он напоминал нелюбимый мной гематоген, но я съел три. Потом попросил добавки. Медсестра, кажется, записала это в отдельный отчёт.

— Использование функции требует ресурсов от организма, — объяснил Блендо, пока я запихивал в себя пятый бутерброд.

— Спасибо, профессор, — пробубнил я с набитым ртом, — А я думал, меня просто проклял тёмный владыка столовки.

— Частично верное утверждение.

В итоге меня кормили, обследовали, снова кормили, снова обследовали и периодически задавали вопросы вроде: «При воспоминании о Ветрове возникает ли желание смешать, разорвать, поглотить или спрятаться?» Я честно отвечал, что возникает желание уехать в бабушкину деревню, завести козу и никогда больше не видеть цивилизации. Варианта «коза» в анкете не было. Пришлось выбрать «иное».

Через пару дней меня признали достаточно живым, чтобы перестать держать в палате под наблюдением. А также недостаточно нормальным, чтобы меня отпустили домой. Поэтому мне выделили временный рабочий стол. Стоял он в небольшом офисном блоке для стажёров и младших сотрудников. Ничего особенного: несколько серых столов, шкаф с папками, принтер, который выглядел так, будто тоже пережил адаптацию, и маленький кухонный уголок у стены. Там стояли микроволновка, пачка одноразовых стаканчиков и электрический чайник.

Пару дней назад я — бывший бариста с травмой психики и миксером внутри. Сегодня — стажёр-носитель с доступом к внутренней сети, обязанностью заполнять отчёты и угрозой дисциплинарного взыскания за несвоевременную сдачу формы МКС-ПОСЛЕВЫЕЗД-3. Я сначала подумал, что это тупая шутка. Оказалось, ГОСТ шутит редко, но если шутит, то только через документооборот.

Сейчас я стоял в этом самом кухонном уголке и пялился на электрический чайник. А он пялился в ответ… Технически, это невозможно. Конечно, я это понимал. Но после всего, что со мной произошло, доверять бытовой технике было примерно так же разумно, как гладить уличную собаку с пеной у рта и бейджиком «ОСТОРОЖНО! ЗЛАЯ СОБАКА». Чайник стоял на маленьком столике возле микроволновки. Белый корпус, прозрачная шкала, красный индикатор. Ничего особенного, самый обычный электрический чайник, который явно не собирался раскрывать пасть, выпускать щупальца и пытаться меня сожрать. Пока что… Я смотрел на него уже вторую минуту.

— Максим, — со вздохом обратился ко мне Блендо, — Вода закипит быстрее, если ты перестанешь оказывать на неё психологическое давление.

— Не оказываю я ничего. Я веду наблюдение! — мысленно возразил я.

— За чайником?…

— В ГОСТе, между прочим, это может быть рабочей обязанностью.

Блендо помолчал. Впрочем, в обычной жизни, когда ты бездарно тратишь время у чайника — ты именно это и делаешь. А в ГОСТе это, при правильном оформлении, могло бы называться «пассивный мониторинг бытового объекта с потенциальной термоактивной функцией». Где-то в этой фразе умирала моя человеческая душа…

За спиной ждал рабочий стол, открытые формы и корпоративная почта, в которой уже наверняка копились новые причины для моей моральной смерти. Как же хреново быть офисным работником. Нет, серьёзно. Я раньше думал, что самое страшное в офисе — это люди в белых рубашках, которые говорят «давайте устроим питч» и «вернёмся к этому после обеда». Оказалось, существуют места, где ты сидишь за столом, открываешь корпоративную почту, видишь двадцать семь непрочитанных писем и вообще не понимаешь, какое из них может тебя убить. Мне выдали доступ. Очень ограниченный, как подчеркнул Киприянов. «Чтобы вы не наделали лишнего». Спасибо большое! Я и без доступа наделал достаточно, у меня теперь рука иногда превращается в венчик. На компьютере меня ждали формы. Очень много форм: «Отчёт о самочувствии», «Отчёт о контакте с объектом», «Отчёт о несанкционированной адаптации», «Отчёт о взаимодействии с внутренней МКС-сущностью», «Отчёт о пищевой компенсации после полевой нагрузки». Последний я открыл первым, потому что там хотя бы были понятные мне слова Потом закрыл, так как вопрос «опишите субъективную степень голода по шкале от одного до десяти» оскорбил меня своей ограниченностью.

«Десять?»

Десять — это когда ты хочешь навернуть пачку пельменей с кетчунезом. А я хотел съесть пельмени, кастрюлю, плиту и человека, который придумал эту форму. Поэтому сейчас я делал то, что у меня получалось лучше всего: изображал вид бурной деятельности. На рабочем столе у меня были открыты три окна, один пустой отчёт, таблица с непонятными маркировками и инструкция на сорок две страницы. Я периодически переключался между ними, хмурился, кивал самому себе и печатал отдельные слова вроде «наблюдалось», «предположительно» и «затрудняюсь оценить». Со стороны, наверное, выглядело солидно, но внутри я был человеком, который пытался собрать шкаф без инструкции, отвёртки и понимания, зачем ему вообще нужен шкаф… Чайник щёлкнул. Я вздрогнул так, будто он назвал моё полное имя.

— Готово, — сообщил Блендо, — Почему ты не идешь наливать воду?

— Потому что проверяю, не начнёт ли он наливать первым.

— Это обычный чайник, Максим…

— Ты тоже три дня выглядел как обычный миксер, а теперь живёшь у меня в голове и обсуждаешь мои отношения с кипятком.

— Аргумент принят, — вздохнул он.

Я осторожно взял чайник за ручку. Вроде ничего не произошло, даже жаль немного. Налил себе чай в одноразовый стаканчик, сунул туда пакетик и стал смотреть, как вода окрашивается в мутно-коричневый цвет.

— Ковалёв!

Я чуть не пролил кипяток на себя. У прохода между рабочими столами стояла Алиса. Выглядела она лучше, чем в последний раз, когда я видел её после боя. Но всё равно бледная. Под глазами тени, на рукаве свежая повязка, частично спрятанная под формой. Локоны длинных волос ровные, лицо спокойное, взгляд такой, будто я уже сделал что-то не так, просто она ещё не решила, что именно.

— Искрина, — сказал я и тут же зачем-то выпрямился, — Привет! Я не трогаю чайник. Ну, почти…

— Поздравляю, — посмотрела она на него, затем перевела взгляд на меня.

— С чем? — поднял я правую бровь.

— С тем, что чайник тебя не убил.

— Мы пока на стадии перемирия, не волнуйся.

Алиса подошла ближе. В руке у неё был небольшой пластиковый держатель с карточкой. Я сначала не понял, что это, но мои внутренности тут же сделали неприятный кульбит. Новый пропуск. Не временная белая карточка, на которой моё имя выглядело как извинение за ошибку, а нормальный серо-чёрный ГОСТовский пропуск с голографической полосой и красной служебной маркировкой.

— Тебе передали, — подошла ближе Алиса.

— Мне?.. — указал я на себя.

— Нет, чайнику! Конечно тебе…

— Ага, сарказм. Значит, ты идёшь на поправку, — улыбнулся я.

— Не радуйся раньше времени, — прищурилась она.

Я поставил стаканчик на стол и вытер ладонь о брюки. Почему-то взять пропуск оказалось страшнее, чем схватить пылесосную трубу. Наверное, потому что труба хотя бы честно пыталась меня убить, а карточка выглядела как вещь, которая собирается испортить мне жизнь навсегда.

— Это что? — спросил я, хотя ответ был очевиден.

— Постоянный пропуск. Временный аннулирован.

— Звучит почти как повышение. Или как приговор с ламинацией.

— Твой статус пересмотрели, — Алиса протянула карточку.

Я впал в ступор. Даже Блендо не сказал ничего умного, что было с его стороны подозрительно вежливо.

— «Пересмотрели», — повторил я, — В хорошую сторону?

Алиса посмотрела на меня так, будто вопрос был наивный, но недостаточно тупой.

— Смотря что ты считаешь хорошей стороной, Ковалёв.

— Ну… например, если там больше не написано, что я ЛОХ.

— Проверь сам, — Алиса не улыбнулась. Но уголок её губ всё-таки дрогнул.

Ну, я взял пропуск. Пластик оказался тёплым после её ладони. Глупая деталь, но я почему-то заметил именно её. На верхней строке было моё имя: КОВАЛЁВ МАКСИМ КОНСТАНТИНОВИЧ. Ниже — СТАЖЁР-НОСИТЕЛЬ. Ещё ниже — МКС-01.

Я выдохнул через нос, пока всё знакомо. Даже как-то уютно, если забыть, что речь обо мне как о человеке с внутренним миксером. Потом взгляд опустился на строку статуса…