«Жена моя, к которой я привык и привязался, остается в Москве одна, и я уезжаю одиноким, – пишет Чехов издателю В. С. Миролюбову 19 октября 1901 года. – Она плачет, а я ей не велю бросать театр. Одним словом, катавасия». Писатель прекрасно понимал, что театр необходим Ольге как воздух, и никогда не настаивал, чтобы она оставила сцену. Но близкие и друзья писателя не одобряли поведения Книппер, не понимая, зачем ей нужен был этот брак, если писатель остался в полном одиночестве. Даже большем, чем раньше. Три года семейной жизни, с 1901-го по 1904-й, они прожили практически врозь.

Родственные узы в семье Чеховых заметно ослабли. Наверное, странно было членам дружной семьи Чеховых это неожиданное и таинственное бракосочетание их кумира Антона. Ведь до сих пор у них никаких секретов друг от друга не было. Брата Ивана Чехов видел в Москве буквально за час до венчания и ничего ему не сообщил. Старшему брату Александру написал почти через месяц после происшедшего события: «Я перед тобой виноват: не попросил у тебя позволения и благословения. Ведь я, некоторым образом, женился!» (21 июня 1901 года). Общение Чехова с братьями свелось теперь к редким письмам. Сестра работала в Москве и приезжала лишь в каникулярное время. В нее влюблялись достойные люди и не раз сватались, но она твердо решила посвятить свою жизнь любимому брату. И своему намерению не изменяла, все в ее жизни было чисто и ясно.

Мать была рядом с Чеховым, в соседней комнате, но они встречались лишь за обедом, обменивались несколькими фразами – о погоде, о письмах из Москвы. Гости ее утомляли, были неинтересны, и она скрывалась у себя наверху. В письмах Чехова 1901 года не раз упомянуты невкусные домашние обеды. Действительно, Евгения Яковлевна не занималась теперь кухней, а тем более диетой сына. На стол подавали то, что любила она и старуха Марьюшка: суп с бараниной, овощи под маринадом, соусы. Чехову это было противопоказано. Мария Павловна, наезжая в Ялту, учила кухарку диетическим блюдам. Но едва она покидала дом, все шло по-прежнему.

В письмах к жене Чехов пишет: «Я очень скучаю, так скучаю, что совсем не могу работать… Будущую зиму я буду жить в Москве, во что бы то ни стало, что бы там ни говорили доктора. Или под Москвой, где-нибудь на даче… Одни доктора говорят, что мне можно в Москву, другие говорят, что совсем нельзя, а оставаться здесь я не могу. Не могу, не могу!..» (30 ноября и 4 декабря 1901 года).

«Когда же мы опять будем вместе?.. Когда я тебя увижу?..» – эти слова повторяются во множестве писем Чехова к жене. Постоянная тоска не может не отразиться отрицательно на состоянии его здоровья.

Но, судя по письмам и сама актриса скучала и изо дня в день писала мужу о своих переживаниях: «Ты меня в душе, вероятно, упрекаешь в недостатке любви к тебе? Правда? Упрекаешь за то, что я не бросаю театра, за то, что я не жена тебе! Воображаю, что думает обо мне твоя мать! И она права, права! Антон, родной мой, прости меня, легкомысленную дуру, не думай обо мне уж очень скверно. Ты раскаиваешься, наверное, что женился на мне, скажи мне, не бойся сказать мне откровенно. Я себе кажусь ужасно жестокой. Скажи мне, что мне делать?! Неужели это может случиться, что до весны мы не увидимся?!! Я буду упрашивать дирекцию отпустить меня хотя на два дня к тебе, чтобы так составляли репертуар. Как все мучительно, ужасно! Я ни о чем другом писать не могу, ничего в голову не лезет. И утешения не нахожу себе никакого» (23 декабря 1901 года).

Ольга Леонардовна очень любила всякого рода увеселительные мероприятия. Она упоминала об этом в письмах Чехову как до брака, так и после него. В феврале 1901 года во время гастролей в Петербурге артисты Художественного театра были приглашены редакцией журнала «Жизнь» на ужин. О. Книппер сообщает об этом Чехову 25 февраля: «Был Горький, Поссе, Ермолаев, Муринов, много наших артистов, из дам кутили только я да Раевская; был Фейгин, Ермилов, который уморил нас своими рассказами. Со мной чуть не сделалось дурно от безумного хохота. Кутили до 6-ти час. и не хотелось уходить. Ужин был без речей, а с простыми тостами..»

Иногда актриса устраивала праздник у себя дома и приглашала чуть не всю труппу. Она была не прочь подурить и расслабиться. 8 декабря 1901 года актриса писала мужу: «Я сейчас подвыпила, Антончик мой! Прости свою беспутную жену! После спектакля собрались в кабинете директора и угощались. Была кулебяка, была икра, семга, чай, фрукты, вино, шампанское, и болтовня. Я очень много хохотала. Пили за твое здоровье, милый мой! Было тесно и уютно».

Чехов завидовал ее жизнелюбию, готовности черпать радости жизни: «Ты пишешь, что 8-го дек. вечером была в подпитии. Ах, дуся, как я тебе завидую, если бы знала! Завидую твоей бодрости, свежести, твоему здоровью, настроению, завидую, что тебе не мешают пить никакие соображения насчет кровохаркания и т. п. Я прежде мог выпить, как говорится, здóрово» (13 декабря 1901 г.).

Через неделю актриса делилась с мужем впечатлениями об очередном празднике: «Скоро 4 часа ночи, дорогой мой, любимый мой! Только что разошлись гости, т. е. сплошь Худож. театр. Разгром в квартире необычайный – пили, ели, пели, плясали и остались довольны. А я часто думала о тебе, мне не было весело, а так иногда захватывал какой-то задор, какая-то удаль, и тут же все падало» (15 декабря 1901 г.).

Актриса любила бывать на светских мероприятиях, посещать оперу, находиться в компаниях известных людей, меценатов. И сообщала об этом Чехову: «Ох, этот свет! Изредка я люблю всех их посмотреть и послушать. Иные люди, иной жаргон, иная манера мыслить. Я все-таки с удовольствием провела вечер, вылезла из театральной лямки. Щукина пригласила меня к себе. Вишневский меня доставил домой. Это мой выездной кавалер, ты разрешаешь? Надеюсь – да» (18 января 1902 г.).

Брак с Чеховым и частые письма, полные любовных признаний мужу, не могли заставить актрису отказаться от развлечений. В театральной среде ходили слухи о ее вольностях. Она обожала быть в центре внимания и совершать вызывающие поступки: могла станцевать на крышке рояля, могла вылить бокал вина на одного из гостей. Приходила в смелых туалетах, смущая всех глубоким декольте. Для замужней женщины это было не только непристойно, но и безрассудно. Как явствует из ее писем Чехову, первая беременность в браке закончилась выкидышем в 1901 году.

В конце 1901 года у Чехова возобновилось кровохарканье, которое надолго уложило его в постель. Об ухудшении здоровья он упоминал многим своим корреспондентам, но долго не хотел признаваться в этом жене. Куркину П. И., 13 января 1902 года: «Я один теперь, сестра уехала; скучно, и Москва представляется такою же далекою, как Австралия. Ничего не хочется делать, да и нездоровится». Бунину И. А., 15 января 1902 года: «Я хворал месяца полтора, теперь считаю себя здоровым, хотя покашливаю, почти ничего не делаю и все жду чего-то, должно быть, весны».

Бунин чаще всех остальных бывал в эти годы в Ялте у Чеховых. Он писал: «В эти дни мы особенно сблизились, хотя и не переходили какой-то черты, оба были сдержаны, но уже крепко любили друг друга. У меня ни с кем из писателей не было таких отношений, как с Чеховым. За все время ни малейшей неприязни». Но Иван Алексеевич всегда ощущал, что, несмотря на разговоры, взаимную дружескую приязнь, душевное влечение, Чехов, даже на людях, оставался наедине со своими мыслями. Эту глубоко скрытую внутреннюю жизнь не приоткрывали ни его дневниковые записи, ни письма, в том числе и послания к Книппер, которые передавали лишь настроение.

В эту зиму 1901/02 года Чехов похудел еще заметнее. Его мучил почти безостановочный, изнуряющий, с мокротой кашель. Больной, одинокий, ощущавший, что никому он не нужен и ему все «неинтересно», все сливается в однообразный серый цвет. В той ситуации, в которой он теперь оказался, ему очень нужен был близкий человек. По-настоящему близкий, но Ольга Леонардовна была далеко, и встречались они редко. Вот в этом и упрекали ее современники. Зачем было выходить замуж и нарушать тем самым устоявшуюся жизнь Чехова, если жить вместе с ним она не собиралась?

Чехов привязался к Книппер, к этой красивой, умной, жизнерадостной женщине, к которой он привык и которой доверял: «Мои письма к тебе совсем не удовлетворяют меня. После того, что мною и тобой было пережито, мало писем, надо бы продолжать жить. Мы так грешим, что не живем вместе! Ну, да что об этом толковать! Бог с тобой, благословляю тебя, моя немчуша, и радуюсь, что ты веселишься. Целую тебя крепко, крепко» (9 ноября 1901 г.).

И все-таки он вынужден был признаться жене в плохом самочувствии: «А я, дусик мой, последние дни был нездоров. Принимал касторку, чувствую, будто отощал, кашляю, ничего не делаю. Теперь полегчало, так что завтра, вероятно, примусь за работу… Одиночество, по-видимому, очень вредно действует на желудок. Не шутя, милюся, когда же мы опять будем вместе? Когда я тебя увижу? Если бы ты приехала сюда на праздниках хотя на один день, то это было бы бесконечно хорошо. Впрочем, как знаешь. Это письмо пишу я 7 на ночь, а пошлю его завтра, 8-го. Ты всё на обедах да на юбилеях – я радуюсь, дуся, и хвалю тебя. Ты умница, ты милая» (7 декабря 1901 г.).

Ялта. М. П. Чехова и И. А. Бунин. 1900–1902 гг.

Чехов – Книппер: «Милая собака, я жив и, насколько сие возможно в положении человека выздоравливающего, здравствую. Слаб и злюсь, ничего не делаю. Геморрой. Одним словом, такого ты супруга заполучила, что я могу тебя только поздравить. Как бы ни было, дела пошли на поправку» (15 декабря 1901 г.).

Чехов – Книппер: «Милая моя дуся, насколько можно понять из твоих последних писем, ты в Ялту теперь не приедешь. Идет „В мечтах“, репетируются „Мещане“. Я понимаю, дуся, и не претендую. Коли нельзя – значит, нельзя. Ты не перестаешь звать меня в Москву. Милая моя, я бы давно уехал, да не пускают. Альтшуллер не велит даже выходить в пасмурную погоду, хотя я и выходил сегодня, так как в комнатах надоело до отвращения» (13 января 1902 г.).

Чехова в Ялте посещали врачи С. Я. Елпатьевский, И. Н. Альтшуллер, Л. В. Средин, Н. А. Зевакин и др. Уже в 1938 году Н. А. Зевакин рассказал о жизни Чехова в Ялте: «Антон Павлович очень не любил лечиться… Он тосковал по Москве… и вообще тосковал. К сожалению, в Ялте я его видел не в лучший период его жизни. Он редко улыбался. Мне кажется, что, даже когда он улыбался, он делал это через силу!»

Конечно, не всегда в Ялте было плохо. Весной и ранней осенью радовала погода. Вновь построенный дом друзья прозвали «Белая дача». Из дома открывался «широчайший вид, такой вид, что просто описать нельзя».

Весной 1902 года в Ялту к Чехову приехал В. Г. Короленко. Он подбил Чехова на совместный выход из Академии наук в связи с аннулированием выборов М. Горького. На пару с Короленко Чехов «заступился» за Горького, «обиженного» тем, что его не утвердило правительство в звании почетного академика. То самое правительство, против которого он вел подпольную и беспощадную войну. Но быть почетным академиком даже у врагов все же видно приятно. Чехов писал жене: «Ты полагала, что Горький откажется от почетного академика? Откуда ты это взяла? Напротив, по-видимому, он был рад» (9 марта 1902 г.).

Чехов поддался на уговоры Короленко и написал письмо в Академию наук с просьбой о сложении полномочий: «В декабре прошлого года я получил извещение об избрании А. М. Пешкова в почетные академики, и я не замедлил повидаться с А. М. Пешковым, который тогда находился в Крыму, первый принес ему известие об избрании и первый поздравил его. Затем, немного погодя, в газетах было напечатано, что, ввиду привлечения Пешкова к дознанию по 1035 ст., выборы признаются недействительными, причем было точно указано, что это извещение исходит из Академии наук, а так как я состою почетным академиком, то это извещение частью исходило и от меня. Я поздравлял сердечно, и я же признавал выборы недействительными – такое противоречие не укладывалось в моем сознании, примирить с ним свою совесть я не мог. Знакомство с 1035 ст. ничего не объяснило мне. И после долгого размышления я мог прийти только к одному решению, крайне для меня тяжелому и прискорбному, а именно просить о сложении с меня звания почетного академика. А. Чехов».

Не любя вообще Крым, а в особенности Ялты, Чехов с особенной, ревностной любовью относился к своему саду. С каждым годом растения, которые он посадил, вытягивались, зеленели, цвели и радовали его все больше. Многие наблюдали, как он по утрам, сидя на корточках, заботливо обмазывал серой стволы роз или выдергивал сорные травы из клумб. А какое бывало торжество, когда среди летней засухи наконец шел дождь, наполнявший водою запасные глиняные цистерны.

К лету 1903 года в саду уже росли кедр атласский, магнолия, хурма китайская, гледичия, ива вавилонская, абрикосовые, грушевые деревья, кипарисы. Все было продумано. Когда Мария Павловна предложила посадить каштан, Чехов писал ей: «Каштан широкоразвесист, он займет половину сада, а сад и так мал. Погоди, через 2–3 года ты увидишь, что я посадил именно то, что нужно. Думаю, что это так, ибо я прежде, чем сажать, размышлял очень долго». Он шутил, что если бы не был писателем, то стал бы садовником. Но в последние годы ухаживать за садом становится все труднее: «После каждого куста приходится отдыхать» (письмо Книппер, 5–6 февраля 1902 г.).

В ялтинских письмах не меньшее место, чем в мелиховских, занимает «собачья» тема: Чехов пишет о характерах собак, их привычках, о том, как лечит их. Кроме собак во дворе жили два ручных журавля; они важно ходили по саду. Неожиданной радостью явилось известие, что «Душечка» очень понравилась Льву Толстому и что он постоянно читает ее вслух гостям и восхищается, называя ее автора «большим-большим писателем». Зимой 1901/02 года Толстой жил недалеко от Ялты; Чехов бывал у него, много говорил с ним. Толстой болел; это глубоко волновало Чехова. В Ялте Чехова посещают его старые знакомые, укрепляются дружеские отношения с А. М. Горьким, с драматургом С. А. Найденовым, талант которого Чехов высоко ценил. Куприн в доме Чехова работал над одним из лучших своих рассказов – «В цирке» – и советовался насчет медицинской стороны сюжета.

В доме Чехова бывали и Н. Г. Гарин-Михайловский, В. Г. Короленко, Н. Д. Телешов, Ф. И. Шаляпин, С. В. Рахманинов… Но каждое расставание омрачалось: они уезжали в Петербург или любимую им Москву, он оставался в нелюбимой Ялте. Кроме друзей, было много случайных посетителей. Приходили преподавательницы местной гимназии, студенты, поклонницы – «антоновки», журналисты, начинающие беллетристы. Чехов признавался в письмах: «Надоели и раздражают посетители» (1 декабря 1899 г.), «Вчера были гости, сидели долго, я злился. Сейчас по телефону получил известие, что ко мне едет на извозчике турист-венгерец, посещающий всех писателей» (17 декабря 1901 г.).