В Мелихово переехали всей семьей: Павел Егорыч, Евгения Яковлевна, сестра Маша, брат Миша и сам Антон Павлович. Братья Александр и Иван жили уже самостоятельно, со своими семьями. Но и они часто в Мелихово наезжали. По присущей Чеховым хозяйственности все занялись, кто чем мог. Все переделывали, создавали на свой лад. Дом начали перестраивать, чистить, оклеивать заново, кухню поставили отдельно. Сад привели в порядок, это было у них в крови – работать на земле.

Работали дружно. Мария Павловна, двадцативосьмилетняя девушка, занимавшаяся живописью и зимой преподававшая в гимназии Ржевской, теперь с утра надевала сапоги, целый день пропадала то в поле, то на гумне, то на огороде. Чтобы не слишком утомлялся брат, подставляла плечо. Она отдавала ему свои силы и жизнь, как некогда он на своих плечах выносил ее обучение. Павел Егорыч трудился в саду, Антон Павлович там же, Евгения Яковлевна по кухонной части и на огороде. Были у них кухарка и два работника.

Дом был вместительный, хотя и одноэтажный. Новоиспеченных землевладельцев увлекало всё: и посадка луковиц, и прилет грачей и скворцов, и посев клевера, и гусыня, высидевшая желтеньких пушистых гусенят. С самого раннего утра, часто даже часов с четырех, Антон Павлович был уже на ногах. Напившись кофе, он выходил в сад и подолгу осматривал каждое фруктовое дерево, каждый куст, подрезывал его или же долго просиживал на корточках у ствола и что-то наблюдал. Земли оказалось даже больше, чем нужно, и пришлось работать в поле. Но трудились все вместе, без всяких приказчиков и управляющих, и работы эти составляли для них удовольствие и потребность. До слуха новых землевладельцев долетали такие фразы мелиховских крестьян: «Что и говорить, господа старательные!.. А что, это настоящие господа или не настоящие?»

Письма Чехова этого времени пестрят упоминаниями о сараях, амбарах, парниках, лопатах, клевере, овсе, лошадях – часто со свойственной ему шутливостью: «Мамаша сегодня говела и ездила в церковь на собственной лошади; папаша вывалился из саней – до того был стремителен бег коня!» Усадьба была маленькой, лес – «розговой», пруд в несколько аршин после полутораверстного на Луке казался игрушечным, речка Лисенка после многоводного Псёла – ручейком. И все же Чеховы радовались, они получили то, о чем всегда мечтали.

Главный дом усадьбы Мелихово. 1890-е гг.

Вели теперь тот образ жизни, который казался им идеальным: в единстве природного и культурного, работы души и работы рук. Деятельной натуре писателя всегда не хватало физического труда – теперь его было в избытке. Впервые он встречал раннюю весну не в городе. «Прилетели скворцы, везде журчит вода, на проталинах уже зеленеет трава… Настроение покойное, созерцательное…» Чехов посадил там около тысячи вишневых деревьев и засеял голые лесные участки елями, кленами, вязами, соснами, дубами и лиственницами. И вскоре Мелихово все зазеленело.

Лейкин прислал в Мелихово двух очаровательных щенков от своей собаки-таксы. Они быстро вытянулись в длинного Брома Исаича, по прозванию Царский вагон, и Хину Марковну, или Рыжую корову. «Первый ловок и гибок, вежлив и чувствителен, вторая неуклюжа, толста, ленива и лукава… Оба любят плакать от избытка чувств», – писал Чехов. Собак Чехов любил и, работая в саду, с ними разговаривал.

Лучшая комната, большая, с венецианскими окнами, камином и большим турецким диваном, – это кабинет Антона Павловича. У Марии Павловны – девическая белая. Цветы, узенькая кровать, на стене большой портрет брата. В комнате у Евгении Яковлевны огромный шкаф и сундук со всяким добром, швейная машина. А у Павла Егорыча скорее келья или моленная. Образа, божественные книги, лампадки. Днем работал он в саду, вечером молился – читал вечерни, всенощную, напевал псалмы.

В усадьбе Мелихова, в окружающей природе, ничего ни замечательного, ни просто располагающего не было. Рядом в Тульской губернии мог Антон Павлович найти гораздо более привлекательное место, особенно на Оке. Но он купил сразу, вовсе и не выбирая. Однако ему и всей семье здесь очень даже нравилось.

С весны 1892 года, когда он сюда переехал, изменилось даже его душевное состояние. Он лучше себя здесь чувствовал. Да и восхитительная русская весна… «В природе происходит нечто изумительное, трогательное», «Настроение покойное, созерцательное», «Глядя на весну, мне ужасно хочется, чтобы на том свете был рай. Одним словом, минутами мне бывает так хорошо, что я суеверно осаживаю себя» – такие восторженные строки необычны для сдержанного Чехова, а вот весна в Мелихове отозвалась в нем именно так. Он природу Центральной России очень любил.

Кабинет А. П. Чехова в Мелихово. Современный вид

Вставая рано, с солнцем, вся семья и обедала рано: в двенадцать часов дня. Антон Павлович купил колокол и водрузил его на высоком столбе. Раз в сутки, ровно в двенадцать часов дня, Фрол или кто-нибудь вместо него должен был отбить двенадцать ударов, и вся округа, услышав этот колокол, бросала работу и садилась обедать. К этому времени стол накрыт, и от множества разных домашних закусочек, приготовленных заботливой рукой Евгении Яковлевны, положительно нет на столе места. Этот обильный стол воспет даже в одном из стихотворений Т. Л. Щепкиной-Куперник. Нет места и за столом. Кроме пятерых постоянных членов семьи обязательно обедают и чужие. После обеда Чехов уходил в спальню, запирался там и обдумывал сюжеты, если его не прерывал Морфей. А затем с трех часов дня и вплоть до семи вечера трудились снова.

Самое веселое время в Мелихове – это были ужины. За ними, устав за день, вся семья отдыхала и велись увлекательные разговоры. Особенно было весело, когда приезжала «прекрасная Лика». Затем в десять часов вечера расходились спать. Тушили огни, и все в доме затихало, и только слышно было негромкое пение и монотонное чтение Павла Егоровича, любившего на ночь помолиться.

Этот распорядок дня был описан младшим братом Михаилом. Но он уточняет, что далеко не каждый день протекал идиллически. Прежде всего – уставали ужасно: все схватывались за сельское хозяйство с таким пылом, что к вечеру едва доволакивали ноги до постелей. Михаил, например, выходил в поле каждый день в три часа утра, еще до восхода солнца, и сам пахал. Один раз так устали, что проспали колоссальный пожар рядом, сгорела кувшинниковская усадьба. Проснулись – глядь, а сбоку вместо соседской усадьбы один только пепел.

С первых же дней, как семья поселилась в Мелихове, все кругом узнали, что Антон Павлович – врач. Приходили, привозили больных в телегах и часто увозили самого писателя к больным. С самого раннего утра перед его домом уже стояли бабы и дети и ждали от него врачебной помощи. Он выходил, выстукивал, выслушивал и никого не отпускал без лекарства; его постоянной помощницей, «ассистентом» была сестра Мария Павловна. Расход на лекарства был порядочный, так что пришлось держать на свои средства целую аптеку. Михаил развешивал порошки, делал эмульсии и варил мази, и не раз, принимая его за «фершала», больные совали в руку пятачки, и все искренне удивлялись, что он не брал. Будили Антона Павловича и по ночам. Однажды среди ночи проезжавшие мимо Мелихова путники привезли в имение человека с проколотым вилами животом, которого они подобрали по дороге. Мужик был внесен в кабинет, положен среди пола на ковре, и Антон Павлович долго возился с ним, исследуя его раны и накладывая повязки.

Все Чеховы были очень гостеприимны, и дом в Мелихове был всегда полон знакомых и друзей. Их дом был похож на гостиницу. «Спали на диванах и по нескольку человек во всех комнатах, – вспоминал брат Михаил, – ночевали даже в сенях. Писатели, девицы – почитательницы таланта, земские деятели, местные врачи, какие-то дальние родственники с сынишками».

Но Антону Павловичу было и этого мало. «Ждем Иваненко. Приедет Суворин, буду приглашать Баранцевича», – сообщал он Нате Линтваревой из Мелихова в 1892 году. А заодно приглашал и ее. Причем из следующих его писем оказывалось, что кроме этих трех человек он пригласил к себе и Лазарева-Грузинского, и Ежова, и Лейкина и что у него уже гостит Левитан!

Восемь человек, но и это еще не все: в доме постоянно ютились те, которых даже не считали гостями – это были свои люди. Это «астрономка» Ольга Кундасова, музыкант Мариан Семашко, Лика Мизинова, Мусина-Пушкина (она же – Дришка, она же – Цикада), какая-то Лесова из Торжка, какая-то Клара Мамуна, друзья его семьи, завсегдатаи и великое множество случайных, безыменных людей.

От этого многолюдства Чехов, конечно, иногда страдал. «С пятницы Страстной до сегодня у меня гости, гости, гости… и я не написал ни одной строки». Но даже это не могло укротить его безудержной страсти к посетителям. В том же письме, где помещена эта жалоба, он зовет к себе ту же Кундасову, в следующем – Владимира Тихонова, в следующем – Лейкина, в следующем – Ясинского, а из следующего мы узнаем, что у него гостят и Суворин, и Щепкина-Куперник, и таганрогская Селиванова-Краузе!

Звал он к себе всегда весело, бравурно, игриво, затейливо, словно отражая в самом стиле своих приглашений атмосферу молодого веселья, которая окружала его. И дело здесь не только в радушии Чехова, а в той огромной жизненной энергии, которая кипела внутри его и изливалась в это радушие. В конце концов, для уединения от собственных, отовсюду приглашенных гостей был построен в саду небольшой флигель.

Первая весна в Мелихове была холодная, голодная и затяжная. Пасха прошла в снегу. В селе Мелихове, совсем рядом с усадьбой, церковь была, но без притча. Для пасхальной заутрени сложились – вся деревня, Чеховы тоже, конечно. Пригласили из соседней Давыдовой пустыни служить иеромонаха. Пела вся семья Чеховых, Антон Павлович тоже. Детское свое певчество как раз вспоминал он в Мелихове и не по-хорошему, но от красоты и поэзии самого богослужения все-таки не мог отказаться. «Пасхальную утреню пели мы, т. е. моя фамилия и мои гости, молодые люди. Вышло очень хорошо и стройно, особенно обедня. Мужики остались предовольны и говорят, что никогда служба у них не проходила так торжественно».

Затем началась весенняя распутица. Дороги представляли собой нечто ужасное. При имении находились только три заморенные клячи, при этом одна из них была с брачком: не шла вовсе со двора. Другую, когда она была в поле, подменили дохлой, точно такой же масти: вместо кобылы подложили мерина. Таким образом, стали ждать первой ярмарки, чтобы купить там сразу семерых лошадей. А до того пришлось ездить на одной безответной кляче, носившей имя Анна Петровна. Сена на десятки верст вокруг не было ни клочка, пришлось кормить скотину рубленой соломой, но Анна Петровна ухитрялась бегать на станцию и обратно, возить Антона Павловича на практику, таскать бревна и пахать.

Отец с утра и до вечера расчищал в саду дорожки и проводил новые; кроме того, на нем лежала обязанность вести дневник: за все долгие годы «мелиховского сидения» он вел его самым добросовестным образом изо дня в день, не пропуская записи ни одного числа. После его смерти дневник этот был собран в одно целое и представлял собою нечто милое, почти детски наивное, но имевшее большой семейный интерес. Он находится сейчас в Московском музее имени А. П. Чехова. Вот некоторые из его записей: «2 июня. Клара Ивановна приехала. 3 июня. Клара Ивановна уехала. 4 июня. Сколь тягостен труд земледельца. 5 июня. Пиона расцвелась. 6 июня. Елки перед окнами Антоши срублены». И так далее.

Работниками были братья Фрол и Иван, они же шли и за кучеров. «Я посадил 60 вишен и 80 яблонь. Выкопали новый пруд, который к весне наполнится водой на целую сажень», – с энтузиазмом пишет Антон. Труд на земле, хозяйственные заботы очень сильно занимали писателя. Но другой, всегдашний, меланхолический Чехов тут же рядом. «Жить не особенно хочется. Умирать не хочется, но и жить как будто бы надоело». (Ему тридцать два года!)