После провала «Чайки» вернулся Антон Павлович в Мелихово. Хоть на душе было тяжело, но опять погрузился в работу. Работа была его родным домом, пристанищем, его спасением. Ни одного большого романа Чехову не пришлось написать. Его путь был иным, его прекрасный дар выражался по-другому. Чеховские шедевры так сжаты, кратки и густы, что каждый из них заменял полноценный роман.

Многие авторы отмечали изменение тональности чеховского письма со временем, от радостного и легкого к серьезному и даже мрачному. Вячеслав Фаусек вспоминал: «Я как-то спросил А.П., отчего он так пессимистически настроен последнее время и русская жизнь представлена так мрачно в его последних произведениях». На что Чехов ответил: «Боже мой! Довольно я написал в веселом роде, а много и просто шутовского. Пора мне серьезнее глядеть на жизнь». Начиная со второй половины 1890-х годов писал он уже совсем не так легко, как раньше, а медленно, с чувством, с толком, с расстановкой.

Вернувшись из Петербурга после провала «Чайки» в расстроенных чувствах, пишет Чехов замечательную повесть «Мужики». Помните ее содержание? Николай Чикильдеев работал лакеем в московской гостинице «Славянский базар». У него была жена Ольга и дочь Саша. Николай серьезно заболел, ноги перестали его слушаться. Чтобы свести концы с концами, выжить, Николай вместе с семьей решил переехать в родную деревню Жуково и поселиться в отцовском доме. Однако дом родителей не был светел и чист, как это было раньше. Везде царила грязь с темнотой. В доме жили родители Николая, брат Кирьяк с женой Марьей и брат Денис с женой Феклой. Здесь же жили и их дети. Кирьяк пил и обижал жену. Ольга и Николай быстро поняли, что их приезд был неверным решением. Обстановка была угнетающая. Все в доме ругались и ворчали друг на друга. Склочная мать Николая начала подымать на Сашу руку, хотя родители никогда не били ребенка. Фекла привыкла жить в постоянной ругани, бедности и нечистоте. Ольгу и Николая она ненавидела и обзывала «дворянами» и «барынями». Марья же постоянно плакала из-за побоев мужа. Ей не хотелось жить. Зимой Николай скончался. Ольга вместе с Сашей решила уехать из деревни. Семья мужа радостно восприняла эту новость. Ольга с Сашей начали просить милостыню.

«Мужики» – одно из очень пронзительных чеховских произведений. Пронзительность повести состоит в соединении грубости, ужаса даже, с чувствами светлыми и высокими. Чувства эти соединены с религией, точнее, ею и рождены. Мужики бедны, грязны, напиваются и безобразничают, но они совсем не звери. Конечно, бывший лакей в «Славянском базаре» Николай Чикильдеев, родом из этого же села Жукова, по болезни возвращающийся в деревню, жена его Ольга и дочь Саша несколько выше жуковцев. Жили в Москве, кое-что видели, даже по Москве тоскуют в убожестве мужицкой жизни.

Но вот и сами «мужики». У Чехова сказано: «Мало кто верил, мало кто понимал. В то же время все любили Священное Писание, любили нежно, благоговейно, но не было книг, некому было читать и объяснять, и за то, что Ольга иногда читала Евангелие, ее уважали и все говорили ей „вы“».

В деревню принесли Живоносную икону. Девушки еще с утра отправились навстречу иконе в своих ярких нарядных платьях и принесли ее под вечер, с крестным ходом, с пением, и в это время за рекой трезвонили.

Громадная толпа и своих, и чужих запрудила улицу; шум, пыль, давка… И старик, и бабка, и Кирьяк – все протягивали руки к иконе, жадно глядели на нее и говорили, плача:

– Заступница, матушка! Заступница!

Все как будто поняли, что между землей и небом не пусто, что не все еще захватили богатые и сильные, что есть еще защита от обид, от рабской неволи, от тяжкой невыносимой нужды, от страшной водки.

Плачет и протягивает руки к Живоносной тот самый Кирьяк, который бил безответную жену, и в пьяном виде снова будет ее бить, а самого его высекут в волостном правлении, и он в трезвом виде будет мучиться.

Замечательный в этой повести конец – пережив тяжелую, полуголодную зиму, после смерти Николая Ольга с Сашей уходят из деревни Жуково, просто пешком, без копейки денег пробираются в Москву. Весна, солнце, в полях жаворонки. «В полдень Ольга и Саша пришли в большое село». Там Ольга выбирает избу, которая показалась ей получше, и останавливается перед открытыми окнами. «Поклонилась и сказала громко, тонким, певучим голосом:

– Православные христиане, подайте милостыню Христа ради, что милость ваша, родителям вашим царство небесное, вечный покой».

Тот же вековечный нищенский припев тянет за ней Саша. И выходит как-то так, что смиренные голоса этих женщин говорят больше, чем за себя самих: за всю нищую деревню и Россию.

Повесть выдержала сразу несколько изданий, вызвала мнения различные, произвела шум своеобразием своим, не подходившим под либерально-народническую выкройку. Но подумать только: вещь, полная сочувствия народу, даже с затаенными слезами, вдруг приводит к тому, что какие-то «писатели» при баллотировке автора ее в Союз писателей выступают против избрания. Слишком много света в этом произведении и мало мрака. А ведь именно этот мрак тогда и приветствовался.

Короленко, предлагая Чехову вступить в союз, был уверен, что это пустая формальность. Но писатель и народник Короленко тут просчитался. Чехов все-таки был избран, но, судя по всему, могли и забаллотировать!

По мнению Бунина, «его заглушали долго. До „Мужиков“, далеко не лучшей его вещи, большая публика охотно читала его; но для нее он был только занятный рассказчик, автор „Винта“, „Жалобной книги“… Люди „идейные“ интересовались им, в общем, мало: признавали его талантливость, но серьезно на него не смотрели, – помню, как некоторые из них искренно хохотали надо мной, юнцом, когда я осмеливался сравнивать его с Гаршиным, Короленко, а были и такие, которые говорили, что и читать-то никогда не станут человека, начавшего писать под именем Чехонте: „Нельзя представить себе, говорили они, чтобы Толстой или Тургенев решились заменить свое имя такой пошлой кличкой“».

В это время изменил свой взгляд на Чехова известный литературный критик А. М. Скабичевский, постоянно упрекавший его в общественном равнодушии и в своей «Истории новейшей литературы» (1891), приводивший его в качестве примера писателя без «какого бы то ни было объединяющего начала». После выхода в свет «Рассказа неизвестного человека» он написал статью под названием «Есть ли у г. А. Чехова идеалы?». На заглавный вопрос критик ответил неожиданно положительно. Скабичевский заканчивал статью вопросом: «Я обращаюсь в заключение ко всем мало-мальски беспристрастным читателям и спрашиваю: неужели подобную сцену, которую можно смело поставить на одном ряду со всем, что только было лучшего в нашей литературе, мог создать писатель, не имеющий никаких идеалов?»

К точке зрения о переменах, происшедших в творчестве Чехова, присоединился и Н. К. Михайловский, но только значительно позже. В 1900 году в статье «Кое-что о г. Чехове» он писал: «Как „Палата № 6“, так и „Черный монах“ знаменуют собою момент некоторого перелома в г. Чехове как писателе, перелома в его отношениях к действительности».

Издание рассказов А. П. Чехова («Мужики», «Моя жизнь»). 1898 г.

А до «Мужиков» написал Чехов еще одну замечательную повесть «Моя жизнь». Главный герой повести Мисаил Полознев, дворянин и сын губернского архитектора, отказывается пользоваться плодами чужого труда и, разделяя толстовские идеи насчёт благотворности физической работы, устраивается обычным маляром в артель. В отличие от провинциальных интеллигентов, глава работников по прозвищу Редька не выносит лицемерия. Он любит рассуждать о том, что «тля ест траву, ржа – железо, а лжа – душу». «Опрощение» и «омужичивание» потомственного дворянина приводят к его разрыву с благородным обществом губернского города.

Никак не мог Чехов пройти мимо толстовства – этой заразительной идеи, которая владела умами русской интеллигенции того времени. Ведь даже один из лучших его друзей, Бунин, вращался в толстовских кругах, планировал опроститься. Публицист Д. Мирский, вообще не очень высоко ставивший Чехова, считал «Мою жизнь» его шедевром «по поэтической мощи и значительности». Ещё при жизни автора повесть была переведена на венгерский, датский, немецкий, сербохорватский, финский, чешский и шведский языки. Репин писал Чехову: «Какая простота, сила, неожиданность; этот серый обыденный тон, это прозаическое миросозерцание являются в таком новом увлекательном освещении. А какой язык! – Библия».

Однако в эти последние годы творчество Антона Павловича стало для него уже прямо тяжким трудом, хотя и жизненно необходимым. «Пишу и зачеркиваю, пишу и зачеркиваю» – так описывает он свою работу в 1897 году в одном из писем. В последний период он не писал, а, как сам шутя говорил, «рисовал». Одно время, уже в Крыму, Чехов поправлял написанный новый рассказ черными чернилами в первый раз, потом по поправленному шел какими-нибудь цветными чернилами – второй раз, другими цветными чернилами – третий раз, это он и называл «рисую». Затем уже рассказ переписывался набело опять черными чернилами, всегда на четвертушке писчей бумаги, мелким, угловатым почерком, всегда самим автором, и если не подвергался еще раз обработке, то в таком виде «без помарки» поступал в редакцию.

«Я пишу рассказ в „Сosmopolites“, – пишет он в 1897 году, – пишу туго, урывками. Обыкновенно я пишу медленно, с напряжением, здесь же, в номере, за чужим столом, в хорошую погоду, когда тянет наружу, пишется еще хуже».

Однако общественная оценка прозы Чехова в начале 1890-х годов установилась: талант его признан. Если в 1891–1892 годах появлялись рецензии целиком отрицательные – после «Палаты № 6» это стало уже почти невозможным. Даже очень скептически относящиеся к Чехову критики – М. Южный, Ю. Николаев, М. Протопопов – снабжают свои статьи оговорками, иногда весьма существенными. И критики, и читатели все решительнее выделяют Чехова из ряда его литературных сверстников; рядом с ним отваживаются ставить только Гаршина и Короленко.

А. И. Эртель 14 декабря 1892 года писал В. А. Гольцеву: «Глубоко радуешься, когда на плоскостях современного „промысла“, который лишь с натяжкою можно именовать „искусством“, возрастают такие будущие вершины, как Чехов и Короленко». В. А. Гольцев в свою очередь считал, что «среди современных беллетристов, которые привлекают особенно сочувственное внимание читателей и с именами которых связаны большие надежды нашей литературы, одно из наиболее выдающихся мест занимает Антон Павлович Чехов».

«Из молодых беллетристов, выступивших на литературное поприще в восьмидесятых годах, – писал М. Белинский (И. И. Ясинский), – Антон Чехов, бесспорно, самый даровитый, и его ожидает блестящая литературная будущность». Высоко оценил Чехова Лев Толстой. «Какая хорошая вещь „Палата № 6“», – писал он 24 декабря 1892 года И. И. Горбунову-Посадову. «Он очень даровит», – замечал он через три года сыну Л. Л. Толстому (4 сентября 1895 года).

Но в это время критики иначе не называли Чехова, как «хмурым» писателем, «певцом сумеречных настроений», «больным талантом», человеком, смотрящим на все безнадежно и равнодушно. После же смерти писателя все вдруг изменилось и стали писать о «чеховской нежности, грусти, теплоте», «чеховской любови к человеку»… Но и это не отражало сути его творчества и личности. И вероятно, было бы ему противно – и «нежность», и еще более «теплота», и «грусть».

Кончив повесть «Мужики», он поехал в Москву, как обычно. Там находился в это время Суворин, там жили Лавров и Гольцев, значит, «Большой Московский», «Эрмитажи», «Славянские базары»… Должна была приехать и Лидия Алексеевна Авилова, молодая писательница из Петербурга, с которой были у него в эти годы нежно-запутанные сердечные дела. Но, как известно, «человек предполагает, а Бог располагает». Чехов планировал одно, но неожиданное трагическое событие разрушило все его планы.