Осенью, по возвращении в Москву начинается у Чехова опять пестрая, шумная жизнь. Конечно, он продолжает работать, пишет, но это не столь значительные произведения, как «Дуэль». Между тем после опубликования этой повести в «Новом времени» на его адрес в Москве приходят отклики с разных концов России: «Пишут какие-то незнакомцы. Письма в высшей степени задушевные и доброжелательные». Эти письма – проявление той глубокой и прочной «народной любви», которая будет сопровождать его до самого конца.

Осенью 1890 года в стране начали чувствоваться предпосылки будущего голода: малоснежная и суровая зима, в конце февраля сменившаяся оттепелями, которые перемежались с морозами. С апреля установилась жаркая засушливая погода, которая стояла всю оставшуюся весну и целое лето. Это означало полный крах урожая озимых, но у крестьян теплилась слабая надежда на вызревание яровых, полностью зависевших от дождей в июле. Отсутствие их означало гибель всего урожая, что и произошло, – долгожданная небесная влага не пролилась на иссыхающие поля.

Жарой и последовавшим неурожаем были поражены регионы европейской и южной частей России. На октябрь 1891 года полученный урожай оказался на 26 % ниже среднего значения за десятилетие. Последний случай такого низкого урожая был зафиксирован в 1865 году, а ещё ниже был только в 1848 году. На одного жителя Российской империи (60 губерний и Царство Польское) было собрано около 17 пудов зерновых.

Писатель Борис Зайцев вспоминал: «В начале 1890 все вокруг говорили о голоде. Барышни, студенты собирались куда-то „на голод“. Доктора рассуждали с родителями о каких-то „земствах“, имя Толстого произносилось с великим почтением, он тоже куда-то призывал, к кому-то взывал. Голод, голод! Это казалось жутким. Чехов после спокойного лета в Богимове осенью 1891 года в дела голода вошел основательно. Вместе с давним своим приятелем Егоровым – тот служил теперь земским начальником в Нижегородской губернии – придумал он особую форму помощи. Мысль такая: осенью крестьяне из-за нужды и неурожая продают лошадей за бесценок. Настанет весна, пахать под яровое будет не на чем, значит, и не посеют. Если же осенью заняться покупкой лошадей, то весной можно будет раздавать их безлошадным».

Еще осенью 1891 года вместе с Сувориным и «Русскими ведомостями» он устроил сбор денег в пользу голодающих, собирал их и сам, писал о голоде. Все им лично собранное посылалось Егорову. Тот и покупал лошадей, а Чехов помогал, как мог. В январе 1892 года съездил даже к нему в Нижегородскую губернию – в лютые морозы, едва не погиб в метели. Конечно, опять губил здоровье, как и на Сахалине, но удержать его и теперь было нельзя, как и тогда.

Несмотря на старания, в Нижегородской губернии дело с лошадьми не весьма преуспело, цены на них сразу поднялись из-за усиленных закупок. Но не это важно. Много ли или немного сумели сделать Чехов с Егоровым, важно то, что они прикладывали все свои силы, чтобы голодающим помочь.

В том же 1892 году приобретает семья Чеховых собственное имение Мелихово. Давно, еще когда семья Чеховых летом жила у Линтваревых, собирался Антон купить имение. Через приятеля своего Смагина он искал что-нибудь подходящее на Украине. Почти состоялась эта покупка в Сорочинцах, близ гоголевского Миргорода, но в конце не сошлись. Но эта мечта никуда не уходила, угнездилась у всех домашних прочно. А после отдыха в Богимове желание поселиться в собственном имении перешло в твердое решение. Хотелось оседлости, устойчивости, чтобы вокруг было «свое». Может быть, говорил тут и голос крестьянских предков: во всех Чеховых сидел рачительный хозяин и устроитель.

Зимою 1892 года это решение осуществилось на деле. Прочитав в газете объявление о продаже какого-то имения близ станции Лопасня Московско-Курской железной дороги, Михаил и Маша Чеховы отправились его смотреть. Принадлежало имение художнику Николаю Сорохтину и называлось Мелихово. Находилось в нескольких верстах от станции Лопасня Московско-Курской железной дороги. Сама же Лопасня в семидесяти верстах от Москвы. Это Серпуховский уезд Московской губернии.

Конечно, имение было скромное. Ничего похожего тут не было на подмосковные дома барских времен. Ни дворцов, ни оранжерей, ни парков в Мелихове не было. Никто никогда не покупает имений зимою, когда оно погребено под снегом и не представляется ни малейшей возможности осмотреть его подробно. Брат с сестрой ехали на санях по глубокому снегу до имения 12–13 верст и не могли составить представления о том, можно ли будет проехать по ней в весеннюю распутицу или осеннюю слякоть.

Смотрины этого имения прошли благополучно – все постройки были выкрашены в яркие, свежие цвета, крыши были зеленые и красные, и на фоне белого снега усадьба производила благоприятное впечатление. Им нужна была усадьба более или менее приличная, чтобы можно было в нее въехать немедленно, а эта усадьба такому требованию удовлетворяла. Брат с сестрой видели кругом постройки, но принадлежат ли они к этой именно усадьбе или к другой, соседней, спросить не догадались; их беспокоило только одно – это близость деревни, которая находилась тут же, по ту сторону решетки, составлявшей собою одну из сторон улицы этой деревни.

Когда они вернулись домой и все рассказали, то тут же было принято решение это Мелихово купить. Условия показались Антону Павловичу приемлемыми. Большое цензовое имение в 213 десятин, с усадьбой, лесами, пашнями и лугами, которые он сам же называл «великим герцогством», досталось им, в сущности, очень дешево, всего за 5 тысяч рублей. Условная цена была 13 тысяч рублей, но остальные 8 тысяч рублей были рассрочены продавцом по закладной на 10 лет. Однако не наступил еще срок и первого платежа, как бывший владелец прислал письмо, в котором умолял оплатить закладную до срока, за что уступал 700 рублей.

Тогда Михаил заложил Мелихово в Московском земельном банке, причем оно было им оценено в 21 300 рублей. Он взял только ту сумму, которая требовалась для ликвидации закладной, выданной продавцу, и таким образом Антон Павлович освободился от долга частному лицу, и ему пришлось иметь дело с банком и выплачивать ему с погашением долга всего только 300 рублей в год. Это показалось им очень дешево, ведь за квартиру в Москве они платили много больше.

Антон уплатил за имение деньги, и они всей семьей въехали в усадьбу уже зимой. Все было под снегом, и за неясностью границ нельзя было разобрать, где свое и где чужое, но, несмотря на все это, первое впечатление Антона Павловича было благоприятное. Белый снег, близость весны и все новые и новые сюрпризы, открывавшиеся благодаря таянию снега, нравились всей семье. Они обнаруживали все новые находки и не уставали радоваться им: то вдруг оказывалось, что им принадлежал целый стог соломы, который считали чужим, то в саду вдруг появилась целая липовая аллея, которой недосмотрели раньше за глубоким снегом.

Тишины, спокойствия им всем хотелось, и в собственном гнезде оказаться тоже хотелось. Чеховы стали землевладельцами. Правда, отдыхать, наслаждаясь весной, спокойствием, оседлостью и простором, пришлось недолго.

С самого приезда Чехову много пришлось работать как врачу. «С первых же дней, как мы поселились в Мелихове, – вспоминал Михаил Павлович, – все кругом узнали, что Антон Павлович – врач. Приходили, привозили больных в телегах и далеко увозили самого писателя к больным. С самого раннего утра перед его домом уже стояли бабы и дети и ждали от него врачебной помощи. Он выходил, выстукивал, выслушивал».

А летом 1892 года вместе с голодом явилась холера. По мере того как голод прогрессировал, состояние здоровья крестьян становилось все хуже и хуже. Зима 1892 года оказалась самой тяжёлой – закончились запасы у самых бережливых крестьян, а те, кто не смог ничего сберечь, не могли больше сопротивляться болезням из-за сильного истощения. Было зафиксировано свыше 4 миллионов заболеваний вместо нормы в 3 миллиона. Пораженные губернии атаковали сыпной тиф, дизентерия, малярия, а затем и холера, которой было выявлено свыше 600 тысяч случаев.

Антон Павлович писал: «По случаю холеры, которая еще не дошла до нас, я приглашен в санитарные врачи от земства, дан мне участок, и я теперь разъезжаю по деревням и фабрикам и собираю материал для санитарного съезда. О литературной работе и подумать некогда» (13 июля). Ему дали для надзора 23 деревни, а позже, по-видимому, 25. Нет у него ни одной койки, ни одного фельдшера. Это волнует и беспокоит, но и призывает к деятельности. Все лето и осень огромная работа, непрерывные разъезды. Холеры в участке еще нет, но она надвигается отовсюду, идет и с севера, и с Оки, и вот она уже в Москве.

Чехов живет как бы в осажденной крепости и укрепляет ее не покладая рук. «У меня на 25 деревень одна кружка, ни одного термометра и только полфунта карболовой кислоты». Если Чехова послушать, то неизвестно, зачем он все это делает. Приходится ему «думать только о поносах, вздрагивать по ночам от собачьего лая и стука в ворота (не за мной ли приехали?), ездить на отвратительных лошадях по неведомым дорогам и читать только про холеру и ждать только холеры и в то же время быть совершенно равнодушным к сей болезни и к тем людям, которым служишь…».

Но вряд ли было это правдой, он, как всегда, наговаривал на себя. Ведь от вознаграждения он отказался, между тем сам был в долгах по имению, и из гонораров ему вычитывали в погашение долга. Но не может успокоиться, благодушествовать в удобном доме, все куда-то едет, учит мужиков гигиене, объезжает помещиков и фабрикантов, собирая на борьбу с холерой. «Оказался я превосходным нищим», насобирал очень удачно, и теперь у него «два превосходных барака со всей обстановкой и бараков пять не превосходных, а прескверных». И тут же рядом он пишет: «Пребываю без гроша».

В такие же и им подобные переживания уходят корни рассказа «Жена», где описывается, как в лихорадку борьбы с голодом вовлекают богатого инженера, пишущего у себя в имении ученое сочинение о железных дорогах. Все эти инженеры, врачи, дамы, действующие рядом, – это теперешнее окружение Антона Павловича Чехова. «Интеллигенция работает шибко, не щадя ни живота, ни денег; я вижу ее каждый день и умиляюсь…»

Может быть, из-за принятых мер холера до чеховского участка и не дошла. Была в тридцати верстах, но встретиться с ней не довелось. С эпидемиями же тифа, дифтерита, скарлатины приходилось много бороться. С августа по 15 октября он записал 500 больных, а в действительности принял не меньше тысячи. В октябре Серпуховское земство постановило благодарить его: чеховский участок оказался особенно удачным и почти ничего не стоил земству. Чехов обирал соседей фабрикантов, «которые и отдувались за земство».

В начале октября холера уже утихала, но он не мог еще бросить своего участка, даже на день-два съездить в Москву. И только со второй половины месяца жизнь его успокаивается. Снова появляются литературные интересы – забавно отвечает он брату на сообщение о Дании: «Весьма утешительно, что меня перевели на датский язык. Теперь я спокоен за Данию».

Но за себя, за свое творчество и за его направленность неспокоен. Много размышляет о писании своем: писатели вечные или просто хорошие всегда «куда-то идут и вас зовут туда же, и вы чувствуете не умом, а всем своим существом, что у них есть какая-то цель… У одних… цели ближайшие – крепостное право, освобождение родины, политика, красота или просто водка, как у Дениса Давыдова, у других цели отдаленные – Бог, загробная жизнь, счастье человечества… Вы, кроме жизни, какая она есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет. А вот „у нас“, современных писателей, ничего этого нет… Кто ничего не хочет, ни на что не надеется и ничего не боится, тот не может быть художником».