Игнатий Николаевич Потапенко, беллетрист малороссийского происхождения, живой и расторопный, даровитый, весьма удачливый, хорошо зарабатывал, много писал. Отец Потапенко – Н. А. Потапенко (1819–1903) – человек с необычной биографией, сменивший три сословия: еврей, забранный в 1832 году в кантонисты, дослужился до уланского корнета и получил дворянство, а в 1860 году, когда Игнатию было четыре года, принял священнический сан.

Сам Игнатий Потапенко получил духовное образование (Херсонское духовное училище и Одесская семинария), затем учился в светских учебных заведениях (Новороссийский университет в Одессе, с 1877 года – Петербургский университет, в 1878–1881 годах – Петербургская консерватория по классу вокала, но не окончил ни университет, ни консерваторию). В 1885–1890 годах служил в Одессе, после возвращения в Петербург профессионально занялся писательством (хотя немного печатался уже в 1880-х годах).

Стал он известен благодаря повести его «Шестеро» – из жизни сельского духовенства. Одно время имя его, хотя совсем незаслуженно, ставилось даже рядом с Чеховым. Познакомился Потапенко с Чеховым в Одессе в конце 1880-х годов. Встреча была мимоходом. Чехову он показался очень скучным – неизвестно почему. Этим и объясняется, что в письме к Лике (июль 1893 года) Чехов говорит: «Ко мне приедет Потапенко. Сама скука». Он и приехал. И оказалось, что вовсе не скучен, напротив: «Потапенко произвел хорошее впечатление. Очень мило поет».

Потапенко действительно хорошо пел, был общителен, обладал внешней привлекательностью, нравился женщинам. Писал он гладко и ровно, мог писать в день по печатному листу «без помарки», чем вызывал удивление Чехова. Антон Павлович зрелой полосы писал медленно и тщательно, добиваясь яркости и выразительности. Ради этого он иногда сжимал полстраницы в одну фразу.

В 1893 году модный писатель и опытный ловелас Потапенко приехал в Мелихово, где познакомился с Ликой Мизиновой. «Сейчас приехали Потапенко и Лика. Потапенко уже поет». И на этот раз он оказался весьма весел, певуч и обаятелен. Лика аккомпанировала, а он под аккомпанемент этот запевал девичье сердце. Потапенко ясно знал, чего хотел. Не дразнил, не острил и на месте не топтался. Да весьма возможно, что этот опытный соблазнитель и сам увлекся, ведь Лика была очень привлекательна.

А у Чехова с Ликой все продолжались непонятные и странные отношения. Маша, Мария Павловна Чехова, писала, что Лика «сильно увлеклась братом. Без сомнения, какие-то большие чувства питал к ней и Антон Павлович». Она же, лучшая подруга и любимая сестра, свидетельствовала, что Чехов, видимо, «поборол свое чувство к Лике». А Лика любила Чехова и страдала от его вечных шуточек и поддразниваний. Он, казалось бы, давал надежду, но затем отворачивался. Очень напоминает ситуацию, описанную им самим в рассказе «Шуточка». 7 октября 1893 года Лика пишет Чехову, она прямо умоляет его приехать к ней в Москву: «Вы, конечно, не знаете и не можете понять, что значит желать чего-нибудь страшно и не мочь – Вы этого не испытали! Я нахожусь в данное время в таком состоянии. Мне так хочется Вас видеть, так страшно хочется этого, и вот и только – я знаю, что это желанием и останется! Может быть, это глупо, даже неприлично писать, но так как Вы и без этого знаете, что это так, то не станете судить меня за это. Мне надо – понимаете, надо знать, приедете ли Вы и когда или нет. Все равно, только бы знать. Ведь мне осталось только три-четыре месяца Вас видеть, а потом, может быть, никогда. Умоляю, напишите две строчки… Не возмущайтесь… Ведь мне осталось только три-четыре месяца Вас видеть» (Мизинова собиралась поехать за границу, поддавшись уговорам Потапенко). В начале 1894 года Потапенко уехал в Париж. Той же весной Лика и подруга ее Варя Эберле тоже решили ехать в Париж «учиться пению». В письме Лика сообщает Чехову об ухаживаниях Потапенко. Вот тот момент, когда писатель мог спасти ее от тяжелых потрясений. Ведь Потапенко был давно женат и имел двух дочерей. Но он не вмешался.

Чехов же в январе чувствовал себя в Мелихове неважно: кашель его усилился. Вероятно, из-за нездоровья уехал он в начале марта в Ялту. Там поселился в гостинице «Россия», вел жизнь тихую и довольно скучную, хотя ялтинский март оказался теплым, светлым, всё в зелени. Белые коридоры гостиницы «Россия», мягкие красные ковры, по которым бесшумно проходят – то официант, несущий на серебряном подносе кофе Антону Чехову, то дама с собачкой, то болезненного вида господин, приехавший лечиться. Из окна, в легком тумане, видна гора, к ней подъем в беленьких дачках и домиках.

В этой тишине, в номере гостиницы «Россия» с бархатной зеленой мебелью, написал Чехов небольшой рассказ «Студент». Содержание его таково: в пятницу на Страстной неделе студент Духовной академии рассказывает бабам у костра, что происходило две тысячи лет тому назад в этот вечер в Иерусалиме, во дворе Первосвященника, – отречение Петра, петух, трижды возглашающий, слезы апостола… «Студент» был напечатан 16 апреля 1894 года в «Русских ведомостях», либеральной газете. Вероятно, с недоумением и непониманием читала этот рассказ интеллигенция, по моде того времени преимущественно неверующая.

А сам автор не совсем покойно себя чувствовал. Отъезд Лики вряд ли ему нравился. Может быть, еще меньше нравилось, что совпадал он с отъездом Потапенко. Правда, Потапенко уехал будто бы «в Италию», но Чехов знал его уже достаточно, понимал, что это опытный сердцеед, у которого были бесконечные романы. В конце марта, на Страстной, пишет он из Ялты Суворину: «Будь у меня тысяча или полторы, я бы в Париж поехал, и это было бы хорошо по многим причинам». Суворин не знал, по каким именно. Лика была в это время еще в Берлине, остановилась там по дороге в Париж. 15 марта помечено ее письмо Чехову в Ялту. Оно отражает нервность ее и жажду жизни: «Хочется поскорей добраться до места и хочется также и Берлин посмотреть, ведь я скоро умру и ничего не увижу».

Измученная долгой неопределённостью с Чеховым, Лика поддалась ухаживаниям Потапенко, и между ними закрутился роман. Но для Потапенко неприятным сюрпризом оказалась встреча в Париже с женой и детьми. Ожидаемый рай обратился в ад. С одной стороны любовница, с другой – жена. И каждая требовала внимания и душевных сил. К тому же жена стала скандалить и угрожать суицидом.

И он оставил беременную Лику. В этот период Лика без утайки пишет Чехову, что Потапенко она почти не видит. Ей плохо, ей кажется, что она скоро умрет, она пишет отчаянные письма Чехову, просит его приехать. Но Чехов, как всегда, отшучивается. Он ей отвечает: «Милая Лика, спасибо вам за письмо. Хотя Вы и пугаете в письме, что скоро умрете, хотя и дразните, что отвергнуты мной, но все-таки спасибо. Я отлично знаю, что Вы не умрете и что никто Вас не отвергал». Дальше идут, разумеется, шуточки («Мой идеал: быть праздным и любить полную девушку»). Но общий тон ласковый и с оттенком грусти. Как и веселиться, при этом когда мучают перебои сердца и надо писать, писать… Он устал. «Милая Лика, когда из Вас выйдет большая певица и Вам дадут хорошее жалованье, то подайте мне милостыню: жените меня на себе и кормите меня на свой счет, чтобы я мог ничего не делать» (27 марта 1894 года).

В апреле Чехов возвратился в Мелихово и просидел там почти все лето. Только в августе отправился в путешествие по Волге вместе с тем же Потапенко, возвратившимся из Парижа. Путешествие вышло странное: до Царицына, как думали, не доехали. В Нижнем на Чехова напала тоска. Было жарко, сухой ветер, ярмарка гремела, появился Сергеенко («друг Толстого»), нагонявший на Чехова всегда уныние. «Я взял свой чемодан и позорно бежал… на вокзал. За мной Потапенко». Решили отправиться к Линтваревым на Псёл, в Луку. Там гостили некоторое время.

Конечно, хитроумный Потапенко, разъезжавший теперь повсюду с Чеховым, ничего ему о своих парижских приключениях не рассказывал. Не говорил о том, что приключилась в Париже у него с Ликой любовная связь. И что он бросил беременную, несчастную Лику. От Линтваревых Чехов вернулся опять в Мелихово, но ненадолго. В Таганроге тяжко болел дядя его, тот заросший бородой, простодушный и обожаемый Митрофан Егорыч. Антон Павлович с ранних лет любил его, письма к нему полны почтительности, в них есть трогательный оттенок – тут он даже шутить не позволяет себе. Любил и сына его, своего двоюродного брата Георгия, и ему тоже писал теплые письма.

Когда Митрофан Егорыч в Таганроге заболел, Антон Павлович не мог уж усидеть дома, отправился лечить его: вернее, проститься с тем, кто в его детстве, рядом со строгим Павлом Егорычем, являл облик доброты и утешения. В живых его успел застать. Из Таганрога поехал в Феодосию к всегдашнему своему Суворину. Там выяснилось, что денежные его дела гораздо лучше, чем он думал: книги продавались хорошо. Это давало большую свободу. Он съездил на Новый Афон, потом морем отправился в Ялту. В это время скончался Митрофан Егорыч. С парохода пишет Антон Павлович Георгию: «Милый Жорж… не стану утешать тебя, потому что мне самому тяжело. Я любил покойного дядю всей душой и уважал его».

Сам он находится в некотором смятении и не знает, что с собой делать. Плывет в Ялту, а может быть, окажется за границей. Так и вышло, а пока что попал в Одессу. Но за границу, вероятно, влекло и нечто другое. Здоровье его неважно. Однако, если лечиться и укрепляться, надо подолгу жить в одном месте, на спокойном курорте. А у него душа не на месте и сплошное бродяжничество. 18 сентября он уже в Вене, собирается в Аббацию.

«Вы упорно не отвечаете мне на письма, милая Лика, но я все-таки надоедаю Вам и навязываюсь со своими письмами… Потапенко говорил мне как-то, что Вы и Варя Эберле будете в Швейцарии». Если это верно, то пусть напишет, он повидался бы с ней «разумеется, с восторгом… Умоляю Вас, не пишите никому в Россию, что я за границей. Я уехал тайно, как вор, и Маша думает, что я в Феодосии». Очень странное письмо, его последние строки: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, я и здоровье прозевал так же, как Вас».

В Аббации он пробыл недолго, попал вновь в Италию, побывал в Венеции, Милане и проехал на Французскую Ривьеру, в Ниццу. Недоразумение с письмами Лики разрешилось в Ницце: она письма писала, но они путешествовали за ним следом и нагнали только здесь. Тон их печальный и подавленный – она одинока, и ей тяжко. Сообщает швейцарский свой адрес. Если бы он приехал, была бы счастлива, «но предупреждаю, ничему не удивляться». Была ли уже заметна ее беременность, или она говорила «вообще»?

«Ваша карточка из Таганрога повеяла на меня холодом, – пишет грустно она… – Видно, уж мне суждено так, что все люди, которых я люблю, в конце концов мною пренебрегают. Почему-то все-таки мне хочется сегодня поговорить с Вами. Я очень, очень несчастна. Не смейтесь. От прежней Лики не осталось и следа и, как я думаю, все-таки не могу не сказать, что виной всему Вы» (20 сентября 1884 года).

В переводе на русский язык выходит: если бы вы были решительней, если б уехали мы тогда вместе на Кавказ и соединили наши жизни, то не было бы этого случайного Потапенко, короткой, тяжкой истории наполовину назло вам… и т. д. Неожиданно у нее обнаружились симптомы чахотки. По советам врачей она уезжает в Швейцарию, где живет в альпийской деревушке. Ее письма к Чехову передают убийственное настроение. Она на последних месяцах беременности, ей плохо, и она клятвенно просит Чехова приехать. Потапенко тоже хотел приехать к родам. Не приехал. Антон Павлович хотел с ней повидаться – не повидался.

В письме от 3 октября Лика повторяет: пусть ничему не удивляется. «Если не боитесь разочароваться в прежней Лике, то приезжайте. От нее не осталось и помину. Да, какие-нибудь шесть месяцев перевернули всю жизнь. Впрочем, я не думаю, чтобы Вы бросили в меня камень. Мне кажется, что Вы всегда были равнодушны к людям и их недостаткам и слабостям» (21 сентября 1894 года). Это задело Чехова. «О моем равнодушии к людям Вы могли бы не писать», – рассердился он. Очень молодая и уже много пережившая Лика в чем-то, однако, была права, только не так выразилась. Вернее бы сказать о снисходительности. Чехов никогда не становился в позу праведника. Фарисейство ему глубоко чуждо. Сам он был человеком грешным, как и все, и сознавал это, что задавало тон его отношению к другим.

Лика Мизинова в конце XIX в.

Равнодушие к людям… Странно говорить так о человеке, ездившем на Сахалин, губившем там здоровье, губившем его и в борьбе с голодом, холерой у себя в Мелихове. Однако и в следующем письме Лика возвращается к этому, но в несколько ином повороте: «Я хочу видеть только Вас – потому что Вы снисходительны и равнодушны к людям, а потому не осудите, как другие» (27 сентября 1894 года). С Чеховым они за границей так и не встретились. Он мог бы из Австрии проехать в Ниццу через Швейцарию, но, по-видимому, его связывал Суворин, «тащить» его в Швейцарию было неудобно. Впрочем, хотел бы увидеться с Ликой, приехал бы.

Родным он в конце концов сознался, что находится за границей. Пишет Маше из Ниццы 2 октября: «Рассчитывал повидаться в Париже с Ликой, но оказывается, что она в Швейцарии, туда же мне не рука. Да и надоело уже ездить». Если бы Лика видела эту строчку, опять сказала бы о равнодушии. Конечно, кому очень хочется видеть, тот поедет. Но возможно, что ему даже тяжело было теперь встретить ее. Он уже все знал. Узнав о беременности Мизиновой, Чехов назвал Потапенко в частном письме к сестре Маше «жидом и свиньей», а затем вывел их с Ликой в «Чайке» в образах Тригорина и Нины Заречной. Все было и кончено.

И. Н. Потапенко. 1890-е гг.

В ноябре 1894 года у Лики родилась девочка, которая буквально вернула ей вкус к жизни. Но ненадолго. По возвращении в Россию девочка внезапно заболела и скончалась от воспаления легких. Видимо, Чехов понял, что, увлекаясь прекрасной Ликой, он все же на ней никогда не женится. Каждое письмо он заканчивает в насмешливом тоне, в котором умело скрывает глубину своей привязанности: «Хамски почтительно целую Вашу коробочку с пудрой и завидую Вашим старым сапогам, которые каждый день видят вас».

Через четыре года в одном из писем Чехову Лика объяснила, почему увлеклась Потапенко. И отправила ему свою фотографию, на обороте – строки из романса Чайковского на слова Апухтина:

«Я могла написать это восемь лет тому назад, а пишу сейчас и напишу через 10 лет» (Париж, 11 октября 1898 года).

В декабре 1894 года Лика была уже в Париже снова. Чехов вернулся к своим в Мелихово. Спустя почти год он напишет Лике, наверное, самые горькие слова за всю их большую переписку: «Я не совсем здоров. У меня почти непрерывный кашель. Очевидно, и здоровье я прозевал так же, как вас» (18 сентября 1894 года). Но остается вопрос: насколько это было всерьез? Писателем он никогда не переставал быть, это всегда на первом месте.

Несмотря на все бродяжничества этой осени, на некоторую и смятенность, он успел написать «Три года», большую повесть. В ее ровном, спокойном течении как бы отражена некая «река времен» – люди, их чувства, судьбы сплетаются и проходят по неведомым, но печальным законам. Вот любил Лаптев, сын богатого московского купца, барышню Юлию Сергеевну, добивался ее, женился наконец. Она к нему равнодушна. Его мучит, что, быть может, она вышла за него из-за денег. Но идет время, и как облака принимают то те, то другие формы, переходят одни в другие, расплываются, новые возникают неизвестно зачем, так в жизненном движении неплохих и неярких людей все понемногу меняется. Проходит три года. Лаптев остывает к Юлии, она привязывается к нему – просто она теперь его любит. А ему казалось, что он «женат на ней уже лет десять».

В декабре 1894 года, как раз когда Чехов читал в Мелихове корректуру этой повести, он получил от Лики из Парижа очень грустное письмо. Маше в Москву он сообщает о нем холодновато: «Пишет, что учится петь, учится массажу и английскому языку. Пишет, что ей хотелось бы посидеть на моем диване хоть несколько минут». Однако все это у Лики сказано иначе: «Вот уже скоро два месяца, как я в Париже, а от Вас ни слуху. Неужели и Вы тоже отвернулись от меня? Скучно, грустно, скверно. Париж еще больше располагает ко всему этому! Сыро, холодно, чуждо! Без Вас я совсем чувствую себя забытой и отвергнутой! Кажется, отдала бы полжизни за то, чтобы очутиться в Мелихове, посидеть на Вашем диване, поговорить с Вами десять минут, поужинать…» Хочется, чтобы и года этого не было, чтобы «все осталось по-старому». Однако вся эта история в душе и творчестве Чехова как бы продолжалась – родила «Чайку» и весь чеховский театр: событие и для самого Чехова, и для российской литературы немалое. «Чайка» есть миф, корни которого в Лике, Чехове, Мелихове. Все не то, и все выросло отсюда, кровно связано.