Чехов иногда вспоминал о своей работе на Сахалине: «Сделано мною немало. Хватило бы на три диссертации. Я вставал каждый день в 5 часов утра, ложился поздно и все дни был в сильном напряжении от мысли, что мною многое еще не сделано. Я имел терпение сделать перепись всего сахалинского населения. Мною уже записано около десяти тысяч человек каторжных и поселенцев. Я объездил все поселения, заходил во все избы и говорил с каждым. На Сахалине нет ни одного каторжного или поселенца, который не разговаривал бы со мной».

Мудрено ли, что поездка на каторгу вконец расшатала его и без того некрепкое здоровье Чехова? К тому же он простудился на обратном пути и стал кашлять гораздо сильнее, чем прежде. Его слишком ранняя смерть, несомненно, объясняется тем, что в тот самый период, когда он еще мог вылечиться от начавшегося у него туберкулеза, он несколько месяцев кряду провел в таких невыносимо тяжелых условиях, которые и для здорового могли оказаться губительными.

Кроме того, эта поездка буквально разорила его, так как он истратил на нее все свои деньги (одним ямщикам пришлось платить вдвое и втрое, да и случайные дорожные спутники обокрали его как могли), и снова ввергла его в долгую нужду. Даже через четыре года после поездки он пишет: «Я истратил на поездку и на работу столько денег и времени, сколько не получу назад и в десять лет». Отправился в дальнее путешествие Чехов с «корреспондентским билетом» «Нового времени», но за свой счет. Издатель Суворин предоставил солидный кредит, а писатель обещал посылать путевые очерки в счет долга. Расходы же предстояли немалые. Один только билет на пароход Добровольного флота стоил около 500 рублей, а, например, наем дома на Садовой-Кудринской, где жила вся семья, – 650 рублей в год. И все эти расходы легли на плечи Антона Павловича. Кстати, семья сразу съехала из этого дома и к возвращению Антона Павловича сняла куда более скромный флигелек на Малой Дмитровке.

После заграничной поездки в компании Суворина весной 1891 года Антон Павлович едет с семьей на дачу. Это Михаил постарался и разыскал пристанище для всей семьи в Алексине где-то около станции у железнодорожного моста. Туда и переехали Чеховы. Как всегда, старые и молодые – все жили вместе. Было тесновато, и казалось временами, что уж очень одиноко. Лес, соловьи, недалеко Ока. Алексин – небольшой городок Тульской губернии, на Оке, в сторону Калуги, в чудесной пересеченной местности, – жило там тогда всего семьсот душ.

Продолжалось это, однако же, недолго: к Чеховым направлялась из Москвы подруга Марии Лика Мизинова. Ехала она вместе с Левитаном. А на пароходе из Серпухова познакомилась красавица Лика с молодым человеком – помещиком Былим-Колосовским. Рассказала ему, что едут на дачу к Чеховым, а дачу эту у железнодорожного моста он хорошо знал, все понял и правильно оценил положение: теснота для большой семьи будет страшная. И гостеприимный помещик распорядился по-своему: на следующий же день к даче подкатили две тройки, Былим-Колосовский приглашал к себе совершенно незнакомых ему людей.

Поехали, посмотрели, оказалось, что в часе езды у Колосовского великолепное имение Богимово со старинным барским домом, где останавливалась некогда Екатерина II проездом в Крым. Все комнаты огромных размеров. Были они так велики, что эхо повторяло сказанное в них. Гостиная с колоннами, зал с хорами, дивные липовые аллеи, речка, мельница, пруд. Антон Павлович тотчас снял верхний этаж этого дома и 17 мая уже из Богимова написал Лике Мизиновой, уехавшей в Москву, восторженное благодарственное письмо. Антон занимал в Богимове бывшую гостиную – громадную комнату с колоннами и с таким невероятных размеров диваном, что на нем можно было усадить рядком дюжину человек. На этом диване он спал. Каждое утро Антон Павлович поднимался чуть свет, часа в четыре утра, и, напившись кофе, усаживался за работу. Писал он не на письменном столе, а на подоконнике, то и дело поглядывая на парк и на подымавшийся за ним горизонт. Писал он свою повесть «Дуэль» и приводил в порядок сахалинские материалы, что действительно представляло собой каторжную работу. Занимался он, не отрываясь ни на минуту, до одиннадцати часов утра, после чего ходил в лес за грибами, ловил рыбу или расставлял верши.

В час дня все обедали, затем краткий отдых и часа в три дня Антон Павлович снова принимался за работу и не отрывался от нее до самого вечера. Вечером же начинались дебаты с зоологом В. А. Вагнером, живущем на нижнем этаже того же дома. Говорили о модном тогда вырождении, о праве сильного, об отборе и так далее. Эти дискуссии легли потом в основу философии фон Корена в «Дуэли». Интересно, что, побывав на Сахалине, Антон Павлович во время таких разговоров всегда держался того мнения, что сила духа в человеке всегда может победить в нем недостатки, полученные в наследственность. Считал, что возможно перевоспитание даже закоренелого преступника. Видимо, наблюдал это воочию на острове Сахалин. Вагнер же утверждал: раз имеется налицо вырождение, то кончено, возврата обратно нет, ибо природа не шутит.

Здесь, в Богимове, Антона Павловича посетил Суворин, приезжала из Сум Наталья Линтварева, но главной чеховской гостье – «прекрасной Лике» – так и не удалось к ним приехать. Это всех Чеховых очень огорчало. Ее здесь любили. Настроение было отличное, Чехов написал в Богимове очень много – несколько рассказов, написанных по сахалинским впечатлениям, и, главное, повесть «Дуэль». Отправляя рассказ «Бабы» Суворину, писатель пошутил: «Скучно писать из мужицкой жизни. Надо будет за генералов приняться».

«Дуэль» – это, конечно, не повесть о генералах, но произведение светлое. После Сахалина, после зрелищ бедствий человеческих описал он совсем другое – море, солнце, Кавказ, где есть, как и везде, люди слабые и порочные, быть может, на границе гибели моральной, но есть и доброта, улыбка. Чехов быстро, помногу писал «Дуэль». Но к концу он устал, ему стало казаться и длинно, и утомительно, и «напутал». Многое он переделывал, всю вещь переписал. Как всегда, в письмах отзывался о своей замечательной повести пренебрежительно.

Богимово. Усадьба Былим-Колосовского, где жил А. П. Чехов летом 1891 г.

29 июля Чехов пишет Суворину: «После Илии повеяло холодом. Пахнет осенью. А я люблю российскую осень. Что-то необыкновенно грустное, приветливое и красивое. Взял бы и улетел куда-нибудь вместе с журавлями». А 18 августа сообщает, что «Дуэль» завершена. Заканчивалось и богимовское лето близ Алексина, в близости прозрачной Оки, лесов и перелесков, полей тульско-калужских. Здесь надо отметить одну характерную черту Чехова – его вечное стремление к правдивости. И ненависть к лжи. Черта эта определяла собою характер всего его творчества. Об этом свидетельствовали все его книги, и в том числе повесть «Дуэль».

Очень разных людей описывает Антон Павлович в «Дуэли»: здесь и патриот, «заступник» России Самойленко, оправдывающий все российские слабости и неустройства; и молодой смешливый дьякон, который неожиданно спасает и Лаевского и его подругу. И главные герои – расслабленный Лаевский и целеустремленный фон Корен. И в конце повести, как всегда, у Чехова – не назидание и не вывод, но размышление. «Да, никто не знает настоящей правды…» – думал Лаевский, с тоскою глядя на беспокойное темное море. И в припадке покаяния говорит о себе, что вся его жизнь «ложь, ложь и ложь». Преодолев эту ложь, он утешает себя бодрой надеждой на неизбежное торжество справедливости. «Лодку бросает назад, – думал он, – делает она два шага вперед и шаг назад, но гребцы упрямы, машут неутомимо веслами и не боятся высоких волн. Лодка идет всё вперед и вперед, вот уж ее и не видно, а пройдет с полчаса, и гребцы ясно увидят пароходные огни, а через час будут уже у пароходного трапа. Так и в жизни… В поисках за правдой люди делают два шага вперед, шаг назад. Страдания, ошибки и скука жизни бросают их назад, но жажда правды и упрямая воля гонят вперед и вперед. И кто знает? Быть может, доплывут до настоящей правды…»

А о себе все напоминает недописанный «Сахалин», им тоже приходится заниматься. Этот труд он писал в 1891 году (и позже), книга упорно сидела в нем, создавалась трудно, но было чувство, что надо все кончить и доделать. Он все доделал. И не оставил мыслей и забот о Сахалине, стал хлопотать об устройстве на Сахалине библиотеки, и с Кони вместе, через Нарышкину, добрались до государыни, чтобы убедить ее устроить на Сахалине приют для детей поселенцев. Книга «Сахалин» впечатление произвела. Может быть, ее ровный, бесстрастный тон оказался для властей предержащих более убедителен, чем либеральные наскоки. Как бы то ни было, «Сахалин» вызвал сенаторскую ревизию каторги. Ссылку не отменили, но в быт ссыльных улучшения были внесены. Лишь после смерти Чехова нашелся авторитетный ученый, известный профессор М. А. Членов, который заявил в университетской газете, что «Остров Сахалин» в будущем, «когда у нас откроется столь необходимая нам кафедра этнографически-бытовой медицины, будет, конечно, служить образцом для произведений этого рода».

Кроме «Дуэли» второй крупной послесахалинской вещью была «Палата № 6». В ней, так же как и в «Дуэли», место действия не имеет никакого отношения к «каторжному» острову, и вместе с тем связь с ним несомненна. Изображение палаты умалишенных в повести удивительно близко к описаниям тюремных лазаретов в книге Чехова «Остров Сахалин».