После тайного венчания Чехов с Книппер едут «на кумыс» в Аксеново. Эту поездку в Аксеново Чехов назвал ссылкой, как и свою жизнь в Ялте. Видимо, потому, что вынужден был теперь жить согласно приговору врачей, которые за него решали, куда ехать, где зимовать.

Тяжело больной Чехов прежде всего нуждался в покое, только в покое, моральном и физическом, а ему пришлось проделать настолько трудное путешествие в Аксеново, что он сравнивал его с поездкой на Сахалин. У пристани Пьяный Бор они застряли на целые сутки, ночевали прямо на полу в большой крестьянской избе. Не зная точного расписания парохода, находились в тревожном ожидании и всю ночь боялись заснуть. «Это ужасно, – писал Чехов со станции Пьяный Бор, – это похоже на мое путешествие по Сибири…»

Молодые ненадолго задержались в Нижнем Новгороде, чтобы повидаться там с Горьким, который отбывал под полицейским надзором домашний арест в связи с его участием в мартовских выступлениях молодежи. Затем они спустились вниз по Волге, свернули на Каму, потом на реку Белую и, наконец, прибыли в Аксеново, находившееся неподалеку от Уфы. Здесь они сняли две комнаты в санатории.

По приезде Чехов получил телеграмму от матери, благословившей его брак, а от Маши – ничего. Молчание сестры Чехова тревожило: наверное, она расстроена тем, что Антон скрывал от нее свои намерения до самого конца. Еще 20 мая, за пять дней до венчания, он послал ей загадочное письмо:

«Милая Маша, ко мне приходил Н. И. Виноградов по твоему делу… Ну-с, был я у доктора Щуровского. Он нашел притупление и слева и справа, справа большой кусок под лопаткой, и велел немедленно ехать на кумыс в Уфимскую губ<ернию>, если же кумыса я не буду переносить, то – в Швейцарию. На кумысе, скучнейшем и неудобном, придется пробыть два месяца. Уж я не знаю, что мне делать, как быть. Ехать одному скучно, жить на кумысе скучно, а вести с собой кого-нибудь было бы эгоистично и потому неприятно. Женился бы, да нет при мне документов, все в Ялте, в столе. Рука уже не болит».

И поэтому из Аксенова он пишет Маше, словно желая оправдаться: «Здравствуй, милая Маша! Все собираюсь написать тебе и никак не соберусь, много всяких дел, и, конечно, мелких. О том, что я женился, ты уже знаешь. Думаю, что сей мой поступок нисколько не изменит моей жизни и той обстановки, в какой я до сих пор пребывал. Мать, наверное, говорит уже Бог знает что, но скажи ей, что перемен не будет решительно никаких, все останется по-старому. Буду жить так, как жил до сих пор, и мать тоже; и к тебе у меня останутся отношения неизменно теплыми и хорошими, какими были до сих пор… Здоровье мое сносно, даже пока хорошо; кашель уменьшился, почти нет его. В конце июля я буду в Ялте, где проживу до октября, а потом в Москву – и там до декабря, потом опять в Ялту. Стало быть, с супругой своей придется жить в разлуке – к этому, впрочем, я уже привык…» (20 мая 1901 года).

Прошел еще день, и Антон Павлович получил письмо от сестры, датированное 24 мая – вероятно, оно шло так долго, поскольку Чехов в это время не имел постоянного адреса. Письмо это было ответом на его послание от 20 мая, в котором он намекал – в шутливом тоне – на то, что, возможно, женится. Мария Павловна, как он и предчувствовал, приняла этот намек без восторга: «Теперь позволь мне высказать свое мнение насчет твоей женитьбы. Для меня лично свадебная процедура ужасна! Да и для тебя эти лишние волнения ни к чему. Если тебя любят, то тебя не бросят, и жертвы тут никакой нет, эгоизма с твоей стороны тоже нет ни малейшего. Как это тебе могло прийти в голову? Какой эгоизм?! Окрутиться же всегда успеешь. Так и передай своей Книпшиц. Прежде всего, нужно думать о том, чтобы ты был здоров. Ты, ради Бога, не думай, что мною руководит эгоизм. Ты для меня был всегда самым близким и дорогим человеком, и, кроме счастья, я для тебя ничего другого не желаю. Был бы ты здоров и счастлив – для меня больше ничего не надо. Во всяком случае, действуй по своему усмотрению, быть может, я и пристрастна в данном случае. Ты же сам воспитал меня быть без предрассудков!.. Боже мой, как тяжело будет прожить без тебя целых два месяца, да еще в Ялте! Если бы ты позволил мне навестить тебя на кумысе, хотя бы на одну недельку!» И заканчивает Мария письмо горьким комментарием: «Если ты не скоро ответишь мне на это письмо, то мне будет больно. Кланяйся ей».

Странно было все происходящее для преданной Маши: ведь она всю свою жизнь посвятила любимому брату и отказывала самым достойным претендентам на ее руку. Наверное, она ожидала того же и от брата. Возмущало ее и предательство лучшей подруги. Угрызения совести заставили Чехова попытаться объяснить сестре, как все произошло. 4 июня он написал Марии Павловне, что не знает, совершил ошибку или нет, но главные причины его женитьбы следующие: во-первых, ему уже больше сорока лет, а во-вторых, Ольга из хорошей семьи; «…если понадобится разойтись с ней, – продолжает он, – то я разойдусь ничтоже сумняшеся, как будто я не женился; ведь она самостоятельный человек и живет на свои средства». А заканчивает прежним утверждением, что эта женитьба не изменит ни его образа жизни, ни образа жизни тех, кто жил и продолжает жить вместе с ним, все останется в точности так, как раньше, и он будет по-прежнему жить один в Ялте.

Мария Павловна в отчаянии, неужели все, ради чего она жила, оказывается, не имеет для брата никакого значения? Она снова ему пишет:

«Хожу и все думаю, думаю без конца. Мысли у меня толкают одна другую. Так мне жутко, что ты вдруг женат! Конечно, я знала, что Оля рано или поздно сделается для тебя близким человеком, но факт, что ты повенчан, как-то сразу взбудоражил все мое существо, заставил думать и о тебе, и о себе, и о наших будущих отношениях с Олей. И вдруг они изменятся к худшему, как я этого боюсь… Я чувствую себя одинокой более, чем когда-либо. Ты не думай, тут нет никакой с моей стороны злобы или чего-нибудь подобного, нет, я люблю тебя еще больше, чем прежде, и желаю тебе от всей души всего хорошего, и Оле тоже, хотя и не знаю, как у нас с ней будет, и теперь пока не могу отдать себе отчета в своем чувстве к ней. Я немного сердита на нее, почему она мне ровно ничего не сказала, что будет свадьба, не могло же это случиться экспромтом. Знаешь, Антоша, я очень грущу и настроение плохое… Видеть хочу только вас и никого больше, а между тем все у всех на глазах, уйти некуда. Пока я еще никому не говорю, хотя по городу слухи уже носятся. Конечно, скрывать уже нечего. Когда получили от тебя телеграмму, мать от неожиданности как-то остолбенела, потом с ней сделалась медвежья болезнь, но вскоре она совершенно оправилась и теперь удивляет меня своим спокойствием…

Напиши, умоляю тебя, о себе. Как ты себя чувствуешь и как твое здоровье? Хорошо ли на тебя действует кумыс? Я теперь ожидаю только почты. Как далеко вы живете от Ялты!.. Будь здоров и счастлив, кланяйся Оле. Твоя Маша. Попроси Олю написать мне» (28 мая 1901 года). В то же время послала Мария Павловна письмо и Ольге Книппер: «Ну, милая Олечка, тебе только одной удалось окрутить моего брата! Уж как крепился, не поддавался человек, но судьба пришла и кончено!»

Мария Павловна и на самом деле чувствовала себя дважды преданной: братом и лучшей подругой. Теперь есть женщина, которая заменит Машу Антону, и Антон заменит ее, сестру, другой женщиной.

«Кумысный» санаторий был скверный, примитивно устроенный. Писателю было там тягостно, неинтересно. Когда-то Чехов писал, что жить в санатории, где-нибудь в степи, может здоровый, жизнерадостный человек. А на больного пустынный пейзаж и монотонная обстановка влияют отрицательно.

«У Антона Павловича, – рассказывала О. Л. Книппер, – была очень сложная психология. Санаторий казался ему могилой. Он не мог долго находиться в одном месте… Тем более в таком… „Такая пустыня невероятная“, – часто повторял он.

– Пожалуйста, – сказал как-то в шутку Антон Павлович, – найди пистолет и застрели меня и себя… Он при этом улыбался, но я понимала, что в этом санатории ему мучительно. Потому мы и уехали, не окончив курс лечения». Чехов в санатории немного прибавил в весе. «Только, – писал он известному судье А. Ф. Кони, – не знаю отчего, от кумыса или от женитьбы…»

9 июля Чехов возвращается в Ялту. Ему снова становится хуже, и, по-видимому, настолько, что 3 августа он пишет свое завещание-письмо, адресованное М. П. Чеховой. Марии Павловне отходили в пожизненное владение «Белая дача», деньги и доход с драматических произведений. Ольге Леонардовне – дача в Гурзуфе и пять тысяч рублей. Сестра получала право продать недвижимое имущество, если захочет. Чехов просил ее выдать «брату Александру три тысячи, Ивану – пять тысяч и Михаилу – три тысячи, Алексею Долженко – одну тысячу и Елене Чеховой (Леле), если она не выйдет замуж, – одну тысячу рублей».

После смерти Евгении Яковлевны и Марии Павловны, согласно этому письму, «все, что окажется, кроме дохода с пьес, поступает в распоряжение таганрогского городского управления на нужды народного образования, доход же с пьес – брату Ивану, а после его, Ивана, смерти – таганрогскому городскому управлению на те же нужды по народному образованию». В этом документе Чехов не забыл и свои личные обязательства: «Я обещал крестьянам села Мелихова 100 рублей – на уплату за шоссе; обещал так же Гавриилу Алексеевичу Харченко платить за его старшую дочь в гимназию до тех пор, пока ее не освободят от платы за учение». Кончалось письмо наказом сестре: «Помогай бедным. Береги мать. Живите мирно. Антон Чехов».

Евгения Яковлевна, Мария Павловна, Ольга Леонардовна, Антон Павлович Чеховы

Чехов не отдал письмо адресату. Оно хранилось среди личных бумаг Чехова. Но сестра и жена, скорей всего, знали о содержании наказа, внесшего ясность и определенность, столь необходимые Марии Павловне и Ольге Леонардовне. Одной из причин написания этого письма явилось все ухудшавшееся здоровье Антона Павловича. Едва он вернулся с кумыса в Ялту, у него усилился кашель, показалась кровь. Но он не поехал в Швейцарию, как советовал доктор Щуровский. Возможно, что Чехов уже не верил в спасительность лечения кумысом или горным воздухом и, как врач, осознавал, что все бесполезно.

В конце августа Книппер уехала в Москву, а следом за ней и Мария Павловна. Жизнь вошла в привычную колею: гости, телефонные звонки, письма жене. Перемена в доме – это комната Ольги Леонардовны на первом этаже, «тихая и одинокая», по словам Чехова. Отсюда перенесли по его просьбе в кабинет кресло, а веер, оставленный женой, он спрятал к себе в стол.

Осенью в Москве Чехов опять посетил доктора Щуровского, чтобы рассказать о лечении кумысом, которое не помогло. Докторские рекомендации были таковы: ничего не писать, не работать месяцев восемь-девять. Да, Антон Павлович и сам знал, что напряженная работа может закончиться кровотечением, как это происходило в последние годы. Еще в 1894 году Чехов писал: «Трудно совокупить желание жить с желанием писать», подразумевая под «жить» новые впечатления, поездки, знакомства, романы с женщинами, круговорот дел. Тогда было много сил и хотелось все объять – и писать, и жить! А теперь оставалось желание, но не было сил писать, а временами, казалось, и жить.

Не работать Чехов не мог. Он писал новый рассказ «Архиерей», писал долго и трудно, с большими перерывами. Философская посылка рассказа о равнодушии природы «к жизни и смерти каждого из нас». Ушел из жизни преосвященный Петр. «А на другой день была Пасха. В городе было сорок две церкви и шесть монастырей; гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух; птицы пели, солнце ярко светило. На большой базарной площади было шумно, колыхались качели, играли шарманки, визжала гармоника, раздавались пьяные голоса. На главной улице после полудня началось катанье на рысаках – одним словом, было весело, все благополучно точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем». Жизнь продолжается, и это, как считал Чехов, – самое главное.