1895 год был в основном спокойным. Антон Чехов с семьей жили в Мелихове, он много писал, летом пришлось, однако, ему съездить в имение Турчаниновой, где-то в районе Бологого. Там, рядом со своей последней пассией Анной Турчаниновой, находился Исаак Левитан. Жизнь его любовная, как всегда, била ключом. Он оставил свою многолетнюю возлюбленную Софью Кувшинникову ради Анны. Это была интересная и тоже замужняя женщина, намного старше Левитана. По воспоминаниям Щепкиной-Куперник, напоминала она ей жену Лаврецкого из «Дворянского гнезда». То есть была это привлекательная интеллигентная петербургская дама. Настолько современная, что красила губы, что было очень необычно по тем временам. Левитан закрутил роман с ней, а позднее и с ее дочерью Варварой. Запутался и то ли покушался на самоубийство, то ли инсценировал его. Во всяком случае, срочно потребовалась помощь Антона Павловича, который и раньше неоднократно выручал Левитана в кризисные моменты. Турчанинова послала Чехову телеграмму и просила срочно приехать. Чехов тут же отправился Левитана выручать. По-видимому, ехал на поезде до станции Бологое по Николаевской железной дороге. В имении Турчаниновых, на берегу озера, прожил он несколько дней. Левитан нанес себе рану, но неопасную. Чехов его лечил и утешал. Выхаживал своего друга юности, которому сочувствовал и жалел. В письмах об этом происшествии говорил мало – не хотел распространяться о деле, для старинного друга чувствительном.

Иногда говорят, что вот ведь как неправа была Лика, упрекавшая Чехова в сухости и равнодушии. Вот ведь кинулся же он помочь Левитану! Но, по-видимому, это были для Чехова разные вещи: любимая девушка, которая умоляла о помощи, и старинный друг. К ней можно было и не поехать, а вот другу помочь надо. Вообще многие биографы отмечают, что Чехов мог быть холоден и черств по отношению к самым близким женщинам. Ведь те же упреки в холодности слышались и от Лидии Авиловой, которая писала об отношении к ней Чехова:

«Мне часто вспоминается рассказ Чехова, кажется, он называется „Шуточка“. Зимний день. Ветер. Ледяная гора. Молодой человек и молодая девушка катаются на санках. И вот каждый раз, как санки летят вниз, а ветер шумит в ушах, девушка слышит: „Я люблю вас, Надя“. Может быть, это только так кажется? Они вновь поднимаются на гору, вновь садятся в сани. Вот сани перекачнулись через край, полетели… И опять слышится: „Я люблю вас“. Но проходило самое короткое время, и все становилось буднично, обычно, а письма Антона Павловича холодны и равнодушны».

В общем же 1895 год оказался для Чехова годом плодотворным для его творчества. Он написал замечательное «Убийство», весьма живую и остроумную «Ариадну», «Дом с мезонином». Последний рассказ – это отзвук давней его собственной истории: «У меня когда-то была невеста… Мою невесту звали так: „Мисюсь“. Я ее очень любил. Об этом я пишу». «Дом с мезонином» трогателен, поэтичен, но, конечно, главным произведением этого года стала «Чайка».

Антон Павлович и Михаил Павлович Чеховы на крыльце флигеля в усадьбе Мелихово, где писалась «Чайка». Зима 1895 г.

«Чайка» – очень важное произведение Чехова. Она еще более часть души Чехова, да и грань его художнического развития. В «Чайке» есть и поэзия, и судьба. Он писал ее осенью в Мелихове. «Пишу… не без удовольствия» – это надо понимать, зная сдержанность Чехова, что с огромным увлечением. И еще он пишет о «Чайке»: «Мало действия и пять пудов любви». Даже и место действия: у «колдовского» озера, где вокруг в усадьбах всегда любили, все были влюблены. Летом, ухаживая за Левитаном, как раз сам он провел неделю на озере, надышался воздухом озерным, насмотрелся достаточно чаек. А в письме из имения Турчаниновой Чехов писал так: «…Располагаюсь в двухэтажном доме, вновь срубленном из старого леса, на берегу озера».

Очевидно, любовные переживания, описанные в «Чайке», сильно душу Чехова затронули. Ведь в основе пьесы лежит история Лики и Потапенко. Слишком мало мы знаем об истинных чувствах Чехова – так тщательно он все скрывал и прятал. Однако благодаря «Чайке» можно думать, что чувств у него было много больше, чем выказывал он их в письмах к Лике.

Как восприняла эту пьесу Лика Мизинова, Чайка, главная героиня пьесы? Скорее всего, не радовало ее напоминание о пережитой трагедии. Может быть, и не хотела она выставлять на всеобщее обозрение все личное и тяжко выстраданное. Могла бы и возмутиться, как когда-то Кувшинникова и Левитан, долго не прощавшие Чехову напоминания об обстоятельствах их личной жизни. Но Лика Чехова так сильно любила, что все ему прощала. Да и видела, что в «Чайке» писал он о ней и ее страданиях в возвышенном тоне.

Лика настолько возвысилась над ситуацией, что смогла простить Чехову описания всех тайн ее личной жизни. Нина Заречная не совсем похожа на нее по характеру. Но ситуация, описанная в пьесе, – это, конечно, история Лики. И современники это хорошо понимали. Брошенная Тригориным, потеряв ребенка, странствующей актрисой является Нина к своей ранней любви, незадачливому писателю Треплеву. Чехов вкладывает ей в уста прекрасные слова: «Умей нести свой крест и веруй. Я верую, и мне не так больно, и когда я думаю о своем призвании, то не боюсь жизни».

Есть и еще особенность «Чайки» – ее связь с эпохой. Девяностые годы в России уже не то, что восьмидесятые. В Европе как раз появилось в литературе течение более духовного свойства: Ибсен, Метерлинк, французские символисты. Возникли подобные течения и у нас. В 1892 году два молодых поэта Валерий Брюсов и Дмитрий Мережковский объявили о создании нового направления в русской литературе – символизма. Это было совсем не простое заимствование, а некое новое культурное течение. А за ними Гиппиус, Бальмонт, Брюсов, «заря русского символизма». И на горизонте уже великое имя – Александра Блока.

В первом же действии «Чайки», перед озером при луне, Нина так начинает пьесу Треплева: «Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, утки, пауки…» Сразу чувствуется некий особенный оттенок. В прежних писаниях Чехова его не было. И Треплев – новый человек в литературе, реализм, бытописание ему неинтересны. Не туда клонится его душа. Это Тригорин записывает каждую удачную фразу, образ. Треплеву ближе Ибсен, Метерлинк, чем Тригорин со своей записной книжкой («плыло облако, похожее на рояль»). Чехов же, по-видимому, между ними посредник.

Но самое сердце пьесы, чайка, убитая от нечего делать досужим охотником, – это уже не Треплев, а символизм Чехова. С «Чайки» начинается театр Чехова. Многие вначале были настроены по отношению к нему очень критически, но все-таки в театральной жизни он стал значительным явлением. И занял большое место и в XIX веке, и в XX, и даже в XXI. Пьесы Чехова до сих пор ставятся в театрах России и за рубежом.

Перед постановкой пьесу пришлось переделывать и согласовывать. Весь почти 1896 год шли с ней предварительные маневры. Ее «переписывали на ремингтоне», что по тем временам было целое предприятие. Затем посылалась она на суд Суворину, был момент, когда Чехов заколебался: «Пьеса моя провалилась без представления. Если в самом деле похоже, что в ней изображен Потапенко, то, конечно, ставить и печатать нельзя». После истории с «Попрыгуньей» Чехов стал осторожен.

Кроме того, драматическая цензура. Цензору Кондратьеву не понравилось, «что брат и сын равнодушно относятся к любовной связи актрисы с беллетристом». И Чехов выбросил фразу: «Открыто живет с этим беллетристом», а на 5-й странице: «Может любить только молодых». В конце концов цензор больше не противоборствовал. Пьесу взяли в Александринский театр в Петербурге. В музее сохранилось приглашение для актеров на генеральную репетицию 16 октября 1896 года. Премьера состоялась 17-го. Репетиции шли плохо. Чехов не советовал Марии Павловне приезжать на спектакль, но она не вытерпела и приехала вместе с Ликой. Вместе с ней и остановилась в гостинице «Англетер». С Ликой вместе отправилась и в театр.

И вот 17 октября 1896 года в Александринском театре состоялась премьера «Чайки». Однако первое представление прошло крайне неудачно. Ничего не вышло, да и не могло выйти. С самого же начала, с пьесы Треплева перед озером, несмотря на игру выдающейся актрисы Веры Комиссаржевской (Нина), начался разгром. Страшная вещь, когда в серьезных местах публика начинает смеяться. После первого акта свист, шум, жиденькие аплодисменты. Далее шло не лучше. Мария Павловна все же досидела до конца и уехала к себе с Ликой в «Англетер». Было условлено, что Антон Павлович приедет к ним туда, но он не приехал. В два часа ночи Мария Павловна бросилась к Сувориным, где он остановился. Оказалось, он долго бродил по Петербургу, потом вернулся, лег и никого не пожелал видеть, даже сестру. На другой день уехал с товарно-пассажирским поездом в Мелихово. Суворину написал записку: «Вчерашнего вечера я никогда не забуду, но все же спал я хорошо и уезжаю в весьма сносном настроении». Марии Павловне так: «Вчерашнее происшествие не поразило и не очень огорчило меня».

Подробное – по действиям – описание скандального спектакля давали «Новости» и «Биржевая газета»: «Уже после первого действия пьесы… публика осталась в каком-то недоумении…

Идет второе действие, волнение публики усиливается; движение и шум в зрительном зале заглушают часто речи, произносимые на сцене. Опустился занавес, и уже угроза выполняется: раздается сильное шиканье… Дальше еще хуже. После третьего действия шиканье стало общим, оглушительным, выражавшим единодушный приговор тысячи зрителей тем „новым формам“ и той новой бессмыслице, с которыми решился явиться на сцену „наш талантливый беллетрист“» (№ 288, 18 октября).

Диссонансом прозвучал отзыв Суворина. Он, как всегда, поддерживал Чехова: «Сегодня день торжества многих журналистов и литераторов. Не имела успеха комедия самого даровитого русского писателя из той молодежи, которая выступила в восьмидесятых годах, и – вот причина торжества… О, сочинители и судьи! Кто вы? Какие ваши имена и ваши заслуги? По-моему, Ан. Чехов может спать спокойно и работать… Он останется в русской литературе с своим ярким талантом, а они пожужжат и исчезнут… За свои 30 лет посещения театров в качестве рецензента я столько видел успехов ничтожностей, что неуспех пьесы даровитой меня нисколько не поразил». Это – единственная попытка защиты пьесы среди откликов первых дней. Мария Павловна, так брата знавшая и любившая, писала, что удар для Чехова был жестокий. Несомненно, отозвался и на его здоровье.

А судьба Лики складывается уже отдельно от Антона Павловича. По возвращении в Россию Лика опять была одна. Ей нужно было искать средства к жизни. Она давала частные уроки, занималась переводами, перепиской. Нужда была постоянной. В 1901–1902 годах, окончив курсы вокала, играла в Московском драматическом театре под псевдонимом Лика. Ранней весной 1902 года, когда ей исполнился уже 31 год, она решила попытаться поступить в Московский Художественный театр. В комиссии сидел ведущий актер и режиссер МХТ – красавец Александр Акимович Санин. После экзамена Санин сказал Лике: «В артистки я вас не возьму. Будьте лучше моей женой». И 4 марта на пальце чеховской Чайки заблестело обручальное кольцо.

После революции Лика с мужем эмигрировали за границу. Известный писатель и биограф Чехова Борис Зайцев вспоминает о встрече с Ликой в Париже:

«В 1937 году мне пришлось однажды навестить знакомую в больнице на rue Didot. Она лежала в маленькой застекленной комнатке, отделенная от общей палаты. На другой стороне палаты, недалеко от нас, была другая такая же отдельная комнатка и тоже стеклянная. Там лежала на постели какая-то женщина.

– Знаете, кто это? – спросила моя знакомая.

– Нет.

– Это чеховская Чайка, теперешняя жена режиссера Санина.

Я с ней познакомилась тут. Она серьезно больна. В том же 1937 году Лидия Стахиевна и скончалась»[2].